Прощание Гурия

...Жизнь слишком опасна, чтобы жить и слишком прекрасна, чтобы умереть...


На смерть, что на солнце,
во все глаза не взглянешь.

Пословица



Часть 1. Зов небес

Гурию Йокопусу, учителю гимназии губернского города №, приснился необыкновенный сон. Во сне его дражайшая матушка, ушедшая в мир иной несколько лет назад, звала Гурия к себе на самые небеса.

 Она так красочно расписывала сыну свое теперешнее место пребывания, что тот только успевал сглатывать появившуюся от восторга тягучую слюну и ворочаться из стороны в сторону на своем продавленном холостяцком топчане, чтобы лучше представить себе природу и обитателей небес.

Правду сказать, со слов матушки получалось, что природа на небесах была так себе и напоминала провинциальный скверик с пыльными липами в августовскую жару, когда уже целый месяц как нет никаких дождей, и обыватели изнывают от жгучего зноя.

 У продавцов палаток давно в шкафах-холодильниках закончилось всякое пиво и остались одни стаканчики со скисшим фруктовым йогуртом между теплыми бутылками газированного кваса.

Слушая матушку, Гурий напряг все свое воображение: обитатели небес были куда живописнее гуляк в родном парке культуры и отдыха, но и на них лежала печать летней дремоты и зноя. Он хотел спросить матушку о смене времен года на небесах, о весенних паводках, засухе, но сразу не посмел, а потом было поздно и как-то неловко.

Пока он раздумывал, матушка успела ему шепнуть, что все они, голубчики, здесь, на небе. Кого она имела в виду: не понять.

 Все – это кто? То ли их общие знакомые, то ли родственники, а может всякие знаменитости – поди-ка ты, догадайся. Гурий так бы и не понял, если бы за спиной матери не мелькнула физиономия покойного зятя.

Ох, и грешник был усопший: кого он только в жизни не водил, прости господи, за нос, на ком только за свою земную карьеру сладко не выспался, каких только дел не нафордыбачил по части обмена имуществом и всяких других светских мероприятий. Духовных подвигов за Малибердой – такова была фамилия зятя – не значилось.

Но Гурий хорошо знал о том, какой ловкач был покойный по части взяток и блата. Наверное, он и на небе знал, кому и как надо давать на лапу. Но ведь на небесах, по определению, все поголовно должны быть истыми праведниками: сами не брать и других удерживать от дурных поступков.

А если берут и других не удерживают, если вход у них там никому не заказан, то есть, открыт, тогда как? Какие же это небеса? Скорее проходной двор. – Срамные мысли помимо воли лезли в бедную голову Гурия.

Матушка возразила ему. Она сказала, что с земли после смерти на небеса сначала все перебираются. Потом они вместе долго ждут Суда Божьего, потому, как и в небесной канцелярии есть свои бюрократы, во-первых.

 Списки ангелы-чиновники могут заветировать либо перепутать, могут потерять или просто уронить обратно на грешную землю – как это недавно случилось с одним замечательным праведником, во-вторых. Старичок тот при жизни был уже древний и тихий, а как умер, так и вовсе размяк, оробел.

 Такой скромняга сделался, что даже свое законное место в очереди на Суд Божий не мог никак отстоять. Какие-то бойкие ребята с бритыми головами на бычьих шеях и мобильниками в ловких руках оттеснили его чуть ли не в самый конец длинной очереди.

Он в суматохе потерял судебную повестку, а ту ветром снесло на землю - прямо в музей Правосудия. Так, земные музейщики - пресс-атташе небесные все пронюхали - не хотели ни за что отдавать этот редчайший для них раритет.

Даже вмешательство апостола Павла по небесной дипломатической линии понадобилось. Взамен пришлось одного из грешников пропустить на небо без всякой очереди. «Он на земле в последнее время, - сказала матушка, - очень важный пост то ли в Государственной думе, то ли в Генеральной прокуратуре занимал».

 - Мама, - возмутился Гурий, - разве мог Господь такое допустить?
 - Он и не допускал, - просто ответила мать: - Ему, Господу, нет никакого дела касательно стадии досудебного производства.

 - Не может такого быть, мама! Как же Господу нет никакого дела? Он каждого из нас видит насквозь. Мы не успеем родиться, а Господь уже уготовил судьбу нашу, не успеем подумать, а Всевышнему помыслы наши уже известны. Разве не так?

 - Так, Гурий, так. Но ты вот хоть раз задумывался над тем, как же все - таки Господь при всем при этом допускает дурные поступки людей, почему не удерживает насильника от глумления над слабой и беззащитной жертвой, почему невинных младенцев так рано забирает к себе, оставляя отпетых злодеев долго и нудно жить припеваючи?

 - Ма, но души невинных-то сразу в рай попадают.
 - Согласна. Попадают. Через ту же очередь, помнишь? – Гурий кивает. - Но почему, сынок, добро наше так густо присолено злом, почему на земле так часто не находится должной управы на негодяев, которые процветают за счет великомучеников? Тысячи почему.
 - Это испытание нам Господь посылает.

 - Конечно, сынок, посылает. И не только посылает, но и дает нам шанс страданиями нашими очиститься от тяжких грехов наших. И чем больше Господь нас любит, тем больше посылает испытаний – одно сильнее другого. Пройдя через них, человек в награду получает, как это ни странно звучит, полную независимость от Бога.

 Избранным Иисус Христос предоставляет всю свободу действий. Он выпускает их на волю, отпускает от себя, избавляя от всякой опеки и Благодати: «Паситесь овечки, отныне не надеясь на своего пастыря, и да будут вам пастырем и наградою помыслы и дела ваши».

 - Ты хочешь сказать, что Господь, - у меня язык не поворачивается, - Господь умывает руки при этом? Отворачивает Око Господне от грешников на их пути в Царствие Небесное? Но этого не может быть, это выше моего и во-о-об-ще-е-е всякого человеческого понимания. Не ве-ерю, я тебе не ве-ерю! – Во всю силу легких возмущается Гурий.

 - Сынок, я ближе к Господу. Доверься мне.

 - Какие же это помощники, если они обманывают самого Господа? Скажи…
 - Сынок, не будь так наивен, ведь в небесную канцелярию набирают добровольцев все из той же судебной очереди. Попробуй их распознать, когда они все такие похожие в своей задумчивости стоят у Божиих врат и прячут глаза от всякого настороженного взгляда.

 - А экзамены-то квалификационные они там сдают, а стаж юридической работы у них проверяется, а взносы они платят, а на предмет аморалки ангелы-приставы их просеивают, а присягу они…

 - Сынок! – прервала Гурия мать. – Ох и наивным же я тебя воспитала! Надо смириться.
 - Но это возмутительно! – кричит матери сам не свой Гурий Йокопус.

 - Согласна с тобой, сын, но и здесь, во – первых, нравы людей о - ой как не скоро меняются к лучшему. Во – вторых, здесь, как сейчас по всей матушке России, никто не занимается ничьим воспитанием.… Здесь не принято читать мораль и заниматься нравоучениями.

 - Как? – Вопрос удивленного Гурия взвивается выше небес.
 - Посуди сам, сынок. Стоят – то в очереди люди известные да именитые…
 - Но ты же говорила, что все стоят!

 - Все, конечно все. Кто ближе к апостольской кафедре, кто – дальше. Но я и о другом говорила, что порядками у нас здесь заправляют те же люди из очереди. Они и придумали льготную очередь для блатных душ. А все, - матушка задумывается, - они и есть все, то есть те, кто безропотно отправляется в общую очередь.

Гурий в замешательстве. Это ж надо – блатные души! Он молчит. Молчит с такой отрешенностью, что пугает матушку.

 - Сынок! Гурий! – зовет мать. – Не принимай этих откровений так близко к сердцу. Ты только подумай: чего люди больше всего боятся перед уходом сюда? Неизвестности? Вот именно. Это незнание и страшит их больше всего. А ты теперь знаешь, что и на небесах, слава тебе, Господи! – мать крестится, - порядки такие же, как и дома на земле.

Привыкать не надо. Только судебную повестку прижимай поближе к груди, чтобы на землю не улетела и все будет в порядке. А с какими интересными персонами в очереди можно познакомиться. Вот тут на днях мне довелось с самим Бальтасаром Грацианом побеседовать. Умнейший кавалер, скажу я тебе, сынок! Оракул и только. Знаешь, что я подумала после разговора с ним?

 - Скажи. – Гурий весь внимание. Он любит всякие умные рассуждения.

 - Все мудрецы и пророки извечно – сколько мир стоит – боролись за влияние на человека и не просто за влияние, но за духовную власть над ним.
 - Матушка, это же не ново!

 - Не ново, я согласна, но как значительно до сих пор. Ты только послушай, что он, Бальтасар этот, говорит о человеческих недостатках: «От изъянов духовных или телесных редко кто из смертных свободен, но люди их часто лелеют, когда от них можно легко освободиться.

 Даже самый малый изъян у человека портит букет достоинств: как часто довольно и маленького облачка, чтобы затмить большое солнце. Надо научиться свои недостатки обращать в преимущество.

Так, великий Юлий Цезарь скрывал свою раннюю плешь на голове лавровым венком триумфатора и был победителем над победителями, все сильные мира ему поклонялись…». – Матушка замолкает. После некоторого молчания: - И ты бы мог, сынок. И тебе бы могли…

 - Что я мог? – переспрашивает Гурий.

 - Этот венок…, - матушка запинается, - мог бы себе на голову…
 - Нет, матушка, что ты! У меня и плеши-то почти нет. – Потом задумывается. - Что ты! У меня другое…

 - Учить и наставлять неразумных? Этих сопливых и неблагодарных?
 - Да, маменька! Да! Тем я и живу…

 - Но это призвание земное, поверь, сынок. А вот на небесах, поднабравшись мудрости из первых рук, от самих мудрецов, ты бы смог о-о-че-ень многое сотворить… - Матушка с удовольствием растягивает слова. – Во благо для других. Как ты всегда мечтал.

 - Но для этого я должен… Я должен… - Гурий бледнеет, не решаясь закончить фразу…
Проснулся Гурий не от странного сна, а оттого, что его спальня окнами выходила прямо на восток. Первые лучи восходящего солнца сразу же упирались в тонкие веки школьного учителя и будили его ни свет ни заря.

 Надо было вставать и раздумывать о дне насущном. Но тут вспомнился тяжелый сон. Хорошее настроение сразу улетучилось. «А что, собственно, произошло с ним? Это всего лишь сон и не больше того, - успокоил сам себя Гурий. - Во все сны верить, так и жить не надо. Но тут.… Сама матушка приходила за ним.… Зачем?»

Гурий подумал. Отдохнул и еще раз подумал, то есть вышло так, что он два раза подумал. Этого вполне хватило для паники.

 Ох! Не зря такой сон приснился. Ох, не зря!… Подумал в третий раз и решил, что пришла пора, и выбора нет: ему надо заранее со всем дорогим на этом свете обстоятельно и навсегда проститься.

Проститься так, как будто этого у него уже ни с чем и ни с кем в этой жизни никогда не будет. То есть он, Гурий, никогда и ни при каких обстоятельствах не будет спешить выполнить школьную программу, не будет иметь никаких маленьких радостей, не будет прощаться с жизнью, так как и самой жизни у него уже не станет.

 А там будь, что будет… Смерть ли, переход ли в другое состояние. … Этого из ушедших никто никому и никогда не рассказывал.

 То ли по той причине, что оттуда еще никто и никогда не возвращался, то ли по причине того, что просто не хотел…. А может, это ему запретили свыше. Кто знает? - Гурий не знал.


Часть 2. Прощание Гурия


Гурий встал. Выполнил все будничные утренние формальности и вышел на улицу прощаться.…. Булыжник на мостовой безразлично относился к шагам человека.

 Воробьи прыгали по лужам и тоже не проявляли к нему интереса. Их больше интересовали какие-то толстенькие насекомые по краям луж. Солнце то выходило, то пряталось за фиолетовые облака и никоим образом не выделяло Йокопуса из толпы, равно светя каждому своим ржавым золотом.

На улице никто не обращал внимания на учителя. Все люди торопились по разным неотложным делам и даже не догадывались о разверзшейся внутри Гурия Йокопуса бездне.

Прошло совсем немного времени и Гурий понял, что прощаться – то было не с чем и не с кем. Он бы и попрощался, но этого никому не нужно было. Ну, нисколечко. Вздохнул громко: «Ой, да!»

«Господи! – взмолился Гурий, - а я то думал, что будет очень тяжело прощаться. На самом деле это не так. Никому нет до меня дела. Никому я не нужен. Выходит и мне – никто. Раз так, то и ухода никто не заметит. И я не почувствую разницы» - Гурий замолк.

Земля и небо были безразличны к прощанию Гурия. Он прислушался. Все на свете белом естественные процессы проходили вполне обыкновенно: дождь капал сверху на мостовую, болото в канавах за городскими окраинами хрюкало снизу, а сердце постукивало внутри его тщедушного учительского тела.

Гурий вспомнил, как сегодня в одном из подземных переходов на стареньком баяне играл не очень старый человек, но с весьма печальным и каким-то уж очень стариковским взглядом подстреленного лося.

 Он играл как – то особенно и закидывал при этом к бледному свету фонарей свою жиденькую бородку. Знамо дело, что он хотел, прежде всего, накормить семью, но не хлебом единым жил человек. Одним пайком нельзя было объяснить неистовые движения его беспокойных рук под суматошные вопли старого, растерзанного баяна.

Гурий смотрел на мир. Слезы одиночества душили его. Душили просто так, на первый взгляд, без всякой причины.

Даже нелепо было искать причину среди событий последнего времени. Разве можно было страдать из-за какого-то глупого пингвина – завхоза, набивавшего свою личную мошну имуществом еще более глупых пингвинов – школяров, тащивших тому продукты, припасенные для себя на долгую северную зиму.

 Глупо было вдвойне, так как завхоз был большой, толстый и сытый. Ему надо было много пищи, а та, которая к нему попадала, очень быстро переваривалась и пропадала в отхожих местах образовательного учреждения. Просторный желудок завхоза, как всякий злодей, не помнил прежнего добра.

 У завхоза были высокие покровители - бакланы и они тоже очень хотели с некоторым артистизмом сытно питаться и делать некоторые подскоки к небу.

 Нажравшись малоуглеводной, но калорийной пищи, бакланы разбегались по длинной ковровой дорожке родных учреждений и очень изящно взмывали к небу. В это мгновение они казались сказочными фавнами или вальяжными павлинами, женатыми на заморских принцессах или вдовах президентов, торгующих именными брэндами своих покойных мужей. Даже думать о них плохо не хотелось. Но вот отчаянные бакланы приближались к солнцу.

 Через мгновение их опаленные крылышки и шкурки оказывались у ног худощавого и некрылатого Гурия, стоявшего у классной доски в своем старом мундирчике со следами мела и кофейных пятен на потертых лацканах.

«Горят, - думал испуганный Гурий, - так им и надо, сукиным детям». Проходило время и Гурий снова восхищался бакланами.

На него бакланы не обращали никакого внимания и только поцокивали острыми коготочками по мягкой коже начальственных кресел при всяком приближении Гурия Йокопуса, который скоро к этому привык и тоже стал при каждой возможности разбегаться по густому ворсу ковровых дорожек и вместе с бакланами подлетывать к небу.

 В одних случаях это сразу удавалось, а в других все попытки уже заранее были обречены на неудачу. Такое непостоянство очень раздражало Гурия, но протесты старого учителя день ото дня оставались безо всякого внимания школьной общественности. Рядом молчал совет маленького трудового коллектива. Где-то подальше безмолвствовали большие массы народа.

Ой, да!

Мир не хотел прощаться с Гурием. Не хотел по одной простой причине: миру наплевать было на самого Гурия и на то, что окружало Гурия и таких как Гурий Йокопус. Открытого свинства по отношению к себе учитель не ожидал. Надо было сосредоточиться, подумать и только потом сделать выводы.

Но времени на раздумье оставалось все меньше и меньше. И вот настал час, когда времени у него вообще не осталось.

Гурий понял, что затянувшийся поединок с летучими жирными бакланами во всех раундах он проиграл вчистую. Теперь ему не надо будет прощаться с миром, а с ним попрощаются уполномоченные на то органы и только в том случае, если сочтут необходимым или найдут в служебной инструкции строгие на то указания.

Гурий сделал важный вывод: проигрывать надо было уметь. Он безропотно преклонил свою буйную голову перед судьбою. Казалось, что сгущались сумерки здравого смысла. Небо затягивало тучами.

Учительскую голову разрывали на части приступы мигрени, словно в жизни провинциального педагога наступал момент истины…

Гурий шел по пыльному тротуару. Но ему казалось, что этот тротуар сам верхом ехал на нем и пришпоривал под бока. Торопил неведомо куда. Мелкие камешки, фантики от конфет, крышки от пивных бутылок сыпались Йокопусу за шиворот и не давали сосредоточиться на главном – на исходе.
 Чем дальше он шел и больше пялил глаза по сторонам то на яркие витрины, то на веселых девиц с голыми, пухлыми коленками, то на свои стоптанные ботинки, тем у него все вернее и вернее пропадал интерес к цели своей прогулки.

 Главное постепенно становилось второстепенным и отодвигалось далеко на второй план. Повседневное вывертывалось из-под стоптанных каблуков и просилось на авансцену жизни в виде заурядного голода. Так и взаправду, что помешает человеку перекусить перед самым главным моментом в жизни? Просто поесть и попить.

Абсолютно нет таких сил, чтобы помешать голодному в этой малой физиологической надобности. Но ведь стоит только чуть-чуть уступить земным желаниям и ты уже их раб. Посты не даром высветляют человека и возносят над прахом.

В голоде мирском и аскезе плотской человек воспаряет над бренным телом и фь-ю-и-ить к самым макушкам деревьев, словно воробей какой-то. А он, Гурий, сможет ли так на деле или это только игра его больного воображения и кто это там ему в самый затылок дышит?

Гурий резко повернулся, но сзади никого не было, если не считать неопрятного бродяжки в хромовых офицерских сапогах, рваном трико и рубахе с оторванными рукавами, надетой на давно немытое тело.

На своей тщедушной горбушке мужчина тащил заплатанный рюкзак, который был явно непосильной для него ношей. Они встретились глазами. Что-то оборвалось внутри Гурия.

Он хотел обойти встречного, от которого дурно пахло неухоженным телом, и почти уже обошел, как в какое-то мгновение ощутил на своей спине тяжесть.

 Кожа его вся разом зачесалась, и резко заныл прихваченный застарелым простатитом мочевой пузырь. Он даже не сразу понял, что ослеп на правый глаз и почему-то правым боком все время натыкается на ворчливых прохожих.
 
Им овладели непонятные желания затерьячить или употребить баян с барбитурой . Оттянуться. Пойти на ближний торчак поханыжить милостыню, а потом напехтериться хлебова и сесть на теплый якорь у соборной карусели. Сидеть и бросать косяки на других богомолов и проходняков . Здорово!… Что это? Откуда у него такой жаргон?

Носки бывших в употреблении офицерских сапог направляют и сопровождают каждый его шаг.

Куда он поставит ногу – туда и сапог. Он быстрее шагает и сапоги ускоряют движение.

 Он стоит и сапоги стоят… Гурий оробел. Посмотрел на свое отражение в весенней луже. Подумал и оробел еще больше.

 Он никогда не верил ни в какие реинкарнации. Не верил бы и до сих пор, если бы не испытал все это на своей шкуре, которая сейчас так сильно зудела то ли от блох, то ли пошла струпьями от неухоженности и болезней.

Но он теперь был как бы уже и не Гурий Йокопус, а другой человек – тот, который ему повстречался пару минут назад и чья физиономия отражалась в луже.

 Тот, другой, унес душу учителя в оболочке бродяжки, а бродяжка улетучился в облике Йокопуса.


Часть 3. Реинкарнация

Так неожиданно для учителя настала новая жизнь. Про Гурия он стал постепенно забывать и теперь жил в подвале одной старой панельной пятиэтажки. Там было слегка сыро, но тепло. Крысы почти не донимали его, наверное, из-за обилия бродячих кошек. С ним жили еще двое таких же обездоленных бомжей – отставной прокурор по имени Карп и бывший солист оперного театра Ираклий.

Прокурор доставал Гурия воспоминаниями о прошлой жизни. Как он выступал на громких процессах в качестве государственного обвинителя, какого жару задавал чиновникам и злодеям. Как…

 «Вот и дозадавался! – радовался неизвестно чему солист Ираклий. – Теперь тебе задают, Карпиниус! Скромнее бы себя вел и не тронули, обличитель ты наш государственный!» Карп не обижался. Он понимал, что Ираклий говорит не со зла, что артистическая богема изрядно подпортила ему нервишки и отучила от хороших манер.

К тому же они перед сном развлекались дружескими подколками и каждый раз кто-то должен был рассказывать какую-нибудь историю из своей жизни. Истории были иногда забавные, а чаще - грустные.

На этот раз они поужинали густым бульоном из свежих костей с остатками мяса – кто-то щедро отвалил на мусорку говяжьи мосалыжки, небрежно срезав крупные куски мяса. Побаловались чайком с апельсиновыми корками.

Карп расщедрился и угостил всех сигаретами из старых запасов. В добром умиротворении все приготовились слушать байку из прошлого. На этот раз настала очередь Гурия, то есть не Гурия, а Кривого – так звали новую оболочку Гурия.

Гурий, а в миру Кривой, уже успел изучить нравы своих корешей и знал, что им больше всего нравится слушать о людях и событиях той жизни, о которой они уже стали постепенно забывать.

 И чтобы это было обязательно приукрашено и романтично. И не важно, что вымысел. Пусть только красиво будет. Вот только не знал ничего бывший Гурий о прежней жизни своей оболочки. Он мог припомнить только учительскую биографию.

О ней и стал рассказывать. Как проверял тетрадки с контрольными работами, как дежурил на школьных дискотеках, как проводил открытые уроки для чиновников из гороно, как водил ребятишек на выставки живописи и прочую культурную обязаловку.

 Вспомнил, как однажды утром одну десятиклассницу нашли мертвой под окнами школы: то ли сбросили, то ли сама прыгнула с крыши пятиэтажки.

Та девочка в школе была на хорошем счету. Из учителей никто не знал о ее пьющей матери-оторве, о сукином сыне – отчиме и прочих «прелестях» бытовой грязи, с которой девочка боролась и не смогла победить.

Да и боролась ли? Разве борются с тем, чем живут, разве кусают руку дающую, разве мать родную ставят по другую сторону баррикады, даже если мать та пропойца последняя и готова пропить свое дитя в компании таких же забулдыг синюшных. Она и падшая, она и грешная, она и никчемная для чужих, но какая – никакая, а мать все же для девчонки была.

Была да сплыла, как и все остальное для этого человечка, так рано и по своей ли воле расставшегося с жизнью. Никто этого не знал. Следователи из первого городского отдела милиции возбудили уголовное дело, что-то там расследовали, ходили по квартирам, задавали вопросы, занося ответы в свои бумаги.

 Потом вежливо прощались, садились в уазик и пропадали за поворотом, так ничего и не расследовав. Бывалые люди говорили, что у милиции верный «глухарь» и нечего ждать открытий по этому поводу. Подобной, мол, бытовухой милиционеры загружены с головы до пят и не успевают ездить на вызова. Постепенно население успокоилось.

 В школе провели положенные в таких случаях профилактические мероприятия, перепроверили списки малообеспеченных и неблагополучных семей. Выборочно обошли «зоны риска», отрапортовали по начальству и тоже успокоились. Истина уже никого не интересовала.

Девочку пожалели, но скоро забыли, как многое забывается в этом мире. Один Гурий продолжал ходить по всяким инстанциям, но скоро и он понял, что его старания бесполезны. Ничего не значила для чиновников гибель школьницы: одной больше - одной меньше.

 Эка невидаль, нарожают еще! В одном высоком кабинете ему сказали, что дело закрыто из-за отсутствия состава преступления… «И вообще, гражданин Гурий, у нас есть, кому заниматься ювенальной юстицией, что вы не в свое дело нос суете?»…

 - Во, чешет! Вроде взаправду. Как думаешь, Карпиниус? Выведи своей дедукцией нашего орелика Кривого на чистую воду, - противно, по-поросячьи захрюкал Ираклий.

 - Кривой, ты не заболел? – Карп удивленно развел руками. - Где ты поднабрался таких криминальных историй? Ты в школе работал?

 - Кривой – учитель! Вот насмешил, мамочки мои! Насмешил! – Ираклий не мог сдержать проявления эмоций. – Тебя случайно по башке сегодня не били, Макаренков ты наш, разлюбезный Ушинский? – Ираклий когда-то целых два курса местного педа закончил.

 - Артист, не порти концерта. – Прокурору давно хотелось послушать интеллигентного человека. И если Кривой так красиво привирает, то почему бы его и не послушать.

 - Но это же подозрительно. Утром – синяк. Вечером – учитель. Что – то с ним не того! – Солист покрутил грязным указательным пальцем левой руки у виска. – Крыша поехала! Он тихо так ночью нас с тобою покрошит как капусту. Гнать его надо, Карп! Чуют мои косточки перемену погоды.

Прокурор поочередно и внимательно посмотрел сначала на Гурия, то есть Кривого, потом на Ираклия. Солист только покачал головою.

Кривой–Гурий молчал. Веко у него над несуществующим правым глазом задергалось вверх-вниз. Он понял, что попался и надо бы новым приятелям рассказать всю правду.

Поведать миру, как ему приснилась матушка. Как они поговорили. Как она его звала к себе. Как он не хотел. Как потом он пошел со всем прощаться и встретил Кривого, то есть того, бывшего Кривого, как проник в его оболочку. Как Кривой, то есть Гурий проник в обличье Кривого и теперь сидит с ними в подвале.

 Поверят ли? Да и кто они такие, чтобы сомневаться в нем и почему он должен перед ними отчет держать. А если они спросят про настоящего Кривого и что с ним стало? Он и сам не знает, а они не поверят и подумают, что убил.

Но ведь он, Гурий, сидит перед ними в обличье Кривого, а где тогда Кривой в обличье Гурия. Неужели там? Вот так матушка: добилась таки своего.

Ираклий недобро блестел в темноте обкуренными глазами.

 - Давайте спать! Утро вечера мудренее! – рассудил за всех мудрый Карп.

Приятели согласились и стали поудобней устраиваться на своих постелях, похожих на те комки из шерстинок, обрывок замусоленных бумаг и мазутных веревочек, из которых мыши и крысы свивают себе на зиму такие уютные и так резко пахнущие мочой гнездышки.

 Но очевидное сходство с крысиной обителью, скопище кровососущих насекомых, писк и шорохи армии грызунов не беспокоили обитателей подвальных трущоб.

В сон они погружались легко, быстро и без всякого снотворного – как падали в горную пропасть. Падение переходило в крепкий сон.



Часть 4. Последняя схватка


Сны! О, эти сны! Это было, пожалуй, единственное, что еще перебрасывало мостик к прошлой жизни. Наши приятели любили смотреть свои сны, а потом долго – долго не хотели просыпаться и уходить из мира грез и воспоминаний.

Ираклию, вы не поверите, никогда не снилась сцена оперного театра, в котором он протрудился всю свою сознательную жизнь. Кого он там только не играл – да глупости все это: никто его добрым словом потом и не вспомнил.

Какого-то Хераскова очень славили, а о нем, славе русского классического искусства, после второго же протокола о мелком хулиганстве забыли, ну ни бэ ли это на самом деле? А как он пел в майские дни своего вдохновения, как он рвал на части оперу самого Глинки.

А, может, Глинка и опер не писал, но как это было красиво: от вдохновенного пения Ираклия синкопы юных хористок взлетали под самый потолок храма искусств.

На мажоре, при соединении большой терции с малой, длинные атласные юбки певичек хлестало неожиданным ветром. Подолы юбок пузырились красным колоколом, дразня воображение маэстро. Алая краска куража не сходила с девичьих щек и малиновым вареньем падала на сахарные подбородки хористочек.

Волны либретто, минуя торжественные театральные своды, уносились прямо к небесам.

Ираклий не просто пел, а измученно стонал. Его глотка источала не звуки, а пламя - неудержимое, пульсирующее и уже не подвластное человеку. Бомонд, представленный публикой ближних рядов кресел, начинал биться в конвульсиях и, словно тетерева на току, глох, не различая даже самые громкие ноты.

Задние ряды бомонда готовились к близкой панихиде, закатывали глаза и увлажняли щеки мокрыми полосками соленых слез…

Но сегодня ничего такого Ираклию не снилось. Снилась пьяная ночь в скором поезде «Москва – Адлер» в августе давно минувшего года. Они тогда всей труппой оперного театра ехали на гастроли. Выпили много хорошего вина. Побили стекла в тамбуре.

Они сильно выражались на фоне проносившихся за окном колючих акаций, подсвеченных бледным светом южной луны, похожей на переспевшую сморщенную дыню.

 Ушлые менты из ЛУВДТ (линейного отдела), сопровождавшие поездной состав, очень обрадовались такому случаю. Составили протоколы и важными гусаками ходили по вагонам между народных и заслуженных артистов. Они понимали, что каждый их шаг влево или вправо мог стоить им лица, а то и карьеры. Поезд принадлежал Северо-Кавказской железной дороге, поэтому ссадили артистов в городе Ростове – на – Дону.

 Встретили их хорошо. Не бранили вовсе, а вручили каждому цветы в серебристых кульках. Повезли куда-то на венгерских икарусах. Думали - в каталажку, а оказалось – в профилакторий железнодорожников на левом берегу Дона.

В профилактории их встретили духовым оркестром пожарной команды. Днем они валялись томными камбалами на разогретом, белейшем речном песке, а вечерами гулеванили в прибрежных ресторанчиках-поплавках, стилизованных под казачьи куреня с камышовыми крышами и по - очереди исполняли свои концертные номера для местной знати – отрабатывали донское гостеприимство.

Дальше сон Ираклия размывался как порошок на горчичнике, опущенном в горячую воду. Мелькали какие-то темно-синие обрывки донской волны с жадными чайками на поверхности.

 Плясали всполохи ночных фонарей и пятна розовых жующих и веселящихся лиц, с каждым приближением становящихся все мельче и мельче.

Ираклий пытался петь, но из широко раскрытого рта не исходило ни одной ноты. Он хотел уйти с маленького ресторанного подиума, но ноги не слушались и не двигались с места, словно кто-то прибил их к полу.

Он порывался жестами объяснить оркестру свое состояние, но руки не подчинялись ему. Ужасом наполнилось сердце Ираклия, учащая пульс и перекрывая дыхание….

Далее пошли и вовсе странные кадры, на которых его со всеми подобающими церемониями пышно хоронили в дорогом гробу, опуская в широкую траншею, щедро отрытую словно для братской могилы целого багдадского квартала, а сверху заваливали тяжелой бетонной плитой покрытия взлетно-посадочной полосы. Но что они делают, ведь он еще жив!

«Я – живой!» – кричит в гробу солист. Никто не приходит на помощь и только слышно как комья глины шлепаются ему на грудь. Лишь эхом отдается в подвальчике: «Во-ой, во-ой, во-ой!». Ираклий, весь покрытый липким потом, просыпается. И вовремя: жирная и самая смелая крыса уже взобралась на грудь солиста и вынюхивает пахучие и мягкие места человеческого тела.

 «Кыш, проклятая!» - кричит Ираклий, брезгливо сбрасывая с себя настырное животное.
 - Ты там чего, Ирокез? – просыпается чуткий Карп.

Ираклий лежит с открытыми глазами и ничего не понимает: где он и что с ним происходит.
Карп матерится. Поворачивается на другой бок и снова засыпает. У него во сне в самом разгаре уголовный процесс. Идет стадия судебного разбирательства.

 Уже допросили потерпевших и свидетелей со стороны обвинения и защиты, тщательно и полно исследовали вещественные и иные доказательства, заслушали и допросили экспертов, специалистов и подсудимого.

 Осмотрели местность и помещения. Провели освидетельствование и следственный эксперимент на месте преступления. Огласили протоколы следственных действий и другие документы уголовного дела.

 Все так ладненько укладывалось в рамки обвинительного заключения, что Карпу захотелось сделать что-то неофициальное. Например, ущипнуть за пышную попку молоденькую секретаршу или отвалить комплимент носастой судье за ее четкие действия по управлению судебным заседанием.

Но служебное положение прокурора обязывало сдерживать свои чувства и блюсти строгие правила судопроизводства, чинно соблюдая авторитет государственного обвинителя.

Наступала очередь для прений сторон. Вот тут Карп и должен показать свой высокий класс. Проанализировать, структурировать и отточить еще раз формулу обвинения, увязав с судебным следствием и так выдать, что у суда, - да что там суда! – у самого обвиняемого не должно остаться никакого сомнения по поводу обвинения.

Даже известный защитник не сразу сможет придти в себя от ясности, убедительности аргументов и убийственной доказательности и обоснованности обвинительного заключения, оглашенного многоопытным Карпом.

 «Виновен!» - обреченно согласится защита.

«Виновен!» - признается сам обвиняемый.

«Виновен!» - резюмирует суд и удалится в совещательную комнату. И еще долго-долго, даже после осуждения Карпа за вымогательство взятки в крупном размере, под сводами храма правосудия будет отдаваться эхом: «Ове-ен, ове-ен, ове-ен…».

 Карп в этом месте не собирается просыпаться и только поудобнее укладывается, доводя свой храп до восьмого тона в диатонической гамме, отпугивая хвостастых ларисок от вкусной шерсти своей поношенной прокурорской шинели.

Сон к радости Кривого - Гурия продолжается с прерванного накануне места.

Матушка вновь настойчиво призывает сына принять важное решение. Он что-то спрашивает у нее про Кривого – не стоит ли в его, Гурия, обличье и сюртучке человек в очереди на небесах. Матушка не отвечает.

 Возможно, она относит это к сонному бреду. Тогда остается шанс, что она еще не обнаружила самозванца Гурия – у них там такой бардак с очередью – и не перепутает того Гурия с настоящим Гурием, который сейчас как бы уже и не Гурий.

У Кривого – Гурия начинается самое настоящее раздвоение. Он хочет дать согласие на овладение небесной премудростью, но ему слегка не по себе от мысли, что при этом он должен последовать за настоящим Кривым и толкаться в длинной очереди в чужом обличье.

 Пусть в виде души, а если их все-таки с Кривым перепутают, а у того, судя по всему, не той очереди номер. Что тогда? Спровадят в другую очередь или…

 - Вот именно, - хладнокровно соглашается матушка. – Спровадят… Чего тут такого? А о чем это ты, сынок?
Гурий не отвечает. Вскинув брови, морщит свой воображаемый просторный лоб.

 Как ему хотелось бы точно так же мудрствовать и властвовать, но не на райских небесах, а на грешной земле. Он любит, точнее – любил, свою покойную маменьку, но не до такой же степени, чтобы до поры, до срока и времени, пусть даже непутевой своей жизни отправляться на холодные небеса. Да и место его уже может быть занято Кривым.

 - Не хо – очу! – решившись, кричит Гурий так громко, что слышно на земле и на небе.

 - Сынок, ты помнишь про лавровый венок триумфатора? – не унимается мать или кто-то, выдающий себя за матушку Гурия. – Разве ты не мечтал когда-то быть повенчанным со славой?
 - Но не такой же ценою, мама!

 - Ты меняешь венок триумфатора на участь бомжа? – мать показывает оголенной до самых предплечий, с длинными накладными ногтями на тонких пальцах рукой в сторону грешной земли, где в затхлом подвале пятиэтажки храпят отставной прокурор Карп и бывший солист оперного театра Ираклий. – Думаешь здесь отсидеться?

Гурий Йокопус, он же Кривой, кивает: - Да.
 - Ты уверен, что так тебе будет лучше, сынок?

 - Уверен, - твердо отвечает Гурий. Его начинает колотить от возбуждения. Но он не уступает. Пусть даже в шкуре нищего, бездомного, одинокого, всеми отверженного, уже не говоря о лавровом венке Цезаря, он останется жить в трубах канализаций. Лучше быть живой дворняжкой, чем дохлым львом.

 - На том и порешим! – После некоторого молчания Гурий спрашивает: «А мать ли ты мне?»

 - Ты подумай, - словно не слыша вопроса, искушает женщина или кто-то в обличии женщины – Подумай. Прикинь все шансы за и против, а потом ответишь мне. Я тебя не тороплю, Гу-р-рий! Но знай, такое дважды не предлагают.

       Ее голос звучит искушающе тягуче и вкрадчиво, но вместе с тем и жестко, уже мало напоминая привычный материнский.

- И прикидывать не желаю! – рыдает Гурий, сбитый с толку жестокостью матери или женщины, так похожей на его покойную мать…

 - Сынок, - как-то вяло, без прежнего огонька в голосе продолжает настаивать на своем женщина, - ты завтра проснешься и что?

 Что и кто тебя окружают сейчас: голодуха, мокруха и бытовуха. Пингвины - школяры и бакланы - олигархи, городовые и дружки твои психи-неудачники вечные. Синяки, одним словом.

Сзади у тебя – не густо, впереди – пусто, а сейчас – просто стыд и срам. Ты там, у них, павлинов и фавнов, лишний. Ты уже достиг дна. Ты – на самом низу. Ниже – некуда. У тебя даже личность сперли.

 - Ты откуда знаешь, - удивляется Гурий.

 - Ангелы доложили.

 - Я еще покажу, я покажу, - упирается Гурий. – Я всем покажу!

 - Ничего ты не покажешь. Тебе могут показать. Спроси у Карпа. Он много надзирал законность и что, сам втюхался. Или Иннокентия взять. Музе преданно служил, а об него ноги вытерли и не поморщились. – Помолчав, как гвоздь вколачивает: - Нет правды на земле!
 - Но нет ее и выше? – подыгрывает Гурий.

 - Не богохульствуй, Гурий… Иди к нам, и-и-д-и-и-и-и… Мы тебя обмоем и женим. Повенчаем… - воркует обольстительница.

 - Вы повенчаете, - хныкает Гурий. – Только вот с кем или чем?

 - По высшему разряду, - подтверждает мать, игнорируя вторую часть вопроса.
 - Но я же скоро лысый стану…
 - А мы тебе веночек на головку.

 - Терновый? Зачем?
 - Лавровый, лавровый, овый, вый, ый, й. Вот ты и обратишь свои недостатки в достоинства, - тихо, но настойчиво с распевом и подвыванием произносит женский голос, - поспеши, касатик, а то к пасхе очередь перекроют.

Кривой - Гурий думает. Не сразу соглашается.

 Остатки учителя Гурия в бродяжке Кривом вступают в острое противоречие с моралью бастарда, которому после стольких унижений очень хочется наконец-то, пусть и такой тяжелой ценой, освободиться от ярма нужды, чтобы не бродить с проклятым рюкзаком на горбу, не драться за лучшие отбросы на помойках, не скрывать пугливых глаз от прохожих, не расчесывать себя до крови от собачьих блох во время сна, не сожалеть о боевом прошлом и не тяготиться настоящим, то есть оторваться по полной программе.

 А уж если при этом удастся еще и повластвовать в роли триумфатора – победителя над победителями…

Душа Гурия понимает, что у нее становится все меньше и меньше возможностей оказывать сопротивление Кривому.

Тот ведет схватку на своей территории. Аргументы приводит веские.

 И время играет на Кривого, с каждой минутой все больше и больше обращая Гурия в маргинала без прошлого и будущего. Растворяясь в Кривом и словно с кем-то не соглашаясь, душа Гурия стонет:

 «Жизнь слишком опасна, чтобы жить и слишком прекрасна, чтобы умереть… Даже за венок». Но эти слезы ничего не решают: душа уже продана.

Прогнанная Ираклием крупная крыса впивается лезвиями-клыками в незащищенное горло Кривого - Гурия, давая знак остальным проголодавшимся собратьям.

«Иду-у-у-у...» - хрипит окровавленным ртом Гурий, поправляя на лысой голове воображаемый лавровый венок, и уходит навсегда на небо, оставляя своих дружков досматривать сладкие земные сны...


 


Рецензии