Возвращенец

                                                       1

      В тот вечер, когда она впервые возникла в моей жизни, она стояла с подругой возле входа в наш клуб, курила и смеялась дурным смехом. Громко, заливисто и от души, то ли в самом деле наплевав на всех, то ли - только делая вид, что не замечает окружающих. Так, наверное, смеялись проститутки. Не нынешние, этих я повидал не мало, а какие-нибудь томные кокотки времен Дюма. Вроде бы и нет никакой разницы, ну ржет девка и ржет, но, тем не менее, я эти мельчайшие, едва уловимых слуху полутона, тогда отчетливо уловил. Она ведь не столько хотела привлечь к себе внимание, сколько играла! Играла абсолютно осознанно, и, надо отметить, почти великолепно!
Вторая, та, что была постарше, ей все что-то рассказывала, совсем негромко, но, тем не менее, она так протяжно и многозначительно вытягивала фиолетово-красными губами фамилии людей, знакомством с которыми, она, по всей видимости,  гордилась, и все сыпала, сыпала какими-то бытовыми подробностями их жизни, непринужденно прыгая от события к событию. И именно этот не логичный, на первый взгляд, словесный поток и выдавал основной информационный посыл ее монолога : «Я принадлежу к определенной касте, а здесь я так, через запятую, просто покурить вышла!».
Ее роль мне была намного понятнее, и именно поэтому эта, вторая, мне сразу стала совсем неинтересна.
Высокая, очень худая, наверное, красивая, вся в чем-то фиолетовом, она лишь вызвала у меня тогда состояние тревоги.
Ненавижу этот цвет.
Ненавижу бытовые подробности из жизни публичных людей: они что, в отличие от нас, простых смертных, розами срут, что ли?!
А может, дело было вовсе не в этих  уважаемых (кто бы спорил!) людях, а во мне.
Просто меня давно уже мало что интересовало в жизни.
Ну, это ладно, про это я как-нибудь потом….

Но эту же хохотушку с золотисто-красными, уложенными в мягкие локоны волосами, похоже, так сильно взволновал вовсе не сам (глупейший!) разговор, а  что-то совсем другое.
Она-то только делала вид, что слушала подругу.
Я это понял сразу, как только она посмотрела на меня.
Она посмотрела мне прямо в глаза, всего-то на несколько секунд, но, именно этот ее взгляд,  еще долгое, долгое  время просто не оставлял меня в покое!
Так смотрят те, кто знает что-то, чего не знают другие.
Так смотрят те, кто не знает сомнений.
И вместе с тем, так смотрят те, кто смирился…
Я же упорно пытался сделать вид, что не замечаю ни ее, ни эту, вторую, у которой ни на секунду не закрывался рот.
Я быстро добил сигаретку и собрался было зайти обратно в клуб.
Но тут вдруг рыжая взяла и обратилась ко мне с вопросом:
«Простите, пожалуйста, а программа еще не началась?».
Будто кошка ласковая промурлыкала…
Я сразу понял – она специально «сделала» сейчас такой голос, ведь всего-то с минуту назад, именно она так вульгарно, почти что хамски гоготала здесь на всю улицу!
Но эта игра, рассчитанная  явно на меня (ведь больше там никого и не было!) совсем даже ее не портила.
И вообще, насколько я успел разглядеть, весь ее образ был слеплен из каких-то взаимоисключений: строгое черное платье, (но даже не щупая и не смотря не лейбл, тянуло оно сотен на пять евро, никак не меньше,) замшевые тупоносые ботиночки, какие могли носить в позапрошлом веке гимназистки, в тон к ним  сумочка  и  крупные голубые камни в ушах, названия которых я не знал. Когда она тянула сигарету ко рту, на левом запястье то и дело мелькала достаточно плохого качества татуировка, сделанная еще, наверное, каким-нибудь Ренатом в подвале в те времена, когда не было ни специализированных салонов, ни искусных в этом деле мастеров. Лицо же у нее было раскрашено так, что хоть на обложку журнала, хоть на панель!
В  смысле, леди, которые выбирают подобный стиль в одежде,  такой мейк-ап себе обычно не позволяют.
Сколько нужно времени, чтобы выкурить одну самую обычную сигарету?
Минуты две минимум, ну, максимум пять…
Так вот за эти пять минут, что я стоял и исподлобья наблюдал за ней, она успела сменить как минимум три состояния. Публичная девка, хохочущая так, что только ленивый не обернется, безобидная кошечка, ах, каким же тоном она протянула это свое: «простите» и…потерянная, рассеянная, замкнутая внутри себя барышня явно не из этого времени.
Я не знаю, что там было до, но после моего прихода, разом отсмеявшись,  она совершенно точно только делала вид, что слушала подругу!
Но и на меня она, впрочем, практически не смотрела…
После того как она спросила, а я ответил: «программа начнется через десять минут», девушка как будто бы потеряла  ко мне всякий интерес.
Ну, что там было у нее внутри?! Муж, любовник, ПМС, все вместе?
Такая могла бы тщательно спланировать убийство, а могла бы приехать сюда со службы в храме.
И то  и другое ей одинаково подходило.
Я тогда поймал себя на нелепой мысли – мне действительно было интересно знать, о чем она думает!
 В тот вечер я не выяснил  (да и не пытался выяснить), кто она и как ее зовут, ведь между собой подруги называли друг друга исключительно «дорогая» и «душа моя».
В переполненном цветастыми платьями зале ее стройная фигурка в черном еще несколько раз попалась мне на глаза.
Программа ее явно не интересовала, каждый раз, когда я украдкой бросал на нее взгляд, она то щебетала о чем-то со своей  фиолетовой подругой, то с озабоченным видом рылась в  мобильном.
Подле их столика то и дело шился карлик Гриша – самый популярный инструктор из нашего клуба.
 Ну, после меня, разумеется….
Раз так, значит одна из этих подруг сто процентов его клиентка, наш брат за просто так любезничать не будет! Подобострастное внимание  к клиенту– это часть нашей ****ской работы.
В тот вечер я был ведущим программы.
 Не то, чтобы я этого хотел, просто обязанности старшего инструктора этого вертепа не оставляли мне выбора.
Она же на меня больше не смотрела, совсем.
Ни ее, ни ее подругу я до этого мероприятия ни разу не видел в клубе. Но почему-то был уверен – доселе неизвестная мне клиентка Гриши именно эта, моя.
Моя…Моя кто?!
Она запросто могла бы быть женой вон тому свинорылому дядьке, по-хозяйски оценивающему все мало-мальски пригодные на то объекты женского пола, такие всегда начинают заниматься неохотно, исключительно под нажимом врачей или друзей, потом входят во вкус, тратят бабло, тренируются до седьмого пота, но на запущенной где-то после тридцатника комплекции это, увы, почти никак не отражается. «Увы» - для них, благо – для нас…точнее, для женской части нашего коллектива. Дядьки, само собой, предпочитают  отжиматься под руководством красивых  и мускулистых девушек. Она могла бы быть нет, не дочерью, скорее племянницей, вон той тетке, светофорившей брендами, старой, заколотой до ушей ботоксом, тоном, не терпящим возражений все что-то щипящей  в свой позолоченный «Вертю». Для  того, чтобы быть ее матерью тетка была слишком потертая, слишком похабная.
Она могла бы спать с тем же Гришкой, ну, простоват он, конечно, примитивен до тошноты,  уж я-то его хорошо знаю!
 Но… почему бы и нет?
Рост – метр пятьдесят пять, не блещет умом, но смазлив ведь, дьявол! И глаза у него всегда как-будто чуть пьяные, порочные…Ну, если даже я это замечаю, чего уж про них, про баб, говорить!
Но для меня, как ни крути, не имелось ни одной роли.
На то была причина.
Веская причина, по которой она не смогла бы даже гипотетически стать мне хоть кем-то.
Но почему-то именно в этот вечер я об этом почти что забыл.


                                                           2

 
Я их презирала.
Всех без исключения.
И тех, кто был по эту, мою сторону, и тех, кто был по другую.
Первых – за ненатуральность, ненужность и вымученность этого общения, за их неприлично юные и отвратительно старые тела в раздевалке, за их бессмысленные, тягучие, как жвачка, разговоры, за то, что у них есть любовники и за то, что у них их нет, за катушки на колготках, за сумки, стоимостью в автомобиль, за то, что они все-таки бросили курить или никогда не курили, за их неподдельный интерес к личной жизни друг друга и за то, что они друг друга же так неприкрыто ненавидели.
За то, что им не нужны были мои картины.
«Чем Вы занимаетесь? Да?! Как интересно, и где вы выставляетесь?».
Нигде.
Впрочем, я достаточно быстро сообразила, что мне намного удобней отвечать : «Ничем».
Я ничем не занимаюсь.
Сплю до десяти, детей не имею, а днем хожу сюда на фитнесс.
На ближайщее будущее у меня есть только одна мечта – стать модной блогершей в интернете.
А что?!
А если говорить о чем-то существенном, лет на десять  вперед – так я просто хочу подохнуть к этому времени, только вот не от страшной болезни, а как–то так, просто - разом и без мучений!
Ну да, и еще я, конечно, работаю, чтобы обеспечить себе вот такое времяпровождение.
Я работаю содержанкой.
Да, вот так просто и откровенно!
Ведь то, что я произвожу своими руками, не приносит мне никакого дохода. А то, что сложно объективно оценить в какой бы то ни было валюте, позволяет мне не кисло существовать в этом убогом мире.
Если кто-то подумал, что я продаю секс, тот - тупой придурок. Секс продают мигрантки из ближнего зарубежья, за этим, плиз, к ним. То, что предоставляю я - то есть услуга совершенно другого порядка.
Да, именно так и никак иначе!
Нервно утрите сопли, жирные и глупые коровы!

А вот этих, вторых, разговоры про которых только что и были по-настоящему интересны первым (из женской раздевалки,) я презирала за то, что они, прямо, как-то одним местом чувстовали, кем я на самом деле работаю и считали меня что называется «неплохим вариантом».
Как бы не так! Вы, те что без роду без племени, вы, алчные, тупые, разбирающиеся лучше меня в дорогих часах и автомобилях, сначала научитесь отличать…ой, да ладно отличать, сначала сходите хотя бы Третьяковку!
Были, но давно?!
Ага. Может и были разок, в углу яйца чесали.
А в Мадриде и Париже, уж если вы там и окажетесь, вы, само собой по магазинам с выпученными глазами побежите, что – разве  не так?! Ну, так хоть на рекламных буклетах посмотрите, как  выглядят полотна Эль Греко и Веласкеса, а потом я еще подумаю, выпить ли в вашей компании невинную чашечку кофе…
Вы приезжаете сюда изо всех щелей, даже из Сибири, живите в съемных хатах, экономите на всем, чем только можно, и мечтаете найти здесь дуру с квартирой, или дуру, которая вам поможет ее купить, засоряете воздух своим акцентом, забиваете стоянки своими кредитными машинами эконом-класса и считаете нас средством для достижения своей единственной цели – лет через пять всеми правдами и неправдами вымутить себе уютное гнездышко где-нибудь рядом со МКАДом.
И все…теперь вы москвичи!
Я часто спорю на эту тему с Николай Николаевичем.
Он-то считает, что так оно и должно быть, а то без этого русские, вообще,  скоро повымрут, как динозавры. Приезжают самые жесткие, самые приспособляемые, самые крепкие самцы, из тех, что остались в России. 
А что москвичи?
А где они все?
Кого-то убили, кто-то спился, а кто-то просто влачит существование. И никто не хочет много работать, хватает на пиво да на кино по выходным – и ладно.
Ну, москвичи, это вообще -  отдельная песня…
В общем и целом я с ним согласна, но спорю из духа противоречия, потому, что обидно, потому, что я их презираю. Иногда, больше, чем себя, иногда меньше.
Все зависит от дней цикла.

После того, как окончательно зарубцевались швы от  моей последней (неужели?!) операции, Николай Николаевич купил мне годовое членство в самом дорогом и пафосном фитнесс-клубе столицы.
«Крылья» - вот как называется эта ложь.
Логотип клуба –стройнющая девушка, а вместо рук  у нее – крылья стрекозы. Все девочки с детства мечтают быть похожи на дюймовочку: грациозную, безащитную такую, парящую…
Только природа еще  обратного процесса не придумала, хрупкая мечательница быстро превращается в тяжелозадую тетю, а вот когда наоборот…да что-то чудес я здесь 
пока не наблюдала!  Ха-ха)
Танцы, йога, тренажеры, пилатес – в первый месяц я ходила на все подряд! Ну, это так рекомендуют здесь, мол, сначала на групповые занятия походите, определитесь, что вам ближе, а потом уж и к индивидуальным сетам переходите.
По-началу то я и спать стала лучше.
Но, не успела толком обрадоваться новым знакомствам, как быстро поняла – я и здесь чужая.
Плевали они и на меня и на мои картины.
И тех и других интересовало только одно – своя или искусственная у меня грудь.
Своя, своя, у меня все свое, что cнаружи и что внутри, а как может быть иначе?!

Вчера я поругалась с Николай Николаевичем.
Он настойчиво, до омерзения терпеливо, так, будто шило в мозги крутил, звал ужинать в ресторан.
Конечно, там подразумевалась компания. Чистенькие дядячки вокруг пятидесяти-шестидесяти. 
К концу вечера, когда поплывут в сытом блаженстве их жирные рожи, пепел от сигар гадкой перхотью будет валиться на их пиджаки.  А  других в его окружении почти и нет…
А я ведь я ему еще третьего дня говорила – не трожь субботу, на субботу у меня Ева!
«Ну что поделать? Давай и Еву возьмем!».
Вот только  самой Еве это ни с какой стороны не нужно.
Ева была моей двоюродной сестрой и единственным в мире человеком, которого мне хотелось видеть если не часто, то всегда с удовольствием.
С ней мы были, что называется «на одной волне». Существовали  параллельно: не мешая, но уважая, а когда это было действительно необходимо – помогая друг другу.
Чувство такта у нас у обеих в крови, поэтому в личную жизнь  друг друга мы никогда не вмешивались.
Ну, или почти никогда…
Сестра была тем человеком, который на самом деле понимал, что ни за длинным рублем, ни за крышей над головой я погналась, когда приняла предложение Николай Николаевича.
К нашим отношениям  она всегда относилась сдержанно, но так, словно бы оберегала их, словно им покровительствовала…
Они познакомились в больнице, когда Ева меня там навещала, и именно благодаря ей, Николай Николаевич узнал мое настоящее имя и достаточно быстро сделал его своим собственным брендом.
По паспорту и для толпы я -  Алиса.
А вообще я Лиса, с  ударением на первый слог.
 
Да, Вчера Николай Николаевич, похоже, ни на шутку обиделся…
Я достаточно резко объявила ему, что очень хочу пойти на вечеринку в клуб, куда заранее пригласила сестру. На самом-то деле,  я не хотела вообще никуда  идти, но если выбирать из двух зол – то в ресторан мне хотелось значительно меньше.

Я опоздала на двадцать минут.
Ева, моя суперпунктуальная Ева, как дура, стояла и ждала меня  при входе!
Но моей вины в этом не было.
Из-за страшной аварии на дороге образовалась непредвиденная пробка. Какой-то пьяный козел не справился с управлением, врезался в автобусную остановку и убил сразу нескольких детей-инвалидов, группу которых куда-то собирался везти их наставник.
Скорая, менты, уличные зеваки – для объезда места трагедии оставили только одну  полосу движения. Еще вчера вечером об этом ужасном происшествии  сообщили во всех новостях!
 Я позвонила сестре раза четыре, с периодичностью в пять минут. Вообще-то, я обожаю опаздывать, но только ни к ней. Она, конечно, прямо не скажет, но, когда она бывает чем-то расстроена, то всегда чуть сдвигает свои красивые брови, целует без теплоты, едва прикоснувшись к щеке, и мало говорит. А я обожаю ее голос, переливчатый, глубокий, с таким непостижимым тайным дном… Похоже, она догадывается, что из ее обильной речи на самом деле я слушаю только половину, а улавливаю и того меньше, но мне необходимо ее слышать, слышать не ЧТО, а КАК…
И когда она не сердится, то всегда что-то говорит, а я наслаждаюсь.
Встретить в дороге свадьбу – к долгой и счастливой жизни, встретить катафалк – к несчастью.
Но только не для меня, я не подпадаю ни под какие приметы!
Меня же  здесь ,вообще , не должно было быть, по всем законам логики я должна была остаться на другой дороге, там, где рядом с обочиной теперь  висит венок на дереве…

Сестра, которая кроме меня, понятное дело, никого здесь не знала, стояла на улице одна и жалась к серой каменной стене клуба, сама вся в чем-то сине-черном. Само собой, это было не пошлое атласное платье и не туфли на высоких каблуках. Ботиночки, жилетка, брюки – Ева обожала не только моду, но и комфорт.  Попади она в «Модный приговор» на первом канале, эта тетка, как же ее…Эвелина Хромченко, мигом бы выскочила нервно курить! “Там, где вы учились, мы преподавали” это называется)
Моя сестра была в этом вся: даже если она работает по двадцать часов в сутки, без душа, кофе ,сигареты и свежего макияжа она даже  и к телефону не подойдет!
Сколько ей лет, не знала даже я.
В смысле знала, конечно, но только тогда, когда  начинала об этом вспоминать и специально подсчитывать.

Я подошла к ней и затараторила первой, чтобы сходу разрядить обстановку: авария, пробка, кошмар!
Но Ева вовсе не сердилась, она едва заметно, (но это все же не укрылось от меня), все косилась в сторону входной двери в клуб.
- Кто там? Знакомых, что ли, и здесь встретила?
- Да нет… Я у тебя потом спрошу, хорошо? - она загадочно улыбнулась и ушла от ответа. 
И, наконец, защебетала, засыпала меня новостями, старыми и свежими именами, и полетела, вошла в свое очаровательное состояние, между строчек выпуская дым  в сумеречное небо.
Я немного успокоилась и слушала ее, то внимательно, то не очень, мысли скакали от чувства вины перед Николаем Николаевичем до недавней аварии, от недоделанного с утра гибискуса на холсте до отсутствующего в  доме средства для мытья ванн и туалета, которое я вот уже третий день  забываю купить для приходящей домработницы.
“А-ха-ха, а-ха-ха!!!!” –и вот я уже смеюсь, ведь если я не засмеюсь, то Ева расстроется, ни с пустым же местом, она, в конце концов, разговаривает!
- Во сколько программа –то это ваша начнется?

Хороший вопрос, вот бы еще знать, сколько сейчас времени…
Приоткрылась входная дверь  клуба  и вышел тот, кто со мной почему-то никогда не здоровался.
Он был в мешковатых, слегка помятых льняных штанах и отличного качества блейзере. Батюшки-матушки, какие же мы стильные!
Я столкнулась с ним на пару секунд взглядом, а потом он демонстративно отвернулся, встал к нам полубоком и сосредоточенно полез в карман пиджака. 
Сестра  же моя все что-то  говорила, вот только я не помню, что…Но мне показалось, что с появлением этого молодого мужчины, степень ее оживления заметно возросла!
 Правда, правда, говорить-то она стала чуть тише, но жесты, жесты, уйма мелких жестов руками и головой, которыми она начала сопровождать свой, почти что монолог, с головой выдавали ее заинтересованность этим, надо сказать, отлично сложенным  субектом!
Да, за несколько месяцев здесь, я неплохо изучила всех этих инструкторов с их улыбочками, ухылочками и вежливостью, за которой не стояло ровным счетом ничего, кроме самых  примитивной цели: развести тебя на бабки. На пользу клуба, ну, и, конечно, их собственного кармана. У них же здесь зарплата и проценты, которые идут от каждого проведенного индивидуального сета.
На этого же пассажира я никогда особо и не смотрела  раньше.
Точнее, это он на меня не смотрел.
Всегда занятой, озабоченный чем-то, он то любезничал с очередной клиенткой, то сидел в барной зоне и копошился в своем телефоне.
А тут…
Он вроде бы как даже и расстерялся, и стоял с таким видом, как будто бы впервые меня увидел!
В нем была какая-то история.
И история совсем не про больную маму в Саратове, и не про вожделенную “Шкоду”, взятую вчера в кредит. И да, по каким-то неуловимым деталям я еще давно поняла, что он - не приезжий.
Этот человек был лжец, хотя бы потому, что находился в здесь и сейчас, в этом пристанище для закомплексованных богатых и якобы богатых дур и мальчиков с двумя извилинами в голове.
Он не вписывался в четко выстроенную мною модель персонажей  всего этого цирка.
           С этого вечера, я зачем-то, и до непреличия часто, начала          о нем думать.
 

                                                    3

Своими вопросами карлик Гриша поставил меня в тупик.
Я и в самом деле не знал что ему ответить. Более того, я слабо себе представлял, о ком вообще идет речь.
Он позвонил утром, после того, как я отвел сына в школу, позавтракал и наслаждался своим получасовым бездельем.
Я курил, бесцельно шарился по интернету, и запивал  все это свежесваренным кофе.
Хороший кофе – моя слабость. И я могу себе позволить покупать уж если не все подряд, то кофе - так это точно, в «Азбуке вкуса»!
Это время, утром, было только мое.
 Даже жена была давно к этому приучена и в это время никогда мне не звонила.
Иногда удавалось выкроить для себя еще полчасика поздним вечером, но это получалось далеко не всегда, чертовская усталость, бывало, просто валила с ног. В общем, если что-то или кто-то нарушал мой утренний ритуал, меня всегда это дико злило!
Мысли в голове если и были, то пластичные, тянучие, ленивые, а любой сигнал из внешнего мира обязывал  включать голову и как-то на эту хрень реагировать.
- Привет, чувак!
- Э…привет…
- Слушай, у меня тут к тебе вопрос один возник, деликатного характера, - повисла пауза, и я чувствовал, как Гриша обминает в голове слова.
- Что случилось?
Грудастая тетка, одна из моих клиенток, хищно облизывала на фотке мороженое, и наличие ребенка, упирающегося в ее давно размытую талию, явно вступало в противоречие с  истинным посылом  этой фотографии: женщина демонстрировала всем желающим в  социальной сети не то, какая она счастливая мать, а то, как она хорошо умеет облизывать мороженое.
- Слушай, тут у меня клиентка есть одна, Алиса Селезневская…
Я щелкнул на следующую фотку. Здесь тетя уже разошлась не на шутку: сзади море, сверху солнце, и она, лежа на животе в леопардовом бикини, щедро демонстрировала грузные дыни, отвлекая с их помощью  внимание от широкой жопы и пожеванных годами ног.
Ну что ж, не так уж и глупо, ракурс выбран правильно!
- Это – «Гостья из будущего», что ли?
- Не понял.
- Ну, Алиса Селезневская эта, помнишь, она там все мелафон какой-то искала?
Гриша, по ходу, шутки не оценил, лишь хмыкнул натужно.
- Ну, и чего там с ней?
Черт! Тетка засекла, что я в чате, и за полминуты успела настрочить: «Платон, дорогой, как дела? После вчерашней тренировки я весь вечер словно на крыльях летала…».
 Я, делая вид, что не понимаю, что означает это ее тройное отточие, зажав мобильный ухом, принялся писать ответ.
    Прежде чем продолжить, Гриша снова подавил паузу.
- Да ничего, так, знаешь… В общем, она сегодня сет занятий со мной отменила…
«Спасибо. Все хорошо. Очень рад за Вас!».
 Здесь, главное, точно чувствовать эту самую  грань. Не ответишь – может, сучка, обидеться, преподавателя поменять, а то и клуб.  Поведешься на  ее «волну» - будет душить тебя каждую встречу  взглядами похотливой коровы.
- Ну, а проблема –то в чем? Заболел человек, дела другие…
- Да нет проблемы… Просто она к тебе записалась.
Я вышел из сети. Двумя быстрыми глотками допил кофе, добил сигарету и выкинул окурок в окно.

С той самой вечеринки прошло недели две, ни меньше…
 За все это время я не встретил ее ни разу и ничего о ней не узнал. 
Но интуитивно, безошибочно, я сразу понял – это та…
С диким смехом и солнечно-красными локонами.
 

                                                       4
 
Потрясающе.
Даже  у меня иногда  включается совесть!
Прежде, чем позвонить в клуб, я прокрутилась чуть ли не пол-ночи.
Да жалко Гришку, пусть совсем немного, но все же…
Как он радовался, завидев меня при входе в клуб, как прятал глаза, когда я  вдруг начинала мурлыкать ему какую-то чепуху, как расправлял крылья, когда демонстрировал мне что-то, чего я не знаю, как утыкался носом в пол и угрюмо молчал, если я была не в духе… Сверкал синими глазами, стеснялся, распавлинивал хвост…Нет, пусть совсем ни на много, но все это выходило за рамки их обычной игры «дамочка-инструктор».
И с самого начала ведь знал же, что если и обломиться что-то от меня , то ни по уму, ни по сердцу, а только волею невероятного случая!
Ведь я-то ему сразу обозначилась, что стерва!
Предупреждала же, дурачка, то тут, то там, расставляя значки-маячки. А он на это и повелся, привык, что тетки млеют под его дурными глазами. А тут тебе, мальчик, на - совсем другой вариант. Да нет, конечно, я ничего и не собиралась  позволять себе с ним, но вот это женское, сучье, брало верх: поиграю, покуражусь, как надоест «пшел вон». 
Ну вот он и пошел, правда быстрее, чем я и сама предполагала.
И все же было немного жаль.
Да нет, не его конкретно, а  того времени, которое мы провели вместе.
Мне всегда жаль ушедшего времени.

….Был май, сирень взбесилась за окном, даже дождь вызывал радость и умиление. Сирень и дождик отражались в зеркальных стенах залах, а мы с Гришкой разучивали пасадобль.
Кое-как оправившись от мартовской депрессии, я пришла в клуб в апреле, а уже в мае попала в лапы к Грише.
Я его не выбирала.
Просто он был первым преподавателем, который попался мне на глаза. А мне тогда было все равно.  Смазливый, молодой, как мне сказали - один из самых востребованных – и, ладно…Ну, карлик, ну что с того?! Бытует мнение, что мужчины маленького роста – половые гиганты.
Оно мне, вроде, и не надо, а все равно интересно, гы…)
Каких бы блоков я себе не ставила в голове,  но он все равно, достаточно быстро стал частью моей жизни, далеко, конечно, не главной, но тем не менее…
Программа, которую мне порекомендовали в медицинском кабинете (да, да, там все повзрослому: не одна полуграмотная студентка в белом халатике, как в подавляющем большинстве спортивных клубов, а аж целых три специалиста!) подразумевала посещение клуба два-три раза в неделю.
Один день был на мое усмотрение, а вот остальные два дня предпологали более чем желательные (как мне внушили!) сеты.
Сет – это многофункциональная тренировка, общей продолжительностью от полтура часов до  двух с половиной, с двумя-тремя перерывами соответственно.
Уникальное торговое предложение всего этого разводилова на бабки заключалось в том, что клиентка получает как бы все сразу и в одном месте. А именно: тренажерный зал, йогу, пилатесс и танцульки. Для кучи еще можно брать и бассейн.
Но я не хожу, брезгаю.
И швов своих стесняюсь.
Получается, что во время сета у клиентки (так и хочется назвать нас пациетками!) задействованы все группы мышц и весь спектр эмоций.
Вот как-то так. 
А там уже, по ходу пьесы, дамы сами выбирают, какое именно занятие для них приоритетней. Насколько я успела заметить, подавляющее большинство склоняется в пользу эмоций, растягивается во все стороны и танцует, тело-то свое нежное до седьмого пота тут мало кто на тренажерах убивает!
А не хилую стоимость всего этого предприятия обясняют мужьям или себе, любимой так, что не надо теперь ничего придумывать и прыгать по всей Москве: понедельник – танцуем, вторник – качаемся, среда- растягиваемся.  Вот вам, плиз, все в одном флаконе! И, типа, по уму. То есть программу составляют для каждой клиентки индивидуально, с учетом всех особенностей, и, разумеется, платежеспособности.
Ну, и главным бонусом тут еще прилагается общение с  себе подобными, иногда почти что клонами.
Конечно, и здесь формируются кружки по интересам и возрастным категориям.
Чай-кофе и даже алкоголь – и полетели, полетели по бару протяжные: «да что-о-о ты!» , «паня-я-я-тно» и тогда далее.
Меня же привела сюда не то чтобы скука, а скорее, потребность хоть в каком-то социуме.
Поскольку в своей прошлой жизни я самостоятельно зарабатывала деньги, то и отношение к тратам у меня до сих пор сохранилось соответствующее.
Я не теряла ни минуты времени даром и выкладывалась на сетах по полной, а зачастую, почти что выползала вся мокрая от пота, но жутко довольная.
А  Гришка же, сам по себе,  являлся второстепенной, но очень важной частью процесса работы над моим телом.
Именно что моей собственной, личной работой, связанной с профессором только тем, что он за это платил.
Но я предпочитала об этом не думать.
Буду загоняться – опять впаду в растительное состояние. Это вовсе не так страшно, это тоже такая форма жизни, я это хорошо знаю…просто будет очень обидно, ведь жизнь-то моя хоть немного, но, наконец-то, встряхнулась!

Даже с Николаем Николаевичем я не проводила столько времени, сколько стала проводить с нашим карликом. А если задуматься и подсчитать, то и половину этого времени.
Общение с профессором предполагало собранное состояние ума (ну, я же должна хоть как-то отрабатывать свой хлеб!), а общение с Гришей – собранное состояние тела и полное отсутствие мыслей.
Вот такая нехитрая гармония  незаметно сложилась, а затем и прочно вошла в мою жизнь.
Гриша был пуст как барабан, но при этом достаточно бесхитростен, что заметно облегчало мне взаимодействие с ним.  Он даже и не пытался строить из себя то, чего он самом деле не представлял. 
И это меня, по-началу, скорее, подкупало.
Он вообще не читал книг, в машине кроме Стаса Михайлова ничего не слушал, и мечтал лишь о том, что лет через десять он все же выплатит кредит за квартиру на том месте, где на момент внесения его первого взноса  был  разрыт только что огромный котлован.
Через два года дом по договору должен быть сдан, и вот тогда-то Гриша и намеревался обзавестись ребенком.
Да, да, так и сказал: «обзавестись»!
Я много думала над этой его фразой: по мне лучше вообще не жить, чем жить вот так!
Не имея собственных детей, я почему-то была уверенна в том, что дети должны появляться на свет в силу великого таинства природы, закономерного продолжения любви,  слияния двух начал…такой вот, нежданный подарок небес.
А у него кредит чавкает в котловане, жену после кризиса сократили,  а родители, он говорил, им не помогают – у них только пенсия, да и та - в Саратове.
Я скромно умолчала про то, что в их возрасте (насколько я поняла, они с женой были ровесники), я уже полностью обеспечивала себя сама и даже могла ,вдруг, да и  подарить своим родителям пусть горящую, но все же путевку в Анталию.
Сказала бы, он бы все равно мне не поверил!
Это все равно сказать – что мне сто лет.
А мне ведь и вправду почти столько.

Нагловатый по жизни, растерянный в нестандартных ситуациях,  красивый и скучный, прости мой саратовский карлик, но тебе еще очень долго нужно пожить в столице, чтобы не до конца, но почти что избавиться от твоей хамоватой примитивности… Хотя, для кого-то, для многих из нас, твой плюс-то как раз и в том и в другом: и в примитивности и в нагловатости!
Но только не для меня.
Единственное, что ты так и не понял во мне, так это то, что для меня это все было отнюдь не времяпровождением, для меня это было источником питания!
Так люди ходят в ресторан, чтобы избавиться от физического голода.
А я ходила к тебе, чтобы хоть чем-то насытить сосущую пустоту.
После того, как судьба моя раскололась на две половины, эта самая пустота стала неотъемлемой частью меня самой.
Эй вы, кто-то там наверху! Зачем вы мне дали столько ума?!
Дали бы чуть меньше, и все бы было существенно проще.

….Но, меж тем, наши совместные с Гришей усилия  были на лицо: мышцы мои налились, тело подтянулось, расправилось (спасибо йоге!), а в глазах даже блеск появился – ну, это, конечно, все танцы.
Швы на моем теле бледнели, сирень отцвела, а некоторых женщин, маниакально посещающих клуб,  я теперь называла по именам.
Проскочило лето, за которое я начала воспринимать  тренировки в клубе частью своей обязательной работы. 
И этот факт даже повысил мне самооценку!

А может, взять да и подарить что-нибудь Грише?
Вот, например, ту картину, которая совсем не понравилась профессору.
На картине сирень и больше ничего.
Николай Николаевич считает, что так быть не может, в ней должно жить что-то еще: небо, солнце, кувшин,  скальпель, пистолет, хоть что-нибудь, кроме сирени!
Но все это там и так уже есть, просто мой эскулап этого не разглядел…
А Гришка уж тем более не разглядит.
Обойдется.
В конце концов я и не обязана ему что-то объяснять.
Я просто так решила.
Я беру сегодня тренировку с другим инструктором, самым дорогим в этом клубе.
Это я плачу им деньги и это мое право.


                                                     5


          Я  был уверен в том, что она опоздает.
Меня бы даже не удивило, если б она вообще не пришла! Обычно те сучки, что капризничают, прыгает от преподавателя к преподавателю, часто так поступают – систематически опаздывают, а то, бывает, и вовсе не приходят на занятия. И плевать им на потраченные деньги, они ж их все равно не считают!
А от  женщины с таким взглядом, тем более, можно было ожидать все, что угодно.
Я поболтал-покурил на входе с ребятами, зашел в клуб, на ходу поздоровался с Гришей, сделав вид, что не было с утра никакого разговора по телефону, покрутился еще возле бара, и без двух минут до начала сета вышел в коридор, ведущий к залам для тренировок.
Сначала я ее даже не узнал: без стильной укладки и яркого макияжа она выглядела почти что серой мышкой.
Девушка спокойно сидела на диване, и, завидев меня, медленно, нехотя встала, будто одолжение сделала.
«Здравствуйте –здравствуйте».
Зализанные в хвост рыжие волосы, минимум косметики, хороший спортивный костюм – сегодня она была больше похожа на сонную студентку, чем на женщину, нарушившую покой такого мачо, как наш неугомонный Гриша.
Единственное, что не мог скрыть от моего взгляда даже достаточно свободный спортивный костюм - так это хорошую фигуру.
Ну да ладно, это все не по моей части.
Захотелось даме разнообразия, пожалуйста, хозяин-барин. И, кстати, приятно, что она оказалась столь пунктуальна.

-Платон!
 Я назвал свое имя таким бодрым голосом, словно и правда первый раз в жизни ее вижу.
- Лиса, - девушка уверенно протянула руку для рукопожатия и заглянула мне прямо в глаза. – А вы меня разве не знаете?
Ну вот, прямо с ходу провокация.
И что я должен ответить?!
-А… Конечно, я видел вас и раньше в клубе. Насколько я понял по записям в журнале, вы с Григорием занимаетесь…
Выкрутился. Никаких записей в журнале я, разумеется, не читал.
- Да, мы занимались с ним в понедельник и четверг, - она  сказала это совершенно спокойным тоном, но от меня не укрылось, что  палец ее заерзал вверх-вниз по браслетам на  тонком запястье.
- И что же?
Теперь я понял, почему раньше того вечера не видел ее в клубе.
Понедельник – мой  выходной, а в четверг все с девяти утра так плотно, без продыху, что не то что покурить, высморкаться, бывает, некогда.
- В каком смысле?
- Да?
- Вы спросили : «и что же?», в каком смысле?

Опять нападает, провоцирует на что-то.
А глаза-то у нее все те же, что и были, такая застрелит, бровью не поведет. Может, Гришка на эту, вроде бы как, «естественную простоту» и велся, только мне что-то, скромная студентка, тебе сейчас не вериться!
И еще совсем непонятно, сколько же ей лет?
Тогда, с первого взгляда, я бы дал не меньше тридцати, а сейчас, смотря на чуть припухшее после сна, гладкое лицо, мне показалось, от силы  - двадцать пять.
- Я имел ввиду…
Черт, я прям подростком-онанистом, застигнутым врасплох  себя ощущал, - знаете, я просто обязан задать вам этот вопрос… А что вас не устраивало в занятиях с Григорием?
- Меня все устраивало.
Она выдержала паузу.
Я просто уже не знал, куда себя деть.
Понимал, что выгляжу перед ней, как полный дурак…
Глупо, но  ведь я действительно расспрашиваю ее не из праздного любопытства! Как старший здесь по званию, я обязан знать, что не устраивает в клубе клиентов, платящих такие не малые деньги.
- Чем бы Вы хотели сегодня заняться?
Она насмешливо вскинула брови.
- Ну как, чем? Все как обычно, или у вас есть особое предложение?
Ладно, сучка. Поиграть тебе все хочется…
Ну, для этого  сходи  лучше в бар вечерком с подружками. А я на работе.
- О кей. Значит, давайте так: тренажеров сегодня не будет. Судя по вашей комплекции, для вас это не задача номер один. Сейчас растянемся, потом йога, а следующий час будем танцевать, подходит?
- Нормально.
Она равнодушно повела плечами и пошла по-хозяйски вперед меня. И я, как телок, поплелся сзади.
Определенно, стремная она какая-то, эта Алиса Селезневская…
На протяжение всего нашего первого занятия, меня не покидало ощущение того, что я нахожусь внутри какого-то фильма, где режиссер совсем не я.

Если оценивать ее сугубо с точки зрения  моей работы, она была далеко не самой проблемной клиенткой. Девушка четко выполняла мои команды, без ненужного фанатизма, но старалась все сделать правильно, не спорила, не задавала лишних вопросов, хотя потенциал у нее был несколько выше того, что она могла исполнить на сегодняшний день: неплохая природная растяжка, имелась даже некоторая гибкость в теле.
Но когда мы встали в пару для вальса, я почувствовал, как сильно она на самом деле нервничает. На протяжении первого часа ей ловко удавалось это скрыть, но при тесном контакте я очень хорошо ощутил ее волнение.
Такое происходит сплошь и рядом, и мне давно уже не интересно  знать, какова у каждой в отдельности причина этого волнения, у всех они были разные…
В процессе работы мне некогда забивать голову такими вещами и я решил подумать об этом потом.
Уходя, она сказала, что придет ко мне послезавтра. Похоже, что с Гришей у них и правда случилось нечто серьезное. Уж не знаю, да и не хочу знать, что там у них произошло, но ее неспокойное тело явно о чем-то сигнализировало.
Соединив в голове Гришину утреннюю подавленность и ее состояние, я стал почти уверен в том, что они переспали.
Ну что ж, бывает…
По внутреннему уставу клуба нам с ними нельзя, все так, да…
Но мы же тоже люди.
 
                                                
                                                    6

Я села в машину и первым делом закурила.
Затем откинула зеркальце, чтобы полюбоваться на свою неземную красоту.
По телу расстеклась приятная расслабленность. 
          Вдруг я поняла, что улыбаюсь сама себе.
И как-то вот не с лукавостью стервы, типа, хвостом помела, навела тень на плетень и довольна, а совсем по-другому…
Просто улыбаюсь и все.
          Неужели же я такая ветренная?
          Получается, мне что - тот,  что – этот, все одно?! 
               
И тут я немедленно вспомнила, как в середине лета, когда Гриша уехал на неделю в отпуск со своим “самоваром”, я два раза брала сеты с другими преподавателями, и ни с одним, ни с другим мне категорически не понравилось!
И дело было даже не в том, что ребята были еще глупее и проще Гришки, просто к тому моменту я уже привыкла к нему, к его запаху, к нашей беспрерывной игре : “и ты здесь не такая, как все , и я не такой, поэтому, может, нам неплохо бы было сойтись поближе” , “ах, да-да, ах, нет-нет!”. Да, и для него самого это была всего лишь игра, спровоцированная, конечно, мной….но он легко принял ее правила и не лез дальше тех рамок, которые я упрямо держала.
Сегодня в клубе я , слава богу, его не встретила.
Посему ничто не могло испортить мое блаженное состояние.
Я попыталась все это еще раз проанализировать, но вдруг поняла –бессполезно.
Не знаю, почему, но на протяжение последнего часа мне действительно было хорошо с этим новым парнем!
 И понятно, и просто и спокойно, и даже наши постоянные неловкости и замешательства не смогли подпортить этого ощущения. За счет чего? Пока не понимаю…
Вероятно, причина в том, что он инструктор (читай и психолог!) более высокого класса, не зря же и стоит дороже!
Я доехала до дома, так ни разу никого и не обматерив по дороге.
Да нет, нет, я не подобрела, просто именно сегодня мне почему-то было неохота обращать внимание на всяких там козлов и козлиц.
Я думала.
И почти все время не прекращала улыбаться…
Определенно, он странноватый пассажир, этот Платон!




                                              7

          К вечеру я о ней даже и думать забыл.
Клуб, будь он неладен, работает до двадцати трех ноль ноль, ну и я, соответственно тоже!
Последняя клиентка, Вероника, хотя уж лет десять-пятнадцать как должна бы стать Вероникой Андреевной, к концу  сета отжала меня полностью.
Ее обколотое во всех местах лицо тридцатилетней женщины громоздилось на пятидесятилетней шее.
Со всеми остальными частями тела дело обстояло примерно также.
Утянутая трусами замечательная  (когда в одежде) попа и  большая грудь в поддерживающем бюстгалтере соседствовали с распухшими,  в венозных ручейках ногами, скрыть которые не помогали даже дорогие, плотной паутинкой,  сетчатые колготки.
Она ведь, сука, не хочет вальс для бабушек разучивать, она тут латину танцует!
А еще она бесспрерывно смеялась, как девушка на выданье, и этот искусственный смех выбешивал меня куда больше, чем ее водитель с лицом дебила, бегающий за ней по клубу с сумками  одежды для йоги,  тренажеров и  танцев.
Вероники было всегда слишком много. Какая-то кипучая, неуемная энергия, не находящая себе применения в других местах,  оседала вся здесь, в клубе, аккумулируясь в том небольшом пространстве, которое хоть как-то сохранялось между нами.
Но Вероника Андреевна была одним из самых «сладких» клиентов, она проводила в клубе все дни, за исключением тех двух, в которые у меня был выходной.
Гребанный случай, какая преданность!
После того, как сет был закончен,  я еще долго отмывался в душе, чтобы убить на себе запах ее приторных духов.
Неужели….?!
Ну, да ладно, все – прочь, больше - никогда!!!

Сдавая бледным, едва стоящим от усталости девушкам на рецепции свою пропускную карточку, я вдруг услышал за спиной:
- Тебе дело Селезневской, наверное, надо?
Сначала я даже и не понял, о чем речь. В голове стучали только два слова: жрать и спать.
Я обернулся, Гриша с кривой улыбкой смотрел на меня выжидающе. Какие-то глаза у него стали не такие, как будто бы болит у него что!
- Не понял?
- Ну, Алиса Селезневская, она же, типа, к тебе теперь записывается…
Гриша скосился на девушек, но те уже спешно собирали свои сумки и не слушали нас.
- А….ну, давай завтра обсудим!

У нас же здесь ведь все не просто.
          На каждого клиента заводится отдельная папочка, в   которую  мы обязаны скрупулезно рапортовать про их успехи. Они, правда, на фиг не кому не нужны, эти папочки, потому что окончательной инстанции, которая их изучает нет и быть не может. Но понты здесь превыше всего. 
В общем, так: пока ты ведешь клиента, ты и только ты ведешь и его папочку. Если клиент переходит к другому преподавателю (это случается, но не часто), то коллега обязан передать тебе личное дело клиента , которое запирается на ключик в твой и только твой шкафчик с такими вот папочками. Если вдуматься – полный бред…
Я понял, папочка лишь повод, чтобы поговорить о случившемся. Но говорить мне было нечего, а что там произошло у них на самом деле меж собой – так  мне это, повторюсь, вообще, не интересно!
Мы вышли  на улицу.
Гриша закурил и встал передо мной вопросительным знаком: мол, ну, поделись со мной ощущениями, чувак…
Делиться мне было особо нечем.  Баба как баба. Наличие третьей груди я у Селезневской пока что не обнаружил.
Жрать и спать, все…
Я пожал ему руку и направился к  машине, но он продолжал стоять,  прожигая мне  взглядом спину.
И я все же обернулся.
Да нет, мне не показалось, мой товарищ, всегда такой активный, сыплющий шутками и анекдотами, имеющий ценное в нашей работе свойство: вот так запросто отряхнуться от них ото всех и моментально забыть их душные глаза и выносящие мозг речи, сейчас выглядел и грустным и потерянным!
Ладно, Алиса Селезневская, я подумаю о тебе завтра, а сейчас бы только поскорее добраться до дома.
Заурчал двигатель, я включил щетки.  Дождь капал не сильный, но какой-то грязный,  и все лобовое стекло машины быстро стало в ошметках и подтеках.
Я видел, как Гриша тоже завелся, но уезжать не спешил, может, звонил кому, а может, просто думал.
Я этого совсем не хотел.
Ради каприза очередной скучающей бабы лишиться товарища?
Да, нет, Гришка не был для меня каким-то особенным другом…Но все таки, у нас здесь есть свои негласные правила, из которых следует, что уводить клиентку у коллеги и неэтично и непрофессионально.
Ладно, что-то я чересчур начинаю париться!
Время покажет. Скорей всего, она повыпендривается, да и вернется к нему обратно.
Я тронулся и поехал домой. 
Но перед глазами почти всю дорогу, против моей воли снова и снова вспывала она.  Не такой, что была сегодня, а такой, какой я увидел ее впервые.
Она скалилась красным ртом и смеялась, бросая вызов дождю и осени.
И  я опять почувствовал  тревогу.
Да нет, нет, она тут не при чем, это все ее болтливая подруга.
С детства ненавижу фиолетовый цвет.


                                                      8

Николай Николаевич оторвал, наконец-то, свои зенки от монитора.
С тех пор, как я сюда вошла, я молча выжидала в дверях его кабинета минуты две, не меньше.
И вот, наконец-то, он  удосужился заметить мое присутствие!

- Лиса, очень большие расходы у тебя за прошедший месяц.
- Ну и что? – на пальце был заусенец. И за что я только плачу этой Машке?! Что-то бесит она меня в последнее время.
- Как что? Расходы, говорю, большие.
Он взглянул на меня так обреченно и устало, как можно только глядеть на доставшего своими проказами ребенка.
- Ну, выгони меня тогда на улицу и расходов станет меньше. Я не могла больше ждать, пока доберусь до ножниц,  и впилась зубами в тонкую кожицу вокруг ногтя. 
Профессор сделал вид, что не рассслышал этой фразы. Время от времени я говорю ему что-то подобное, но мы оба знаем, что это просто слова. Мы нужны друг другу, как слепой с глухим, мы сцеплены мертвой хваткой, проклятой веревкой, и разорвать ее уже невозможно.
Или почти невозможно.
- Холсты, краски, расходы на косметолога… Это все понятно…Так…Но на фитнесс ты потратила на десять тысяч больше, чем в предыдущий месяц.
Да я даже и не сомневалась в том, что он это заметит!
Кажется, мне удалось зацепить неподатливую кожицу, и она ленточкой поползла мне в рот.
- Ну и что? Ты сам купил мне членство в этом клубе…
- Купил, конечно, купил, солнце! Но в течение полугода это была одна статья расходов, а тут на десять тысяч больше! Это существенная сумма, Лиса. Не тысяча, не две - десять…
- Я сменила преподавателя, - ленточка хрустнула, я вытащила изо рта палец – в лунку пальца мигом набежала кровь.
- Ну, меняй на здоровье. А что они, разве чем-то отличаются меж собой?! –профессор начал с явным  раздражением протирать очки.
Ждет ответ, хотя и так его знает.
Я ж ему все подробно рассказывала, чего там и как в этом клубе, и про цены на инструкторов, и про Гришку того же…Я всегда была с ним максимально откровенна, и это – огромный плюс, но все потому, что он у меня мудрый мужчина в «возрасте».
И он сам, без малейшего давления с моей стороны, вступил в эту игру, даже спрашивал время от времени: «мол, как там голубки ваши, чем дышат?»
Они ведь  – не мужчины… А мужчин-то я почти не вижу, негде мне, да и не охота….
Не думаю, что профессор хоть на секунду серьезно боялся того, что я от него йду.
Мне ведь совсем этого не хочется , да и некуда мне уходить!
Он всегда, почти с самого начала, боялся чего-то другого.
И вот, чтобы не бояться этого чего-то, он решил позволить мне расширить территорию, типа того, что  есть теперь у меня полезное для здоровья занятие, да еще и в обществе молодых людей….А сам он, величественный и мудрый, всегда незримо находится рядом и  держит руку на пульсе.   
Пульс, он, к слову сказать, прекратил мне мерить только в сентябре, у меня ж обмороки были раньше, вот он все и беспокоился, и особо по утрам доставал меня расспросами про мое здоровье.
- Бесценный мой друг! Этот новый – стоит дороже. У тебя есть перекись водорода?

Мы вместе почти два года, но за все это время я так и не определилась до конца, как называть мне своего покровителя.
Коля? Но он годится мне в отцы…
Николай Николаевич? Ну да, я так всегда его и называла про себя или на людях, но мы же спим иногда под одним одеялом, и вообще, иногда спим…вроде и глупо это как-то…
Вот я и придумывала сама себе бесконечные лазейки: «Мон шер», «Душа моя», «профэ-э-ссор», «мой фюрер». 
И фантазия моя все не иссякала, а он-то и хавал!
 
- Лиса.. Сядь, для начала…пожалуйста.

Вот если сейчас неторопливо, манко так, пройти к столу, обогнуть его, встать  у профессора  за спиной и поцеловать его в шею,  а потом, не обращая внимания на его слабые попытки отбиться, расстегнуть рубашку, обслюнявить седую, но крепкую грудь, расстегнуть ремень, на секунду прервавшись, побежать и закрыть дверь на ключ, вернуться и продолжать, продолжать свое лукавое дело…то этот вопрос с десятью тысячами, конечно, будет закрыт на какое-то время!
Но я не буду этого делать.
Не потому что лень, не потому ,что так уж противно, а вот просто так, из вредности!

- Мне на выставку надо, она через полчаса начнется.
- С Евой?

А ведь где-то, в самом потаенном уголке души, Николай Николаевич надеялся на то, что я сделаю то, что не сделала.
- Не-е-т, не с Евой. Она занята. Можно я у тебя здесь покурю?
- Мы не курим на работе… Никогда!
Он раздраженно хлопнул рукой по папке с бумагами.
Конечно, не курим, это же медицинское учреждение.
Но он сейчас еще не по-настоящему разволновался, я ж  это раз десятый здесь предлагаю, и до сих пор пока так и ни разу и не закурила у него в кабинете!
Я лихорадочно соображала- продолжать или нет…
Вот если сейчас напирать, упорствовать тупо, прицепиться по ходу к чему-нибудь еще, то он вскоре повысит голос, и в самом деле распсихуется, затеребит редкие волосы, чуть заикаясь, гаркнет помощнице, чтобы пока не соединяла ни с кем, и в конце концов выгонит меня из кабинета!
А потом, поздним вечером, когда я буду в сети, подкрадется тихо,  положит свою усталую голову мне на плечо и снова расскажет про то, как ему было сложно сегодня оперировать.
Ему часто бывает сложно.
Еще удивительно, как никто из его пациенток без носа до сих пор не остался!
Зато, мы помиримся, и вопрос о деньгах будет опять же замят на какое-то время…
- Да-да, прости. Я, пожалуй, пойду. Пора мне, в самом деле.
- Так с кем ты идешь?
- Одна.
Тупой вопрос. Если не с Евой, то я всегда хожу одна. Я не люблю чужих людей и не умею дружить.

Интересно, а Платон-то этот самый, ходит вообще куда-нибудь, окромя своей работы?
Ладно.
Решила – не буду сукой, значит – не буду.
Пора тихо-мирно валить отсюда, а то ведь и правда проснется еще здесь кто-нибудь сегодня с одной грудью!

«Я счастливый человек, я счастливый человек» , - как научили, так и повторяю в голове заезженную мантру,  -« а счастливые люди не отправляют жизнь окружающим, да?»

- А зачем приходила-то? – он вздохнул- выдохнул мне в спину,  размешал в чашке давно остывший кофе…
Чего опять спрашивает? И так ведь знает ответ.
- За деньгами, карточку пора пополнять, банк с утра сообщение прислал.
В такие моменты мне почти что удавалось убедить себя, что он мне  - как папа, а с папой ведь не стесняются, папе ведь так прямо и говорят, что конкретно от него надо!
Ну вот оно, долгожданное…
Заскрипела недовольно под столом дверца сейфа, пачка новеньких купюр в бумажке сначала обозначилась в  длинных пальцах  моего хирурга, а потом аккуратненько  легла на стол между нами.
- Лиса, на будущее я тебя очень попрошу, планируй свои расходы заранее и всегда обсуждай со мной те пункты, по которым тебе нужно больше денег!
- Угу.
Я встала, посмотрела на деньги так, словно делаю им, деньгам, огромное одолжение, и, не торопясь, убрала  к себе в сумочку.
Ну все, осталось только поцеловать его в щеку и я -  свободна и довольна. 
Пусть и  на несколько часов.
И уже в полуотрытую дверь:
- Лиса, я посмотреть тебя хочу вечером, дождись меня.
 
Конечно, вечером…
А лучше – ночью. Днем нельзя, днем приличные вампиры только деньги считают и кофе пьют, все самое важное начинается для них с заходом солнца.


                                                     9


Как расползлась Ника после родов, так до сих пор и не соберется обратно.
Да и было ли это когда-то, то, что можно вернуть  обратно?! Что–то да, что-то, вроде, симпатичное такое бежало ко мне на свиданки…
…Я встречался с ней параллельно со своим основным  увлечением, но она, конечно, об этом не знала.
Все беспокоилась, верещала все что-то, то шарфик подарит, то свитерок. Когда я болел, она убедительно врала на работе и ехала ко мне через весь город на метро. Я настаивал – не надо, я давно живу один и даже лекарства, если без них  - никак, покупаю через две улицы в скидочной аптеке для пенсионеров. А она, ничего не слушая, все обволакивала меня в свою заботу и непоколебимую веру в то, что я самый хороший на свете.
Я сам не понял как – но мы допрыгались: через несколько месяцев  наших почти безэмоциональных и нерегулярных встреч она забеременела.
Это известие я воспринял примерно так же, как если бы мне вдруг сказали, что я - единственный существующий в мире потомок расстрелянной семьи Романовых. Подслащенный тщеславием ужас…
Прерванный полет…
И деть-то ее ведь было совсем некуда, эту внезапную ответственность уже за двоих!

Ника стала мне почти идеальной женой, вот только я не просил вообще никакую.
Мы по-тихому расписались, мать с отцом и с той, и с другой стороны, были, вроде бы как, рады.
Но меж собой они так до сих пор и не подружились и почти не общались. И даже маленький комочек в цветастом одеяле так и не смог их, ни на сантиметр, приблизить друг к другу.
Они и навещали нас только по четко выстроенному заранее графику посещений.
Если честно, мне было по фигу, но Ника серьезно переживала.
Я пытался пару раз переговорить с матерью, но толка это не имело, да и вообще… Моя-то мама, пусть сейчас она и на пенсии, но она всю жизнь была доктором, кандидатом наук в знаменитом московском институте, а мама Ники всю жизнь проработала бухгалтером в подмосковном гастрономе.
Вот и вся суть конфликта.
Иногда мать мне ехидно намекала: мол, молодец твоя Ника, ни дура девка, и замуж до тридцати успела выскочить, и  жених-то уже с квартирой! 
Я слушал ее отстраненно и почти не злился, потому что знал, что это все  - не так.
Единственное, я не до конца был уверен  только в том, что Нике действительно хотелось быть именно со мной.
          Но то, что основной целью ее жизни была отнюдь не      работа, где, кстати сказать, до рождения сына ее и ценили и продвигали по служебной лестнице, а своя собственная семья: (муж-ребенок-тепло-уют), в этом я был убежден на все сто. 
Но если все это тщательно рассмотреть поближе, Нике вовсе не повезло.
Ей нужен был совсем другой мужчина.
Но кто-то там, наверху, решил все за нас, и поэтому ей достался я.
Высокий, приятной европейской внешности, не без талантов, со вредными привычками молодой москвич. 
Жена же моя была не москвичка.
На момент нашей встречи она училась в столичном ВУЗе, и, параллельно работала в отделе доставки «ИКЕи», где я, к слову сказать, с дикого похмелья с ней и познакомился. Но все же не совсем колхоз «красный лапоть».
И на том спасибо.
Ника выросла в ближайшем подмосковье, в родительской, совсем такой неплохой трешке, в элитном, по мерках их городка, доме.
Много ковров, безделушек и книг, которые никто никогда не читал.
Не думаю, что только моя собственная  однушка в панельном доме могла  повлиять на ее навязчивое желание жить со мной одним домом, но в  любом случае, все эти семь лет, что мы были вместе, и успели собрать все возможные  родительские и собственные средства и поменять однушку на двушку в новостройке, я был ей чертовски благодарен!
Наличие семьи гарантировало спокойствие.
          В первую очередь моим родителям,  общественности, и, в    какой-то мере, мне самому.
А то темное, сугубо личное,  до сих пор ищущее выход, распирающее изнутри так, что мозги, порой, склеивались и отказывались думать вообще, выходило наружу только тогда, когда  уж было совсем невмоготу.
Но это, все, было уже так  давно…
           После  рождения Елисея я себя этого лишил.
Я вообще себя почти всего лишил.
Осталось только работа.
Я очень, очень давно уже почти ничем не питаюсь и потому чувствую, что скоро - помру.



                                                   10

       Гриша, похоже, не так быстро, как я, спешил  разорвать эту связь. Ну, а как вы хотели, минимум пять часов в неделю вместе, и так на протяжение почти полугода?! Конечно – связь. И не только у меня, у всех остальных в клубе  – тоже связь. 
Но у каждого она своя, неповторимая, даже здесь не бывает абсолютно похожий историй.
Как бы я не убеждала себя, что все, что было, было в рамках приличий, все равно это самовнушение, ой как, отдавало лукавством!
А если честно?
Я была для него, возможно, и не самой способной, но однозначно самой любимой клиенткой. И в последнее время он этого даже и не скрывал…
И другие замечали.
И тихо ненавидели.
А я-то была этому только рада, разве ж не этого я на самом деле хотела: небрежным движением руки, так, между делом, утереть им всем нос?
Мне ведь вовсе не Гришка был нужен, а подтверждение придуманного мной же самою умозаключения, что я – особенная, не такая, как они, и цели в моей «прекрасной и загадочной» жизни совсем иные!
А мальчик не понял.
Слишком хитроумная это для его мозгов комбинация.
Так что же это было для меня?
Я говорила  - всего лишь  источник питания, но легко заменимого на что-нибудь другое.
Пока продолжалась наша игра, я ведь так и предполагала, что она рано или поздно она его цепанет, но не думала, что - настолько…

Нет, он не ловил меня по углам клуба, не звонил, и, тем более, ничего не пытался со мной  выяснять, но даже с моим пофигизмом по отношению к людям, мне было очевидно – после того, как я сменила его на другого преподавателя, Гришу как–будто подменили.
У него теперь стали такие глаза, как будто бы  ему сообщили, что он выиграл в лотерею машину, подвели, показали, и в тот момент, когда его рука уже коснулась ключей, вбежали менты и закричали, что машина конфискована, потому что она  - ворованная!
Ну а что, так и есть…
Процентов на семьдесят,  а то и восемьдесят, мы , женщины этого клуба, чьи-то чужие машины.
Попадаются и здесь, конечно, независимые одинокие лани, но такие по вечерам приходят, после работы, и  потому я их почти не вижу.
С того самого дня, как я взяла свой первый сет с Платоном, видно было, что Гришке даже здороваться со мной  - и то, дается с усилием.
Как если бы злая учительница, взяла и стерла с доски детский рисунок, так мигом пропала его обоятельная улыбка!
Инструктора обоих полов украдкой  косились на меня, девушки с рецепции натужно делали вид, что все замечательно.
А потом поступил звонок от Платона.
Вечером на мобильный.

- Здравствуйте, Алиса! Это Платон, ваш преподаватель из…
- Я поняла. Я вас узнала.
Молчание.
Придумывает, как зацепить тему, но я уже  догадалась, зачем он может звонить. К этому моменту я успела побывать у него на занятиях трижды.
- Алиса, вас все устраивает? Как самочувствие, не слишком ли интенсивная нагрузка?
Я помогу ему немного.
Чтобы избавиться от этого его мерзкого, формального тон, я мигом сделала голос теплым и ласковым.
Не для него, для себя.
Не люблю я этой недосказанности, лучше сразу как-то определиться и его определить.
- Платон, меня абсолютно все устраивает, не волнуйтесь, - не сказала, промурлыкала.
Помолчали, посопели друг другу в трубку.
- Алиса, знаете, у меня к вам есть  один очень деликатный вопрос, но это не по регламенту, так сказать.
- Конечно. Валяйте!
- Знаете, мне Гриша, в общем и целом, хороший товарищ…Мы давно знакомы, работаем вместе и… что-то не нравится он совсем мне в последнее время.
- А что с ним?
- Да….Я знал его как веселого, жизнерадостного парня, а тут он кислый какой-то ходит, грустный совсем…Я подумал, может, вы что-то знаете о причине?
Надо же, какой совестливый!
Любой из них только рад бы был, да злорадствовал в душе, что клиентку увел!
Нет, определенно, он не похож ни на кого из них.
И даже факт этого звонка, не по регламенту, говорил сам за себя.
      - Выбросьте из головы…Поверьте, там нет ничего такого, что можно обсуждать.
- Да?
- Да.
- Уверены?
- Абсолютно.
- Ну что ж, тогда до завтра, Алиса.
- До завтра.

Нажав отбой, я решила сменить тактику.
Случай не заставил себя долго ждать.
Это уж точно - наши мысли материальны!

Я неторопливо приближалась к клубу.
Доехала сегодня без пробок, поэтому времени до начала сета у меня было еще предостаточно. 
Гриша курил на улице. Один.
         Прямо перед входом сотрудникам курить было запрещено,  и потому, в первой половине дня, пока  менеджер  находился на рабочем месте, они вынужденны были  прятаться за колонну чуть поодаль от входа. Ну, как же, знаем, знаем, сами не раз там стояли, прям как школьники!
Я могла бы пройти и с другой стороны, минуя закуток, но намеренно пошла с этой.
- Гриша, здравствуй!
- Привет.
Он демонстративно не смотрел на меня и приближаться явно не собирался.
Я остановилась.
Надо же, засранец какой, а как же святые правила клуба?!
Поцелуи с клиентами были негласно введены в обязательный этикет этого заведения, так же, как и создание видимости дружбы, а то и флирта (ну, это по желанию клиента!), также как и забота о нашем здоровье и самочувствии.
Я предполагаю, что у них даже имелась на то специальная  инструкция…
Бедные!
Им приходилось запоминать, как зовут наших кошечек-собачек, какие проблемы в жизни, вдруг, нарисовались у мужа или ребенка,  и когда нам напомнить о том, чтобы мы не забыли поставить свои недешевые авто на сервис и многое, многое другое.

- Гриша-а-а… Дай, пожалуйста, зажигалочку и сигарету, если можно…

Ну, а что мне с ним делить –то?
Ну, поняла я, не дурочка, что зашло это все слишком далеко.
В отношениях мужчины и женщины, кем бы там они друг другу формально не приходились, всегда есть грань, и вовсе не эфимерная, а достаточно четкая грань ,и, приблизившись вплотную  к этой грани, у женщины есть два пути: либо сдаться морально и физически, либо перестать морочить мужику голову и самой отойти в сторону. А если продолжать “крутить восьмерки”, то, рано или поздно начинаешь выглядеть полной идиоткой, и, в конце концов, нарвешься на такую же идиотскую реакцию.
Знаем, проходили…
Но… сейчас, я, можно сказать, просто брала и спасала, бережно сохраняла то хорошее, что было между нами!
И в этом нашем хорошем, так и не случилось банальной постельной интрижки между смазливым мальчиком и привлекательной, но чужой ему женщиной.
Вообще, ему еще надо “спасибо” мне сказать!
Я спасла его репутацию!
Им нельзя с нами спать, по-крайней мере, по инструкции.
Мне ведь так сам Гриша когда-то полушуткой сказал, ну, про “инструкции”…

Гриша с недоверием взглянул на меня, и небрежным жестом сунул мне в руки то, о чем я попросила.
Я же не отводила от него взгляда: мягкого, все понимающего, почти что любящего.
И, буквально, за какие-то считанные секунды, парень уже начал подтаявать на моих  глазах.
Он все еще надеялся…
Вот, только на что? Что он не потеряет меня, как клиентку, или на то, что он не потеряет меня в принципе?

- Ну, как твои дела…с картинами? 
Вот и хорошо. Вот и рот у него взял и чудесным образом открылся.
А о товарище своем ни слова, избегает эту тему!

- Ох, да не просто, как всегда. Я тут, знаешь, заказ один взяла.  В общем, один извращенец хочет подарить молодой жене картину с разверзнутым плодом граната.  Ну, понимаешь, да, что это символизирует?! 
- Не совсем.

“Вот. Потому и нет. А твой коллега, я так думаю, понял бы…Хотя, я сука, конечно…”
Я наврала. Никто не размещал у меня никак заказов. Я ж никто, ноль без палочки. Малюю чисто для себя.
А гранат и правда давно написать хочу!
Позади хлопнула дверца машины.
Я не видела, но точно знала, это – он, мой новый преподаватель. Не знаю, что на меня нашло, но я, почувствовав себя так, словно меня застукали за чем-то очень плохим, кое-как затушила почти целую сигарету и бросилась в клуб переодеваться к занятиям.
Огонь жег мне спину.

                        
 
                                  
                                                    11

Надо бы мне с ним переговорить.
Вот только вопрос: как, когда, что спросить и что сказать?! Мне и в самом деле было крайне неудобно перед старым товарищем.
Причем товарищ-то знал кое-что про меня тако-о-е, что совсем не желательно было вообще кому-то знать.
Ну, был как-то случай давным-давно, встретились там, куда он случайно попал и где ему не нужно было бы быть, выпили  лишнего…
Но, ввиду этого знания, уж он-то, именно он, должен был понимать, что мне это все ни с какой стороны не нужно! 
Да и нет так уж она и сногсшибательна, эта Алиса.
Ноги, небось, кривые, раз постоянно прикрывает их свободной одеждой. И веснушки тональным кремом замызывает, я это сразу заметил.
Интересная, конечно, девка, базара нет, ну не «Мисс же России» она, в конце концов, чтобы самоутвреждаться здесь с  ее помощью?!
 Хотя…                              
Если б мне на самом деле было до всего этого хоть какое-то дело, то Гришу можно, в общем и целом, понять.
Была в ней какая-то непредолимая магия. То ли во взгляде, то ли в голосе, черт ее разберет!
Если б она не сказала, что она –художник, я бы подумал – актриса.
А в актрис влюбляться нельзя, тем паче в клиенток. Это все равно, что влюбиться в проститутку.
Но это я, искушенный, много чего повидавший, понимаю, а товарищ мой…Ну, что он особо-то в жизни видел, кроме Саратова своего и капризных немолодых клиенток, каждая из которых назойливо наровит сделать его своим «ручным» мальчиком?!
А тут дева со взором загадочным, с грудным смехом, с подкупающе циничным юмором…
И при этом она сама простота.
Несоответствие в деталях рождало какое-то принципиально новое, невиданное мною доселе чудачество природы.
Конечно нет, я не влюбился в нее.
Чувства – это совсем другое. 
Но, если признаться себе честно, она меня заинтересовала. Ну хотя бы тем, что нам, земным, во многом примитивным людям, по умолчанию нельзя «подсаживаться» на клиентку, наша задача как раз таки состоит в том, чтобы они на нас «подсаживались». 
А то, что творилось с Гришей, говорило как раз об обратном.
Теперь я уже не был столь уверен в том, что они переспали. 
Я ж визуалист, мне все представить нужно в картинках.  Так вот, именно эта картинка совсем не складывалась…
Ну, не мог я представить себе, что она спешно, украдкой, бежала куда-то к Грише в постель, да, и еще вопрос – куда? Гришка был семейный, считал каждую тысячу, у нее тоже явно кто-то был, а в таких случаях  люди  встречаются на стороне.
Отели, чужие квартиры? Нет, на это она вряд ли бы пошла…
Слишком уж не проста ты для этого, Алиса Селезневская!
А может, это просто я тебя на кой-то хрен идиализирую!

          Видя ее задорную улыбку на наших занятиях и Гришкин, теперь уже хронически унылый вид, я все думал об этом, о них двоих, но окончательно сложить так ничего и  не получалось.

Постепенно, я начал понимать, что думаю о ней в принципе.
Не так как про женщину в трусах или без, но как про интересующего меня человека.
           И, постепенно, картинка в моей голове хоть как-то прорисовалась.
Гриша запал на нее.
 Необъяснимая загадочность ее личности и ее загадочность как таковая (я все же взял и навел среди болтивых сотрудниц  справки, и никто ничего о ней толком не знал), помноженная на банальное половое влечение к объекту, давало в сумме то, что и произошло – чувак готов был переступить через собственные установки  и явно хотел от ситуации большего, чем невинная дружба в формате клуба!
Поначалу мне казалось, что я совсем не против того, чтобы они примирились и продолжали развивать свою тему.
 Ну, пускай, если ей так хочется, она будет заниматься со мной, а с Гришей чего-то там продолжать, лишь бы он  успокоился и стал прежним.
Но, достаточно быстро, я, вдруг, с противным ощущением понял, что на самом деле  - против!
На самом деле, я категорически не хочу, чтобы она вдруг взяла и вернулась к нему!
И также я, почему-то, очень не хочу, чтоб они еще где-то там, вне клуба, пересекались…

Встречи с ней мне стали зачем-то нужны.
В те дни, когда я ее не видел, мне стало ее не хватать, сначала понемногу, а потом все больше и больше.
Дошло до того, что в определенные дни недели, те, в которые она не приходила, я впадал в унылое состояние.
Просто заставлял себя вставать с кровати и идти на работу…
Простого и понятного объяснения этому не было.
В отличие от Гриши, меня ведь действительно не  интересовала ее грудь или задница.

Что касается наших занятий, то за них я взялся с особым рвением,  потому что чувствовал, что таким образом пытаюсь помочь Алисе в чем-то, пока еще необъяснимом для меня, но очень важном для нее…
 Девушка спокойно и терпеливо переносила тренажеры, любила йогу и искренне стремилась научиться хорошо танцевать. 
Но вот тут-то и была немалая проблема, корень которой понять мне до сих пор не удалось!
Такое встречалось ни только у нее, у многих.
Кто-то  стеснялся себя, кто-то стеснялся меня, у кого-то просто совсем ничего не получалось ввиду отсутствия хоть каких бы то ни было природных данных.
Но мы, преподаватели,  обычно со всем этим последовательно боремся и зачастую добиваемся ощутимых результатов.
Вчерашние «коровушки на льду», через несколько месяцев заметно подтягиваются, тетками они быть, конечно, не перестают, но все это  начинает выглядеть уже не так плачевно, как на старте.

А у нее была иная проблема. 
Прекрасно зная о том, что сложена гармонично и правильно, она, похоже, ни меня стеснялась и  ни своего тела, но я  четко ощущал - между нами  находиться непреодолимый барьер.
Как –будто она чего-то боялась, именно физически боялась.
Иногда мне даже казалось, что ей дико больно…

В ее личном деле, которое я тщательно перелистывал тайком (и уже ни один раз!), никакого ответа  не было и быть не могло.
Туда мы пишем только хорошее – это правило.
Время от времени меня так и подмывало спросить об этом у Гриши, прозанимавшись с ней полгода, уж он-то должен был знать, в чем ее индивидуальные  особенности, но для этого с ним нужно было заговорить.
О ней.
Сложно сказать почему, но теперь уже я сам не хотел выводить его на любой разговор, более того, я даже стал подспудно бояться, что первым заговорит он.

                                              
                                                   12

- Профессор, мне это надоело…
- Что именно, душа моя?
- Все надоело. Сколько ж можно на мне экспериментировать?!
- Ну, началось…

Николай Николаевич обиженно убрал руки с моих ягодиц и переместил  их мне на плечи.
 Погладил, едва касаясь, будто боялся, что я разобьюсь.
- Мы с тобой не экспериментируем, а добиваемся результата, разве не так?
- Так.

Я лежала на спине. Я отвернулась к окну.
Так, так, да не так!

- Лиса, я не настаиваю, мы можем отложить операцию и до апреля, но не позднее.  Потом начнется жара, хуже заживать будет, сама знаешь.
- Угу…А может, не стоит? Я же в качалку хожу два раза в неделю.
- Стоит. Эффект должен быть совсем другим. Твоя качалка только внешнюю форму дает, с качеством кожи она бороться не может.
Я  повернула  к нему голову.
- Ну и чего там, совсем что ли, плохо?
- Да не плохо там совсем, но может быть намного лучше. Тем более, извини, конечно, но с каждым днем ты тоже не молодеешь…

Да, да. Пустые, ничего не значащие лично для меня определения. Вот у тех, у кого все  «не так», как должно быть, это что-то значит, очень весомо это все :время, возраст.
А у меня? У меня это давно потерянно -  самоидентификация. Меня так кидает из стороны в сторону даже на протяжение одного часа, что я и сама не ведаю, пятнадцать мне лет или семьдесят пять.

Вон там, за барной стойкой, есть маленький шкафчик.
В нем лежат ключи от моего настоящего дома, в котором есть альбомы с фотографиями и много чего еще, отсылающего к  моему реальному возрасту. 
Любимые мелочи, постеры певцов на стенке в туалете ,тех, которыми я фанатела, когда мне и в самом деле было пятнадцать. В жестяной коробке, на полке в платяном шкафу,  лежит мое свидельство о рождении.
Но там же лежат и другие свидетельства…
Не хочу.
Не пойду. 
Из шкафа до сих пор пахнет мамой…

 Когда-то, еще в самом начале, профессор убедил меня в том, что так-то лучше. Попытаться забыть.
Лучше только для меня, не для кого-то, для меня,  с чисто психологической точки зрения!
Не надо жить прошлым, надо жить будущем.
В соцсетях каждый третий тупой постер с птичкой или розочкой как раз про это.
И я почти что себя уговорила.
Покорная тварь.

- Ты закончил?
- Да, все в порядке.

Я встала и как была нагишом, совсем не смущаясь, прошла к бару и плеснула себе в серебряный мерный стаканчик ровно пятьдесят грамм коньяка. 
Хотела поначалу прямо сразу хлопнуть, ну да ладно, не буду его, эстета, злить – перелила коньяк  в стеклянный бокал.
Дома-то мы курим, а коньяк без сигарки – лишь половина удовольствия. Я обошлась без гильотины, и, приложив, злую силу, откусила кончик сигары зубами.
Наглое кольцо из дыма полетело вверх.
Николай Николаевич стоял, и, как зачарованный, смотрел на мои груди и живот, плоды своей собственной работы так, как будто он их впервые видит!
Однозначно – маньяк.
Фанатик. Гений.
- Мой фюрер ! Я не хочу больше оперироваться. Совсем.
Двумя жадными глотками с полтинником было покончено. Но вкус во рту оставался, поэтому сигарку я сейчас добью до конца. Если совсем припрет – выпью еще пятьдесят, но не больше.
Сегодня профессор мне не компания – с утра у него было высокое давление. А я и не буду настаивать, мне же так проще…одной.
Я к этому давно привыкла. К тому, что почти всегда одна. Если честно, я только рада, что он, похоже, сейчас отвалит. Посижу-подумаю.
 Николай Николаевич выдохнул устало, зачем-то потер друг об дружку ладони, направился к выходу из гостиной и уронил напоследок:
- Надо, солнце, надо.


                                                  13

Ника была лучшей женой, о которой может только мечтать мужчина.
Я имею ввиду среднестатистического русского мужчину:
ни олигарха, ни гения, ни купца-богача, а просто мужчину тридати с небольшим лет, со средней, по московским меркам, зарплатой, умеренными вредными привычками и нормальным  желанием хотя бы относительной свободы.
Она никогда не рылась в моем телефоне или компе, а если и скандалила, то как-то совсем вяло и, в основном, по делу.
И если я, скот, время от времени пытался ее намеренно провоцировать на конфликт, то она, почти что никогда не поддавалась!
Ну, могла иногда мне резко ответить, могла тихо заплакать, могла взять Елисея и уйти ненадолго к подружке, живущей этажом ниже, но ничего более себе она себе никогда не позволяла.
Мы были вместе долгих семь лет, но я ни умом - чутьем понимал, что почти не знаю этого человека…
И не потому, что жена была настолько уж от меня закрыта, а потому, что я сам этого не хотел – ничего о ней знать!
То есть, с одной стороны, она была мне совершенно понятна в своих действиях, а потому достаточно хорошо прогнозируема, а с другой стороны, вот что там лежит у нее внутри, и лежит ли вообще, мне это было совсем не интересно.
Я поддакивал ей почти во всем, когда она того  хотела, я почти ей все покупал, и, зачастую даже больше, чем она просила, я частенько и сам занимался ребенком, я даже научился выносить ее мать, одевая на лицо блаженную улыбку.
Я очень старался быть хорошим мужем.
Но именно что старался, а не был им на самом деле.

И вот в те моменты, когда она своей покладистостью, своим показным всепрощением, выводила меня из себя, в голове моей крутился один единственный вопрос, который я так до сих пор не посмел озвучить вслух: “Неужели ты до сих пор так и не поняла, кто я такой на самом деле?!” 
Потом отпускало, никотиновая, сопливая, накатывала совесть:
“Всем будет только лучше, если б ты никогда этого не поняла”.
А если все-таки да? Никто ж не от чего не застрахован, даже от своих собственных будущих , в горячке брошенных слов…
Стыд, страх, позор? Пожалуй, да.
С Никой – да.
Однозначно.
У нас общий ребенок.
С родителями, ради спокойствия которых, я в основном и женился, тоже – да.
С друзьями-приятелями, с теми кто был вокруг меня в обычной жизни – ну, это, в меньшей степени, но, наверное, тоже…Я даже примерно представлял себе, какая у кого из них могла бы быть реакция.
И только реакция одного человека была для меня совсем не предсказуема, а если быть до конца честным с собой, у меня вдруг зародилось какое-то даже мазохисткое желание увидеть на ее лице эту самую реакцию!
На лице моей новой клиентки Алисы Селезневской.




                                                    14

Вчера Платон спросил меня, почему я по вечерам не могу практиковать комплекс упражнений по йоге, направленных на расслабление. Я ему честно ответила, что вечерние часы – единственное время суток, когда я могу спокойно посидеть в Сети.
После моего обычного завтрака (кофе и тосты из грубого хлеба, без «ничего»), я пытаюсь что-то малевать на холсте, день (почти никогда не обедаю) провожу либо в клубе, либо на разных мероприятиях: посещаю выставки, различные (только не смеяться!) открытые бесплатные лекции, а недавно, вот, увлеклась фотографией. Пока хожу и смотрю на работы других, но уже задумываюсь о том, не выцаганить ли у профессора профессиональный фотик?
А что такого?
Любой новый процесс отвлекает от ненужных мыслей… А мне просто жизненно необходимо хоть чем-то забивать те пустоты, которые образуются когда рядом нет профессора или Евы.
Время после семи вечера принадлежит Николаю Николаевичу.
Если он допоздна в клинике, я жду его дома, иногда продолжаю и вечерами малевать себе потихоньку, иногда  смотрю телевизор.
Раньше я любила читать книги, но теперь совсем не читаю.
          Только одним  своим видом книга напоминает мне о    папе…
Особо мне нравится программа «Пусть говорят».
Может, там в студии, конечно и артисты, но они так похожи на простых, обычных людей!
И сюжеты у Малахова «что надо»: то муж жену ножом искромсает на Рождество, то мент какой молодой-успешный зачем-то людей в супермаркете перестреляет. Я потом еще долго представляю  себе все это в красках: как это было, зачем, да почему эти люди так поступили.
Бывает, даже с утра проснусь, а все думаю про вчерашний сюжет.
С профессором я эту программу не обсуждаю, его ж это  раздражает. Он пожилой у меня  и я берегу его, как могу…
Когда Николай Николаевич начинает отходить ко сну, я встаю, включаю комп и пару часов сижу в сети.
Что я там делаю?
Слежу за людьми.
За теми, из жизни которых я сама себя вычеркнула.
Я зарегистрировалась в «Ты не один» как «Лиса», под своим именем (это, пожалуй, единственное, что у меня теперь осталось!), а вместо фотки аватаркой сделала картину  неизвестного мне художника, найденную мною случайно в инете, которую я назвала про себя «Девушка и море».
Девушка под кружевным зонтиком сидит спиной к зрителю, лицом к морю, и чего-то ждет.
Один мой жирный, как фермерская свинья, что в прошлом, что в нынешнем (судя по фоткам) одноклассник, с которым мы нашлись в сети, отправил мне в личку сообщение: «Привет! А чего ждет девушка с твоей картинки?».
Я ему ответила: «Смерти».
Больше он мне не писал…
В общем, я почти ни с кем активно не контактирую, зато  могу следить за всеми своими многочисленными друзьями, а их там, всего за какой-то год, уже стало больше ста!
В основном, я сама их нахожу.
Ежу понятно, что люди падают ни на абстрактную, как у меня, картинку на страничке, а на реальное фото, желательно выскобленное в фотошопе.
А свое фото я повесить не могу, сразу бы возникла куча вопросов, на которые я не могу  и не хочу давать ответы!
Мои друзья состоят из тех, с кем я когда-то ходила в школу, с кем училась в институте, с кем вместе работала. Это – группа «номер один» , все это было «до».
А группа «номер два» , это то, что  есть сейчас,  «после» - какие-то бесчисленные знакомые Евы с  разнообразных богемных тусовок, кое-кто из клуба, Гришка вот тот же…
Эта группа тех, кто не знает.
Пару раз из группы «номер один» все же поступал вопрос, почему у меня нет никаких личных фоток  на страничке?
Я отшучивалась, мол, и так от мужиков прохода нет, не хочу, чтобы еще и здесь атаковали.
Одна из бывших сокурсниц спросила : «Замужем ли я? Есть ли дети?».
Чтобы ей, счастливой наседки троих детей и изрядно потрепанного, испитого на вид, даже для сороковника, мужа, не хамить, я просто решила проигнорировать это сообщение.

Мне безумно интересна чужая жизнь.
Я залезаю на страницы друзей, оттуда – на страницы друзей моих друзей и их друзей, и таким образом, могу составить на каждого конкретного человека  досье не хуже матерого сыщика.
Я много чего нового открыла для себя в Сети.
Например, что почти в каждом человеке есть жажда эксбиционизма.
Напоказ выставляется абсолютно все: красивые и плохие фигуры, умные и тупые лица, мужья, жены, публичные люди, с которыми удалось сфоткаться рядом, облезлые кошки, дебильные собаки, кактусы и розы, новогодние елки, номера отелей, мерзкая на вид еда на столах, бутылки алкоголя и пачки сигарет, симпатичные и не очень дети, права, аттестаты, трусы и лифчики, сапоги, ботинки и туфли, чужие мысли, набившие оскомину цитаты из фильмов, новые и старые любови – этот список можно еще долго продолжать!    
Даже если человек и проявляет аккуратность в вопросе охраны своей личной жизни, все равно, по тем ссылкам и фоткам, что ему нравятся, можно вполне себе составить представление о том, чем он живет и дышит.
Иногда, мне даже начинало казаться, что кропотливо и внимательно изучая эти странички, я начинаю понимать всех этих людей лучше, чем они сами!
Вот одна тут, например, ежевечерне вешает себе на страничку цитаты про любовь. Каждый раз новые.  И не по одной, по несколько.
Работает помощницей доктора в одной престижной стоматологической клинике, симпатичная такая на фотках, но везде она одна. Даю голову на отсечение – безнадежно влюблена в доктора, а он  - семейный, да крайне обаятельный, я его и в жизни в обычной знаю,  он с Николай Николаевичем приятельствует, а мне, дуре, зубы от никотинового налета чистит.
А еще многие женатые и замужние намеренно избегают семейных фотографий, типа того, что  они везде одни -  и в Турцию на отдых, и в концерт.
О чем это говорит?
Правильно, не удовлетворены чем-то в жизни семейной, надеются все на что-то… 
Кто нагулялся, у кого поздний брак – те, наоборот,  пачками вывешивают фотографии маленький детей, на мой взгляд, почти  ничем не отличимых  между собой. 
Но это, сугубо на мой взгляд, я же сама не мать…

- А вы есть в какой–нибудь соцсети? –  с чего-то вдруг спросил меня сегодня  Платон.
- Есть. В «Ты не один», - а чего скрывать то? – А вы?
- Я тоже.

Сегодня мы танцевали сальсу, легкий приятный танец.
Говорят, его придумали рабы. Их ноги были закованны в кандалы, и вместо блестящего паркета у них под ногами был только вязкий песок. Потому и шаги должны здесь получаться очень мелкими, активными.
- Тогда добавлю вас вечерком  в друзья, - сказала я снисходительно.
- Валяйте.
Хм… Не по уставу глаголит, отражает атаку, ну надо же…

Уложив спать Николай Николаевича, (а сегодня он провел аж три операции и чертовски устал,!) я рысью кинулась к своему ноутбуку.
Найти Платона было проще простого – он и так есть у Гришки в друзьях, но зайти на его страницу без «дружбы»  до этого вечера было  невозможно, он, подлец, «защиту» себе поставил.
А я ведь пыталась.
Ну, просто привычка, просто любопытно.

Подтверждение «дружбы» Платона пришло достаточно быстро, я даже не успела дочитать свежевывешенные стихи одного изрядно потрепанного жизнью журналиста. Значит, когда он бабам нужен был, он их пользовал, а потом пачками посылал куда подальше, а теперь, когда яйца поседели – любовь, розы, страдания и кровь.
Ха! Немолодой, пьющий человек, ты, главное, верь, и у тебя есть шансы!
Я принялась внимательно  изучать  хронику Платона.
От любопыства и нетерпения меня аж дрожь бить начала.
Я закурила. Ну что, приступим!
Его страница меня сразу чем-то удивила.
Нет, на ней ничего тако-о-го ровным счетом не было, ни баб полуголых, ни толстых друзей с пивом, ни мата, ни песенок похабных.
Но что-то тут явно было не так.
Вот он где-то на курортах: то ли море, то ли океан, он не позирует специально, а просто стоит полубоком и смотрит на прозрачно-голубую воду. Один.
А вот он стоит, неброско так, но стильно одетый на фоне какой-то арки, судя по фонтану, пальмам и его среднему доходу, это - Египет или Греция.
Опять один, автопортрет, заснятый в зеркало.
Вдвоем с маленьким сыном  в каком-то парке, опять с сыном, но на елке, и еще несколько подобных фотографий и  все…
А где же жена?
Здесь же честно написано, семейное положение – «женат», а далеко не все, кстати, пишут…
А где ж друзья-приятели?
Ну, вот хотя бы эти, из клуба?
Он же общительный человек, коммуникабельный, по крайней мере, он  производит именно такое впечатление, да и работа обязывает.
Образование – высшее (да ладно?!),  место работы указано то, которое и было на самом деле.
Вроде, все простенько так, все вроде бы честно, да что-то не так!
          Слишком вылизано.
          Никаких слабостей, никаких странностей.
Он что-то скрывает ото всех.
Что-то очень существенное.
Нет, я совсем не хочу сказать, что он живет и спит и дышит в маске, совсем нет!
А местами он бывает со мной как будто бы даже искреннен…
Но вот то количество тяжести, усталости, какой-то обреченности, что ли, внутри, не позволяет ему полноценно ничем насладиться.
Вот как-то, но я это чувствую.
Возможно, я сейчас брежу, ведь явных поводов так думать, у меня нет, но все же…
Он – лжец.
И я это точно знаю.
                                        

                                                   15

Она прислала мне длинное сообщение.
Хорошим русским языком, без орфографических ошибок, в нем говорилось о том, что она совсем не против поехать в марте с нашим клубом на Кипр, но вот только она, бедняжка, совсем не представляет, что там, да как!
Алиса  интересовалась, ездил ли я в подобные туры, стоит ли это того в принципе, и планирую ли я принять участие конкретно в этой поездке.
Вот даже как!
Если она всерьез запала не меня – значит дура.
Никаких особенных поводов я ей на то не давал.

Надо сказать, что это мероприятие, десятидневный тур на Кипр, которое планировалось на начало марта, было рассчитано в основном на тех клиенток, у которых не было мужиков.
Такие акции клуб проводит каждый год.
Март – ленивый месяц, сложно сказать почему, но движения в клубе мало.
Вот руководство и придумало развлекуху. Продавать «экзотику» по цене, завышенной  от реальной стоимости раза в два.
Чтобы оправдать для клиенток такую стоимость, расписывалась программа, включающая в себя точно такие же занятия с нами, преподавателями, но только картинка за окном предлагалась другая.
Обычно набиралась группа человек в пятнадцать,  плюс  - некоторые брали детей.
          Ну, и нас - от  пяти до семи человек.
Перелет экономом, с гостиницей руководство как-то договаривалось о  скидках на взаимовыгодных условиях, на месте организовывались мероприятия, которые, по сути, ничего никому не стоили: ежевечерние танцульки в гостиничных ресторанах.  Естественно, наш перелет и проживание/еда были зашиты в стоимость тура для клиенток.
В общем, в итоге получалось следующее: сам клуб что-то зарабатывал со всего этого, клиентки были пристроены на женский праздник восьмого марта и до жопы рады , что о них позаботились и  продумали все до мелочей, а нам, преподавателям, доставался «отпуск», а на самом деле просто возможность посетить новую страну, с тем же загруженным с утра и до позднего вечера графиком работы.
Ну, и момент укрепления отношений имел здесь далеко не второстепенное значение: как между самими клиентками, так между клиентками и нами, лучшими «друзьями» девушек.
Кстати, спать с ними, по инструкции не рекомендовалось…
Не то, чтобы это категорически запрещалось, но как показывала практика, если такое и происходило, хоть в Москве, хоть на выезде, клиентка,  не выдержав морально нашу доступность и для других дам, вскоре уходила из клуба. А хозяевам это было, само собой не выгодно. 

На личном деле Селезневской стояла пометка «З», что означало замужем.
Когда секретная папка клиентки маркировалась таким образом, здесь, скорее, имелась ввиду не формальность, не штамп в паспорте, а социальный статус женщины.
Пометка являлась обязательной, ведь те, у кого стояло «С» - свободная, как раз и являлись целевой аудиторией для подобных поездок.   
Вообще, Алисино семейное положение, которое, казалось бы, должно  было совсем меня не волновать, оставляло кучу вопросов.
Спросить в лоб у Гриши, мол, кто там у нее и что – ну это было бы верхом наглости с моей стороны.
Да, и не исключено, что он и сам не знает!
Про детей же Алиса никогда не говорила вообще, ни про своих, ни про чужих. 
Я  в лоб не спрашивал, но был уверен в том, что их у нее нет.
Отсюда, повидимому, и ее стервозность – природу ведь не обманешь!
Она нигде не работала, с ее слов, на дому, в мастерской, занималась написанием картин и это занятие, насколько я понял, не приносило ей  никакого дохода.
Одевалась она без выпендрежа, но дорого, ездила на «Хундае» представительского класса и ежемесячно оставляла в клубе довольно приличную сумму денег.
Кто-то все должен был это оплачивать.
Кто-то, к кому она спешила по вечерам, ведь после пяти она никогда не появлялась в клубе.
И еще она, как я давно заметил, пила какие-то таблетки, причем, делала это всегда украдкой, повернувшись ко мне спиной и быстро запивая пилюлю водой.
В  ее личном деле о проблемах со здоровьем не было сказано ни слова.
Как-то раз, когда она в перерыве копошилась в своей  сумке, у нее завибрировал мобильный, и она, явно чем-то озабоченная, мигом подхватила себя и выпорхнула с телефоном в сторону туалета, а в спешке забыла прикрыть до конца сумку.
Я воровато огляделся по сторонам, и, сам не зная зачем, подсмотрел то, что было написано на картонной упаковке, угол которой торчал из сумки. 
«Негрустин».
Тут же забив названия этого препарата в поисковик «Яндекса» я выяснил, что это  - легкий антидепрессант.
Конечно, она же странная какая-то…да я, вообщем, это и сразу почувствовал…
Да вот, собственно и все, что мне удалось узнать про Алису по истечение одного месяца наших занятий.

Поэтому я был сильно удивлен ее желанию поехать на Кипр. 
В своем ответе я корректно уточнил, одна ли она планирует поехать или с семьей? Она ответила, что да, одна. 
Хм…А что же, собственно, ОН?
Он же должен существовать где-то во времени и в пространстве!
Замужние - стабильные, вообще, крайне редко  в подобные туры ездят, а если и ездят – то, в основном, с детьми.
Но в любом правиле ведь бывают исключения.
Да мне-то что…
Хочет – пускай едет.
Был бы клиент доволен.
Я красочно расписал в своем ответе, как это здорово и полезно, ездить с нами в такие чудесные туры! 


                                                  16

Через год после операции швы неплохо подшлифовать лазером. А если у  доктора руки откуда надо растут, то вскоре после этого останется лишь бледная полоска на коже, а если этим местом не загорать, то и вовсе будет почти не заметно. Кто-то тут давеча кричал на женском форуме, что лазер – это больно. 
Дебилки тупорылые, они просто не ведают, что такое больно!
А что, если швов по телу почти с десяток?!
Не хотите ли, овцы, про них порассуждать?!
Первое время я просто отрицала себя.
Ну, смотрит на меня из зеркала какое-то чучело…
Но мой ад был не снаружи, мой ад был внутри.
Со временем я научилась выходить из него на волю, но это умение пришло далеко не сразу.
Сначала был долгий год кошмара, полу-растительной жизни без полноценного ощущения себя в своем собственном теле.
Жизнь без солнца. 
Год, который я просто скомкала и отправила на помойку.

          Николай Николаеви начал свою работу с того, что было на        тот момент для меня почти что жизненно необходимым.
От сильного удара  у меня лопнул имплант в груди, поставленный еще года за три до этого, серьезно деформировался нос…
Вот, с этого он и начал: сделал мне новую грудь и новый нос, про моделирование  меня “идеальной” речь ведь вообще тогда   не шла!
А потом, уж как-то очень быстро, поменялся наш статус по отношению к друг другу…
И его уже было не остановить. 

Первую мою операцию оплатила Ева.
Она же была единственным, кроме профессора человеком, который был рядом со мной на протяжение нескольких месяцев после того, что случилось.
Друзья-подружки, коллеги по работе, соседи по дому – все они, как порванные в клочья фотографии, разбросанные ветром, остались в прошлой, как будто и не моей, жизни.

В тот день шел дождь. Уже теплый, уже летний…
Я смотрела на него в окно.
Меня туда просто не пустили!
Хоронили моих родителей только Ева и Николай Николаевич.
Профессор, друг нашей семьи, пришел в больницу, в которую меня запихнули сразу после случившегося и сказал: “Так надо. Так будет лучше”.
Ева пришла следом, в черном, восхитительном платье, шелк и кружево, и повторила за ним эхом: “Так надо”.
На поминки – “ладно, можно, даже нужно, но под нашим контролем”.
А мне же вообще ничего тогда  не было нужно!
Я хотела только одного: раствориться в теплом дожде.
Без права на возвращение.
Помню, на поминки собирала, одевала, и укладывала   мои волосы медсестра Маша.
Тогда я еще была уродиной – все лицо, как один большой синяк, грудь и руки в гематомах, как будто чужие.
Я потом все спрашивала про эту медсестру у профессора(на время моего пребывания в обычной больнице он договорился с руководством и мне дали отдельную палату и его личную сотрудницу, эту самую Машу), но по каким-то неясным причинам Николай Николаевич ее вскоре уволил.
Маша и дождь. 
Кремация – это огонь.
Пока Маша чесала мои космы, их там жгли.
Я не плакала.
Небо плакало вместо меня. Оно смывало все грехи.
С них, но не с меня.
Маша тогда сказала мне, что два года назад у нее умер годовалый ребенок.
В ответ я только спросила, что она сделала с телом.
Она ответила, что похоронила, как положено в православии, то есть – в гробу.
А они, чего, суки, не знали  этого что ли?!
Сестра-то моя с профессором?!
Родители были крещенные.
Но Ева с профессором взяли на себя абсолютно все хлопоты и расходы.
Нет, те малочисленные друзья родителей, пришедшие потом  в небольшой  и недорогой ресторанчик, они, конечно, тоже пытались проявлять заботу и участие, по первому времени звонили мне на мобильный, предлагали любую помощь.
Но мне было все равно.
Какая же с них может быть помощь?
Малоимущие пенсионеры, кого из них еще держали на работе, тому, типа, крупно повезло…
Кроме вялого раздражения эти звонки у меня ничего не вызывали.
Я и поминок-то не помню…Мне что-то такое давали, настолько сильнодействующее, что лица людей вокруг я видела только свинячьими и козлячьими рожами. 
Спасибо, что излишней патетики за столом не было, а то оскорбила бы еще кого ненароком, и, конечно, не заслуженно.
          Люди-то ни в чем не виноваты….
А мне сложно было им всем объяснить, что там, между двумя старыми елями, (куда сестра с профессором почему-то не только меня, они вообще туда никого не пустили!), в двух керамических урнах, они похоронили не только их, они похоронили вместе с ними и меня!

…Уже через месяц после похорон, через несколько дней после первой нашей операции, Николай Николаевич умело и быстро овладел мною у себя в клинике, в своем просторном кабинете.
Мне не было противно, мне не было хорошо.
Мне было никак.
А потом  пришла страсть.
Болезненная, исступленная, до слюней изо рта, до бесспамятства, до полной тупизны в голове.
Задним умом я еще и тогда понимала – это как громкий и хриплый крик утопающего, рефлексорное желание не умирать любой ценой!
И это  желание на тот момент было взаимным: у него старость за плечами, у меня –слом.
Вот и столкнулись наши планеты без любви, без нежности, но с обоюдным желанием выжить в катастрофе, не давая другому ни капли души, но вбирая в себя все клокочущее отчаянье партнера!

Поначалу, покинув уже вторую по счету, профессорскую клинику,  куда меня определили недели через две после районной больницы, я жила у Евы.
          Очень долгое  время я просто физически не могла зайти в            нашу с родителями квартиру.
Я отдала сестре ключи, и все необходимое она забирала и привозила мне оттуда сама.
Когда Ева, вконец, измоталась и устала быть при мне сиделкой, профессор предложил, чтобы я переехала к нему.
Со своей законной женой и детьми он, к тому моменту, уже не жил одним домом, как минимум,  полгода.
На словах причина была озвучена  так: “Они от меня устали”.
Поначалу во всем, что не касалось секса,  я была совсем пассивна.
 Я почти ничего не чувствовала, даже боли, и, на тот момент мой внешний мир стал состоять только из двух людей: профессора и Евы.
Они были хорошими для меня только потому, что я им зачем-то еще была нужна!
Но когда я стала немного приходить в себя, то поняла: теперь я у них на всегда, до конца моих дней, в неоплатном долгу.



                                                       17


Алиса стала писать мне почти каждый вечер.
И мне было очень интересно, а как раньше с Гришкой, также обстояли дела?
И с чего это я взял, что «раньше»?
Ну, не расшаркиваются они больше в клубе друг перед другом, не общаются на людях, но я же на самом деле так до сих пор толком и не знаю, что там у них произошло…
Как я уже говорил, вообще-то, у нас это не особо поощряется, контакт с клиенткой вне клуба.
Да, играть на их желании нравиться, быть исключительной и всегда неотразимой – это все - пожалуйста, но только в рамках  официальных  взаимоотношений. Правила, конечно, кто-то время от времени возьмет да и нарушит, на то они и правила.
Двоих вон, вообще, только на моей памяти уволили.
Один взял отпуск, вроде как в деревню к матери собрался, а сам уехал с клиенткой в теплые страны. Потом стареющей  глупой бабе, само собой, захотелось  похвастаться подругам… И, таким образом, информация  быстро дошла до руководства. Объяснений никто и не слушал, у тети муж был  какой-то серьезный чел, вот и уволили парня в один день – проблемы там у нас ведь никому не нужны!
Второй же, совсем юный, из Тамбова, покрутился в клубе месяцок-другой, и взял, неискушенное дитя, да и сам влюбился в клиентку. Но та молодая была, дочка чья-то. Потом мамашка вмешалась, тоже «наша» , а он еще, ради того, чтобы хоть как-то прилично выглядеть перед девой, денег  у всех назанимал, даже у парочки клиенток (а вот это совсем запрещенный прием!), ну, тут уж разразился большой скандал!
Руководство долго извинялось перед мамашкой, правда за что конкретно – так до сих пор и не ясно, уж у этой семейки он точно ничего не брал.
Да вот, пожалуй что, и все…
Остальное если и происходило, то где-то в кулуарах, ведь ни той, ни другой стороне было совсем не выгодно это  афишировать.
Хотя, да, обсуждали, сплетничали, и надуманное, высассаное из пальца, и реальное,  но это только так, вполголоса…

Как-то незаметно наша переписка с Алисой стала обретать все более личный характер.
Ничего существенного, никакого намека на флирт, но я   стал ждать от нее сообщений.
Утром она на связь не выходила, только по вечерам.
Писала, в общем-то, какую-то банальную ерунду.
То на погоду жаловалась, то на пробки.
Пару раз прислала ссылки про Кипр и отметила, что если поездка все же состоится, ей бы очень хотелось посетить там пару мест.
Она по-прежнему никак, ни словом, ни намеком, не обозначала свою личную жизнь.
А меня так и подмывало спросить, а что же, тот, кто спит с тобой  под одним одеялом, тот, который должен находиться где-то в твоем доме, пока ты бьешь мне по клавишам, он-то где сейчас?!
Хотя, с чего я был так уверен, что этот “кто-то” там с ней спит… Разные бывают отношения.
Я вот тоже сплю с Никой в одной постели, но под разными одеялами. И c чувством мучительного долга, стараюсь, худо-бедно, исполнять свои супружеские обязанности не реже, чем два раза в месяц.
На большее я просто физически не способен.

 

                                             
                                                   18

Ни Ева, ни Николай Николаевич не знали о том, что у меня есть свои деньги.
Долгое время я и сама об этом не вспоминала.
Ну, не так, чтобы очень много по нынешним временам, но той суммы, которая лежала на сберкнижке (да, вот так по старинке!) в банке, было достаточно для того, чтобы самостоятельно оплатить поездку на Кипр. 
Эти деньги я когда-то скрупулезно заныкивала на “черный день”, и даже родители об этом не знали.
Зачем ныкала?
Боялась, что родители болеть на старости лет начнут, а вдруг у меня с работой что-то пойдет не так?
А на государство наше, я само собой, совсем не рассчитывала!
До поездки оставалось еще три месяца, и самая главная проблема была сейчас для меня такая: как и когда  переговорить  с профессором.
Еву, если все, конечно, срастется, я решила поставить в известность в последний момент.
На то у меня были свои соображения.

Сегодня была суббота, и после долгих упреков с моей стороны, Николай Николаевич решил, что вечером мы идем в ресторан и идем вдвоем. 
Ура?! Ура…
Я даже как-то необычайно оживилась с самого утра: как-будто мне восемнадцать и рядом с подъездом меня вот уже битый час ждет интересный взрослый мужик, которого я непреодолимо заинтриговала!
Я громко и фальшиво запела  арию из «Мистера Икса»,  и долго-предолго выбирала себе платье.
После того, как Николай Николаевич сослал семью на дачу, а по факту – оставил, на свои личные удовольствия он стал тратить существенно больше денег, и мои недешевые наряды стали неотъемлемой частью его возрастных чудачеств, хотя, сказать по правде, во многих вещах он был жадноват…
Но наряды-то мои, он, по большому счету, ни мне покупал, а себе!
          Я же теперь тоже стала частью его статуса, а о той, которая        осталась жить на даче под Звенигородом, я предпочитала совсем не думать, тем более что она, равно как и все другие, не могла знать об истинном положение вещей в наших с ним отношениях.
Вот что значит порода, воспитание!
Куда там мне, девушке с рабочей московской окраины…
Ни разу она не позвонила ни мне лично, ни при мне в дом, ни разу не обрушила на меня проклятия или что там еще делают бывшие (по факту) жены в подобных ситуациях?!
Ну, а мне-то чего было ее жалеть? 
Почти уверена, что нехилую коробочку с бриллиантами она, за всю их совместную жизнь, все таки заработала…
Да и денег на жизнь профессор давал семье не так чтобы много, но хоть исправно.
Все, как у порядочных людей.

Его жена должна была  помнить меня угловатой пигалицей, с мятыми бантами в рыжих косичках ,сидящей  в компании  давно умершей таксы под этим самым столом в гостиной, на который теперь именно я по выходным дням накрывала на завтрак.
Тогда, помню, она превосходно умела печь “Наполеон” и этот сливочный, с крошкой, вкус во рту, был для меня  единственным мостиком в прошлое этого дома…
Хотя, если честно, бывшей я ее не считала,  потому что я, вроде бы как нынешняя  хозйка дома, не совсем ему жена.
Жена – это другое.
Это особая каста, попасть в которую, мне, вероятно, уже не суждено.
            
- Мой фюрер, этот пиджак тебе великоват!
- Да…
     Профессор неловко затоптался перед зеркальным шкафом в коридоре и посмотрел на меня чуть виновато:
- И что же мне надеть?

Я–то сама уже была готова к выходу.
На мне ярко-синее шелковое платье, на левом боку разноцветными камушками “сваровски” выложена  алая роза.
Мы договорились сходить в “Турандот”. Последняя шалава Москвы и та уже, небось, побывала в этом запредельно дорогом ресторане, а я еще нет…Я так долго ныла и жаловалась профессору на сей факт и вот, наконец-то, свершилось!
- Надень другой, я помогу тебе выбрать.

У  Николай Николаевича одежды было немного, но все, что имелось, было отличного  качества, тут уж он себя не обижал! Пару раз я даже принимала участие в его шопинге.
Он, как и большинство мужиков, не любил магазины, мгновенно в них потел, злился на непонятливость продавцов  и всегда спешил поскорей покончить с покупками. Но для меня делалось исключение: все платья, туфли, сапожки, даже белье он долго и придирчиво оценивал, прежде чем утвердительно мотнуть головой и полезть за кредиткой.
Ну, а фигле?
Галатея должна быть в шелках!
А в последнее время я решила отшиваться у портнихи, потому что это действие очень ладно укладывалось в наш с профессором быт.
 Живем мы на Пятницкой в старинном доме.
Коммуникации, правда,  давно тут прогнили, как ни маскируй дорогими палочками-ароматизаторами, все равно в сортире болотом каким-то тянят, зато потолки здесь под четыре метра.
А сам дом, это не просто дом, а архитектурный памятник!
Это тебе не моя трешка-малогабаритка в убогой серой панельке. 
И живу-то я с профессором! Я еще пешком под стол ходила, а он уже оперировал как раз таки тех, исключительных и смелых дам «страны советов», которые могли себе позволить многое, и отшиваться в дорогих ателье в том числе.
Николай Николаевичу идея с ходу понравилась.
Давно пора.  Прелестная мысль.
Так мало того, после того, как я нашла достойную и относительно недорогую портниху, он и на примерку собрался вместе со мной!
 Я отговарила, как могла, мол, куда тебе еще тащиться после работы, но он настойчиво просил посещать ее в таком случае по утрам, и мужественно сидел по полчаса в кресле, прежде чем я выплывала в куске шелка, заколотого булавками. 
Ева считала, что он любил меня.
А я считала, что он любил во мне свои фантазии.
Он любил игру, которую он сам же и придумал, чтобы не только продлить, но и раскрасить себе жизнь.
Наверное, истина, как обычно, была где-то посередине.
И еще,  же профессор давал мне пусть неустойчивое, но все же ощущение того, что у меня снова есть семья.
Это - причина номер один.
К тому же, (а чего кривляться-то, как есть, так и говорю!), он давал мне возможность безбедно жить и иметь при этом какой-никакой, но статус.
Но забирал он гораздо больше.
Но это сложно кому-то объяснить.
Да мне и некому…
Люди видят только то, что хотят видеть.
А мне на них глубоко плевать, на людей.

Под летящий, чУдный первый снежок, мы вышли из подъезда. Такси уже подъехало.  Я заказала “Волгу”с  шашечками, как и хотел профессор. Во многоих мелочах он был консервативен и сентиментален.
Воспитанный до мозга костей, профессор галантно открыл предо мной заднюю дверцу, и не забыл поправить мое длинное, в пол, платьице, чтоб не помялось.
В компании хмурого таксиста мы выехали на такую же неприветливую московскую набержную.

Сегодня утром я пыталась навести порядок в коробке с витаминами и био-добавками. Я закупала по интернету  все это пачками, и кое-что уже просрочилось.
На банке спирулины стоял срок годности: март следующего года.
Сейчас, глядя на первый снег, мне казалось, что это все , существующее уже где-то во временно-пространственном контигнуме, будет не со мной, а где-то на совершенно другой планете, и март, и  апрель и май, проклятый май…
Я поняла: если разговор сорвется или пойдет не по тому руслу, если поездка на Кипр по каким-то причинам не состоится, я просто не доживу до весны.


                                                    19

На личном деле Селезневской отсутствовал год рождения, стояли только число и месяц.
Сначала я хотел было прямо так и подкатить с этим к управляющей клуба, с которой у меня были теплые и давно уже не протокольные отношения, но потом  прикинул, что тот вопрос, который меня интересует, вызовет, конечно, с ее стороны и встречный.
При оформлении членства и подписании договора клиенту необходимо иметь с собой паспорт.
А как же!
Договор - необходимый для отчетности документ. Договора  хранились отдельно, в кабинете управляющей, но общая информация дублировалась на первом листе личного дела каждой клиентки.
Тут много таких женщин, которым на самом деле давно уже за полтинник перевалило, но, благодаря баблу мужей и параноидальному стремлению выглядеть всю жизнь на тридцать, некоторым из них действительно удается выглядеть на сорок - сорок пять.
Реальный возраст клиентки нам, инструкторам, необходимо было знать совсем не из любопытства, а для того, чтобы грамотно расспределить нагрузку на организм. Внутренние органы ведь ботоксом не обманешь.
Но при чем тут Алиса?
Ей и было максимум тридцать, да и то, выдавал ее только временами уставший взгляд,  мелкие морщинки вокруг глаз и еще ее жизненный опыт, озвученный в некоторых коротких и циничных оценках ситуаций или людей, которые она время от времени бросала вслух.
Но когда она заходила в клуб в своих больших солнцезащитных очках, больше двадцати пяти ей вообще бы никто и не дал!
К чему бы ей скрывать свой  возраст?
На параноидальную больную, которой вечно должно быть восемнадцать, она, вроде, не похожа.
Небрежности со стороны заполняющих анкеты администраторов быть не могло, абсолютно у всех моих клиенток была проставлена полная дата рождения.
          Ладно, будет удобный повод, спрошу у Виктории.
           И чего же мне все так любопытно?
           У меня что, от разгадки этих тайн что-то в жизни может   поменяться?
          Нет…
Но теперь я стал ждать этих двух дней в неделю, тех, когда она приходила в клуб так, как не ждал зарплату!
Анализировать все это не получалось. Никак.
А я пытался, честно пытался разобраться с собой точно также, как и наладить отношения с Гришей.
И чего он все дуется, зачем выстроил эту стену, он же знает, что я не только не буду, но и не хочу ничего делать с этой его Селезневской!
 
На наших с Алисой занятиях мы разговаривали только по делу, но теперь, время от времени стали обменивались заговорщицкими взглядами так, как будто бы наша ночная переписка, конечно, существовала, но,по умолчанию, была запретной темой.
Но я явственно ощущал, как постепенно, сантиметр за сантиметром, с каждым уроком теплеет ее тело, заключенное в мои руки.
У нее было хорошее чувство юмора.
Быстрое, острое, не дающее возможности ни на секунду потерять бдительность. Пару раз я задумался, тормознул, и она посмотрела на меня так снисходительно и насмешливо, как смотрят на ребенка, обделавшего штаны.
И меня это стало сильно беспокоить.
Больше всего я не хотел выглядеть перед ней глупым и слабым.
И еще, все та же заноза постоянно сидела в моей башке: неужели же она с ее проницательностью, с ее ясным умом могла снизойти до близких отношений с Гришкой?
Хотя, что уж, мне –то куда судить…
          Мне-то судить вообще никого нельзя!

Мы танцевали вальс и разучивали повороты.
Сегодня она надела легкое, в горошек платье с открытой спиной.
Я видел гладкую, бархатистую реку ее кожи, косточки позвоночника, похожие на упругие стволы какой-нибудь дикой яблони и тут я почувствовал что-то, (нет, нет, не это, все плотское, примитивное к ней – это все Гришкино!), я просто почувствовал непреодолимое желание целиком и полностью ощутить в своих руках эту спину, просто стоять и держать ее в своих предательски мокрых руках.


                                                   20

Козырь у меня был только один –  дальше Сочи, где мы были всего только раз, мы никогда не путешествовали, профессор не мог летать на самолетах.
Сосуды, давление, хронически прединфарктное состояние.
Сапожник без сапог, одним словом…
Сколько я ему говорила , что вовсе не за мной надо так тщательно следить, а самому ему уж давно пора лечь на обследование - он все откладывал и откладывал…
А еще у профессора не было такого понятия, как праздник.
Захочет кто-то оперироваться прямо восьмого марта (а я думаю, дур много и кто-то обязательно захочет!), значит - это будет у него обычный рабочий день.

Зная Николай Николаевича, я думала о том, что вряд ли он  мог испытывать по отношению к кому-то ревность чисто физического характера, но я прекрасно понимала, что он точно не захочет жить без меня целых десять дней, а еще и состояния моего здоровья являлось для него поводом ежедневного беспокойства!
А я была здорова, как лошадь.
По крайней мере, так я себя ощущала с тех пор, как прекратились операции и я стала регулярно ходить в клуб.
Я сказала ему, что он – гений,  что он- лучший, что он – самый великодушный. Я напомнила ему о том, что кроме него и сестры у меня никого в целом мире нет…
Услышав мою просьбу, поданную между вторым блюдом и десертом, под сухое белое французское, он сначала оплыл, как просроченный вафельный рожок, а потом, усилием воли, собрав лицо обратно, обещал подумать.
Вообще-то, эта была не просьба, это был вопрос.
Просят рабы, а я, кем бы я теперь не была, я все же  -человек, личность, давно достигшая совершеннолетнего возраста!
Ну что ж, чрезмерно давить на него я не буду, на все воля божья…
Если честно, эта поездка нужна была мне только для того, чтобы хоть ненадолго отвлечься, подумать, заставить себя читать книги, и, наконец-то, начать активно вести свой блог в интернете!
Ну, в этом я себя убедила…
А Платон странный. 
Он будто одной ногой находится в другом измерении.
Он, вроде, и здесь и не здесь.
Я поняла, почему меня к нему тянет.
Мы оба – оборотни, которые упорно пытаются  представить публике что-то совсем другое, не то, что есть на самом деле!
Да, он не пытается меня «клеить», не лезет в душу и вне занятий не проявляет ни малейшей инициативы для того, чтобы расширить границы нашего общения. На мои письма в сети он исправно отвечает, но первым никогда не пишет.
Но женским, глубинным, я все же чувствовала , что совсем   ему не безразлична…   
В общем, если Платон на Кипр не поедет, я тоже, да хоть в последний момент, возьму и откажусь!
А Николай Николаевич пусть теперь кумекает сам, раньше конца марта я все равно оперироваться не буду!
А начнет брыкаться: у меня и квартира своя и сберкнижка есть, на крайний случай. Вот.
О, боже…
А я-то ведь сейчас, впервые за два года,  впустила в свою жизнь задачу, вызванную исключительно моим собственным желанием!


                                                    21

Вот сучка, как она сети начала ловко расставлять…
Вроде, спокойная такая, не спорит со мной никогда, не требует ничего и заморочек у нее особых нет, ни чета многим другим.
А то, что она мне пишет по ночам – так там ничего особо личного… Я перечитываю каждое ее сообщение раз по десять.
Но вот, нет-нет, да и посмотрит она на меня искоса, будто в душу самую залезет своими мутными зелеными глазами!  Уверен –она линзы носит.
А потом она куда-то уходит и болото свое во мне оставляет…
А я хожу по клубу, как дурак, и то и дело натыкаюсь на ехидный Гришкин взгляд.
Может, его попросить, чтобы он ей сказал? 
Ну, намекнул как-то про меня. Чтоб даже и думать не смела ни про что тако-о-ое….
Да нет, это все импульсы сиюминутные.
По уму, если, но как я его об этом попрошу, я даже не знаю, как такую фразу сформулировать…Тем более что отношения наши так до конца и не восстановились.
И, вроде, руки жмем друг другу при встрече, и курим иногда вместе, но прежней теплоты все не приходит.
И не придет. 
А может, я это все надумываю и он давно остыл?
Но, дело тут даже ни в ней самой, а в вопросе принципа. Такие как он, никогда ничего не забывают.
Есть факт – вольно или невольно, но это я увел у него клиентку.
Он-то моих ни разу не уводил. 

- Платон, а кто из твоих на Кипр планирует поехать?
Виктория, элегантная, стремящаяся к  безупречности во всем, но какая-то насквозь ненатуральная,  постукивала  ручкой по пресс-папье.
Ну, это она сейчас жирком обросла!
 Я–то еще помню ее такой, какой она была лет пять назад:  угловатой приезжей, скрывающей под толстым слоем черного крема старые сапоги.
- Мальцева… и Селезневская, вроде, тоже хотела.
- О, как! И Селезневская… с чего бы это? Она ж и не ездит с нами никогда..
- Ну как она могла ездить тот год, если пришла только с конца марта?
У Вики работы и вправду много, Вика тормозит.
- Да… Ну, я хотела сказать, на майские вот, она в Подмосковье не поехала, да и на мероприятия через два раза на третий ходит.
- Ну, дожали мы ее значит! – Я натужно хохотнул. - Вот! Сейчас был как раз таки очень удобный момент.
- Слушай, я тут личное дело ее смотрел, ну….когда из рук в руки ее принимал (боже, какую пошлость я сморозил!), ну вот… Я что хочу сказать, там нет ее возраста, то есть года рождения нет. А она не особо здоровьем-то сильна, все таблетки какие-то пьет…
Я, наверное, выглядел сейчас как полный идиот. Привязался к какой-то ерунде.
Но я интуитивно понимал, что дело совсем не в возрасте, ну, узнаю я, что ей двадцать девять или тридцать два, не суть, просто она зачем-то лгала и лгала не только в этом!
- Как нет? Быть такого не может!
Гиперответственная Вика мигом вскинула брови.
На это- то я и рассчитывал!
- А ну, принеси его, сходи!
- Ага.
Второй ключ от шкафчика с делами имелся и у нее самой, но бежать  за делом какой-то Селезневской ей было не по чину, начальство все –таки.
Со зрением у меня было все нормально и Вика моментально убедилась в том, что год рождения действительно не проставлен.
- Ой, ну сейчас я что-то вспоминаю… Действительно, она приходила сюда то ли с мужем, то ли с отцом, сказала, что потеряла паспорт, и в договор мы тогда его данные вбили, сам понимаешь, он нам  для отчетности только нужен…
- Да нет, с ней хорошо все по большому счету, она вполне со всем справляется, просто я удивился… так как-то не похоже это на тебя!
- Платон, спасибо, дорогой! Правда, не порядок….когда увижу ее, напомню про паспорт, мы ж тогда договаривались, что это временно, пока не восстановит. Формальность, конечно, но с чего бы ей делать исключения, а? Может, она террористка-смертница?
«Угу. Очень смешно.»
- Тем более что, если она поедет на Кипр, нам все равно ее паспорт нужен. Заграничный.
- Вот именно. Она скоро придет. Во-о-т.

Бабы все ведьмы.
Вика вдруг покосилась на меня так, как будто прочитала, что там творилось внутри.
А я и сам не знал, что там творилось.
Необычная клиентка, да вот и все.
Сейчас пойду возьму в баре кофе, перелью его в пластиковый стаканчик, выйду на улицу, выкурю две сигареты подряд и буду настраивать себя на то, чтобы в течение ближайших двух часов хоть как-то, но отражать ее атаки!
У меня  есть еще полчаса, их вполне должно  хватить на то, чтобы правильно настроиться.



                                                23


- Я слышал, ты в марте на Кипр  хочешь поехать?
Ну, где еще можно встретить Гришу, конечно, за «колонной курильщиков», которую, сколько я помню, то тут, то там подкрасят, и все не докрасят.
- Возможно…
А с чего бы мне его шарахаться?
Я ему ничего не обещала, никак его не оскорбила , а то, что он там себе напридумывал  - ну  это так, его личный заскок!
 Я закончила сет с Платоном, а сразу за мной у него была другая клиентка, поэтому я, располагая свободным временем, решила немного поболтать со своим бывшим инструктором.
- Угу…Платон в этот год едет, знаешь?
- Я в курсе.
Мы помолчали. Гришка добил сигарету, затушил аккуратно об урну, равнодушно развернулся от меня, а потом, прикинув что-то в голове, вдруг бросил напоследок:
- Ну что ж…Желаю счастья и море эмоций с твоим новым инструктором!
- В смысле?
- Ну как… Ты же такая…женственная, мужчин настоящих должна любить, - он мерзко хохотнул, - вот я и желаю тебе отличного провести время с НАСТОЯЩИМ мужчиной!
«Гаденыш какой, с чего бы это?».
Я расплющила недокуренную сигарету об урну, приложив к этому столько силы, что край запястья слегка окрасился об нее. Черти-дери, они теперь и урну покрасили, а я-то думаю: откуда так краской тянет!
Мгновенно затрещала голова. На душе стало гадко и плохо.
А ведь еще каких-то пять минут назад у меня было чУдное настроение.

Я села в машину.
Ну, и к чему была эта многозначительная фраза?!
Гришка аккуратный очень, слов на ветер так просто не бросает, тем паче с клиентками клуба…
У Платона жена и маленький сын. Возможно, он хотел сказать, что его коллега слишком приличный семьянин?
А может, он напротив, жуткий бабник?
Да что-то, не заметила пока…
И не про какие его романы, по крайней мере здесь, в клубе, ни с коллегами, ни с клиентками, я  не слышала. Хотя, где мне и что слышать?!
 Я же тут - сама по себе…
Гришка просто беситься потому, что Платон не такой, как он сам, он во сто крат умнее, тоньше, талантливее и вообще, я до сих пор не понимаю, как Платон выносит эту ****скую работу!
Значит, жизнь заставляет его по каким-то причинам, да вот и все…
Нет, я не хотела с ним интрижки, правда, не хотела…
Чего же я хотела?
Да просто, чтобы он не исчезал из  моей жизни.
Просто, чтобы он был в ней…
И все же, что же хотел донести до меня этот потц?!


                                                 23

Вот эта тревожная, подружка Алисина, которая была в тот вечер  в фиолетовом, помнится, все сыпала тогда какими-то известными именами.
Ну, раз она пришла  вместе с ней  на вечеринку, значит, она была очень близка Алисе!
Насколько я заметил, моя подопечная была достаточно замкнута и ни с кем из других клиенток клуба почти не общалась.
Алиса рисует, а та, дама в фиолетовом, тоже явно не шубы из Греции возит.
Надо бы мне мою девушку сегодня прогуглить.
          Богемные люди же обожают где-то засвечиваться и     оставлять за собой следы в интернете и, по-моему, большую часть своих телодвижений они направляют как раз-таки именно на это!
Ника уснула и я пошел на кухню, включил ноутбук.
Алиса была уже в сети.
Сообщений от нее пока что не было.
Я набрал в поисковике : «Алиса Селезневская».
На первой странице тут же выскочили ссылки на героиню фильма «Гостья из будущего».
Я внимательно просмотрел заголовки, да нет, все пустое, только про этот персонаж родом из детства. На второй странице – все то же, плюс еще прибавилась  улица Селезневская.
Жаль, я не знал, как величали ту словоохотливую фиолетовую  даму , может, если ввести их имена в тандеме, то и вышло бы что-нибудь путное.
На третей и четвертой странице появились предложения приобрести книгу  «Алиса в стране чудес» в новом издании, мелькнула какая-то Анька Селезневская из «Одноклассников», Селезневская Марина Вячеславовна, доктор высшей категории.
В правом нижнем углу монитора появилась птичка – мне пришло сообщение.
Черт, это не она. А я был уверен – она…
Сообщение было от моей бывшей любови, плотской, тайной,  болезненной, с которой я волевым решением прекратил встречаться после того, как родился и стал подрастать Елисей.
Глядя на разбросанные по полу разноцветные игрушки, над которым сосредоточенно склонялась белобрысая макушка сына, я, раздираемый мучительным желанием изнутри, ненавидел и презирал себя за то, что испытываю то, что испытываю.
Мне дико хотелось вновь бежать туда, где мне было пусть минутно, но  хорошо!
И хорошо только по одной простой причине – я был там  нужен…Меня желали там таким, каков я есть.
С депрессиями, со слабостями, с большими прорехами в образовании.
Там мне не нужно было играть в мужчину!
Я был нечто бессполое, ни во что не оформленное, почти лишенное мыслей существо, но легкое, невесомое, свободное от условностей и штампов.
Но я понимал, что если опять сорвусь, побегу за этими ощущениями – я предам сына.

Первый год после свадьбы я все еще туда наведывался.
Но, после того, как малыш стал нуждаться именно во мне, в моих сильных руках, в моих натренированных плечах, в моем смехе и шутках, я стал себе это запрещать. Получилось не сразу, но как-то получилось…
А там до сих пор скучали, даже страдали, вроде бы как…
Надо что-то ответить.
Сколько бы не прошло времени с момента нашей последней встречи, но эти сообщения до сих пор меня волновали.
Нельзя, нельзя этого показывать!
«Все хорошо. Нет, не забыл. Очень сожалею о твоих проблемах со здоровьем, держись! Нет, ни на этой, ни на следующей неделе подъехать не смогу. Очень много работы».
           Все же, там не заслужили того, чтобы я так, между делом,   равнодушно посылал куда подальше.
Ника просила не курить в квартире хотя бы тогда, когда ребенок находится в доме, но я открыл настежь окно и  все равно закурил.
Ничего, до утра проветриться.   
«Платон! Как ваша нога?».
Ага. Это уже Алиса.
Какая еще нога?
Ах да, нога, вчера на занятиях я сказал ей, что у меня обострилась давнишняя травма голеностопа.
«Спасибо, намного лучше».
Она ведь не просто так у меня обострилась.
И что там, на другом конце города, мне все душу бередят?!
Ведь сколько времени уже прошло… 
«Платон! На днях я готова внести предоплату за поездку!».
Угу, счастье какое…
Так, надо закрыть окно, а то вон уже на подоконник лужа от дождя натекла, и просто необходимо  на что-то срочно переключиться!

Я вернулся к «Гуглу» и пошел  искать дальше.
Селезнева Наталья, актриса, с ссылками на допотопные интервью заполонила почти целую страницу.
Селезневская Клавдия Ивановна, целительница. Недорого и сто процентная гарантия.
Я промотал уже целых  пять страниц, сам не понимая, зачем я это делаю. Ну, не вхожа девушка в высшее общество, не продаются и не выставляются ее картины, она даже не почетный член нашего клуба, а то бы, таким образом, там, в сети, тоже можно было бы ссылку найти на сей замечательный факт.

Селезневские. «Волоколамское шоссе,  девушка осталась жива, она находится в тяжелом состоянии.»
Я кликнул на ссылку.
Открылась страница газеты «Мой Дедовск». Выпуск больше чем двухлетней давности.
Прямо по центру шла цветная фотография разбитого в хлам автомобиля. Далее шел текст:
«Двадцать второго мая, между 50-м и 51-ым киллометром Волоколамского шоссе, в восемь часов утра произошла страшная авария. Джип марки «БМВ», принадлежащем 32-х летней москвичке Алисе Селезневской, по неясным пока что причинам не справился с управлением, и на большой скорости вылетел на обочину дороги, врезавшись в дерево. При осмотре было обнаружено, что сработала только одна подушка безопасности. В машине также находились мать и отец женщины, оба погибли на месте. Владелец автомобиля осталась жива, при ударе она получила множественные травмы. Пока что женщина находится в шоковом состоянии и помещена в ближайщую областную больницу».
Я до рези в глазах вглядывался в левый угол фотографии. На нем была видна скорая помощь и край носилок, с которых свешивалась копна золотисто-медных волос. Точно такой же редкий цвет волос был и у моей клиентки.
Я перечитал статью раз десять.
Выключил комп, покурил еще.
          В эту ночь я больше ни о чем думать не мог.


                                                   24


Я лежала на руке Николай Николаевича.
Было раннее утро понедельника. Плохой день, ведь сегодня у меня нет занятий в клубе.
Мы с профессором исправно, со средней  периодичностью раз в неделю, удовлетворяли друг друга, но к половому акту, как к таковому, давно уже прибегали крайне редко.
У него – сердце, а  у меня раньше постоянно были «свежие» швы, а теперь это просто вошло в привычку.
Никакой «виагры» профессор, разумеется, употреблять не хотел (очень вредно для сосудов!), а мне и не надо было: в той, прошлой жизни, не сказать чтоб уж очень много мужиков у меня было, но все же погулять я успела. Нагулялась ли? Да я и не думала давно об этом…
Когда боишься своего тела, мало думаешь о сексе. 
Срослись мы с профессором за это время.
Опустошаем друг друга, питаем друг друга, чем можем, и  испытываем от этого зависимость. 
Профессор дал мне другую жизнь тогда, когда я не хотела вообще никакой, а я, взамен, давала ему возможность не думать так часто о дряхлой старости.
Но все это было от лукавого: там, где нет истинной любви, люди придумывают ей замену! 
Я его уважала, я его боялась, я уже смирилась с тем фактом,  что он – мой творец.
И еще я старалась не показывать вид, что во мне есть все вышеперечисленные эмоции по отношению к нему. Вела себя так, будто одолжение ему делала, но то были неотъемлемые правила  игры: покорное мясо ему не нужно, он же все-таки мужик, ему надо бороться и укрощать. 
Вот я и не давала ему расслабляться.

- Золото, ты и вправду уехать от меня хочешь?
«Ну вот, началось… А ты что думала, все просто будет?».
- Нет, не хочу. Но уеду.
Я поправила грудь, до сих пор не могу привыкнуть, что теперь буду с ней жить до конца своих дней, как будто поносить мне ее дали.
Перевернулась к нему лицом.
- Лисенок, ну, меня ваши недоумки-аниматоры не волнуют, черт бы с ними, я ж не из-за ревности… ну ты же должна будешь лететь на самолете, потом куда-то тащится в пыльном автобусе, солнце там, наверняка, активное…и как я это переживу, с твоим-то количеством общих наркозов?

Я слабо себе представляла, как и сама это переживу, ведь после аварии, кроме того единственного раза в Сочи (и то – поездом), я больше нигде и не была…
- Послушай, ну год же уже почти с момента последнего прошел…
Я вытянула одну ногу. Если профессор вошьет мне весной в попу специальные нити, мне нельзя будет целый месяц сидеть, только ходить или лежать. Хорошо хоть люди танцуют стоя, боюсь, правда что и про танцы на этот месяц придется забыть…
- А в Бразилии делают жопы всего за пятьсот долларов, во-о-т… 
Когда мы были в постели, Николай Николаевич становился заметно проще в общении.
Скажи я «жопа» за завтраком, посмотрел бы тогда печально, а здесь и сам мог, нет-нет, да и вставить крепкое словечко!
- Послушай, ну далеко не каждая туда поедет!  И делают  они все на коленке, поди, через одну нагноения, а то и сепсис.
- Да ну, о чем ты! Наша хирургия– самая лучшая! Ура! Слава русским докторам!

Все, пора вставать и прекращать этот разговор.
Судя по всему, он начинает привыкать к тому , что я  уеду. Вот и чудненько, продолжать развивать тему – это сейчас лишнее. Теперь осталось только выбрать момент, чтобы «вытрясти» с профессора деньги, а так, на крайняк, поеду в банк, сниму свои.


                                                     25

В начале сентября, пока она еще была клиенткой Гришки, ей должно было исполниться тридцать пять лет. Ну, если конечно, та, из жуткой истории в Интернете, была она.
Не знаю почему, но я был практически в этом уверен…
Значит, она на полтора года старше меня и значительно старше  Гришки.
И приходила она сюда оформлять договор, выходит, не с отцом.
          Этот немолодой мужчина и был тем, кто за все это платит.

          Почему у нее до сих пор нет детей?
          Сколько лет они вместе?
          Почему она никогда не говорит о нем даже мимоходом?
          Как ей, пережившей такую страшную трагедию, удается    
          так хорошо выглядеть ? 
          Зачем она регулярно мне пишет по ночам, ведь в    реальной жизни она даже не показывает вида, что ей что-то нужно от меня, кроме стандартных договорных взаимоотношений?
В моей голове роилось дикое количество вопросов, но всех их перебивал один и самый главный: «А почему мне-то есть до всего этого какое-то дело?».
Детектив сраный. Ишь, не поленился, перелопатил чуть не весь интернет…
Да может, это вообще не она, а я просто взял и чтобы как-то оправдать ее необычность, на ходу сочинил для нее жутковатую историю, почерпав информацию из провинциальной газетенки.
А если, все же, это - она?!
Это с каким же чувством безысходности и вины нужно продолжать жить все это время…

Без двух минут до начала сета, Алиса, как обычно, уже сидела в коридоре.   
Она была в  удобном спортивном костюме, мы всегда начинаем с йоги.
Я почему-то подумал о том, что у нее существует только две формы одежды: либо вот такие свободные брюки, полностью закрывающие ноги и футболка, либо платье длинною ниже колен. Никаких коротких юбок, никаких голых ног, никаких декольте, если она что-то и позволяла себе обнажать, то только спину.
По ходу, у меня началась паранойя.
Девка как девка, ну, скорей всего, ноги у нее чуть кривоваты.
Да, и еще она никогда не собирала свои длинные волосы в хвост, так и лезли они, пропитанные чем-то восточным, то к ней в рот, то ко мне.
Это все оттого, что я баб не люблю.
Вот и начинаю, вместо того чтобы кайфовать от своей не самой пыльной работы, рассматривать каждую под микроскопом, выискивая недостатки.

Алиса, завидев меня, вскочила, и как-то, совсем по-детски,  мне улыбнулась.
Такой сияющей я ее еще никогда не видел.
- Платон! Я вам все сейчас расскажу, - подошла совсем близко и зашептала куда-то мне в грудь.
- Что такое? Нашли время по вечерам упражнения делать?
- Лучше!
- И что же?
- Я только что предоплатила поездку!

Господи, она говорила об этом так, словно ей билет в рай только что выдали!
Я-то, уже ездивший в такие туры,  прекрасно понимал, что все это - «все те же у рояля», что называется, только антураж другой. Те же яйца только сбоку. Да еще и дорога хрен знает сколько времени отнимает. И денег с них за это еще не хило дерут…
- ЗдОрово.
- Вы не рады? – она вдруг померкла и нервно затеребила свои часики, как будто бы это именно они были виноваты в том, что я не прыгаю от радости до потолка.
- Я очень рад…
- Правда?
- Правда…
- И я.

После тренажеров, перед танцами, у нас был пятнадцатиминутный перерыв.
Лиса переоделась и вышла в черном платье. Все, как обычно: широкая юбка ниже колен, спереди скромный вырез лодочкой. Платье шелковое, дорогое, оно ей очень к лицу. Посмотрела по сторонам воровато: то ли хочет Гришку встретить, то ли наоборот - не хочет…
Я глупо хмыкнул, глядя на нее, затем быстро отвел взгляд и засунул его куда-то в стену с безвкусными натюрмортами.
- Идем?
- Конечно, - я открыл перед ней дверь в паркетный зал для танцев.

Не знаю, что на меня нашло:
-Алиса, - я приблизился к ней сзади впотную, -Алиса… вам бы очень пошло сейчас, если собрать волосы в хвост.
Она остановилась, и, не оборачиваясь, застыла.
Я прикоснулся к ее волосам, собрал их в своих ладонях. На ощупь они были тяжелые, сегодня гладкие и пахли  каким-то неизвестным мне терпким цветком.
- Да, конечно, - выдохнула она. – Но у меня нет заколки…

Мне вдруг показалось, что это не она меня старше, а это я ее старше, на целую вечность.
Нет заколки у нее... Господи, как же она одинока… Она и не спит потому по ночам, и торчит в этой сети, что, может, ей и поговорить лишний раз не с кем. Мне вдруг опять дико захотелось держать ее всю, целиком, в своих руках.
Я не могу.
Я не могу себе позволить выпустить наружу это наваждение…
Ничего особенного, я же не последняя сволочь, я живой человек и мне просто стало очень, очень жаль молодую и привлекательную женщину, перенесшую такую трагедию!
Алиса обернулась. Мне передалась ее дрожь.
«Я не могу. Я не могу тебя хоть чем-то обнадеживать… Надоело спать со своим старым мужиком, беги, спи с Гришкой. Со мной не получиться…».
Я отскочил к  столу с аппаратурой  и начал искать нужную музыку.
Ну как, ну что мне сейчас сделать?!
Я же не могу ей прямым текстом сказать, что я – совсем для нее не вариант, потому что я…
Потому что я – гей, да еще и женатый.



                                                     26

- Лисенок, ты чего задумчивая такая сегодня?
Ева любила заказывать «эспрессо» до, во время еды, между переменой блюд и после. И, конечно, с каждой чашечкой она закуривала очередную сигарету.
Да уж, здоровья ей было не занимать!
- Да ладно, тебе кажется.
Я полезла в сумочку за противозачаточными, чуть не забыла выпить, блин. Еще мне не хватало дебила какого от профессора родить, я где-то читала, что от старых мужиков часто неполноценные дети получаются…
Так вот я и живу  – в одной руке всегда банка с какими-то пилюлями, в другой – сигаретка с ментолом. 
- Солнышко, ну я-то тебя хорошо знаю… Влюбилась что ли?

Черт. Я потянулась за пепельницей и длинным рукавом нового бархатного платья задела тонконогий фужер с водой. Он опрокинулся, но хорошо хоть не разбился - ресторан был дорогой, Ева, вот, пригласила.

- Да нет, какой там…что ты!  Влюбленность, она, требует продолжения ,и, само собой, должна перетекать в физическую близость, а куда мне-то, Франкенштейну?!  Спать со мной имеет права только мой создатель…
У меня была милая привычка вот так запросто говорить о тяжелых для меня вещах.  Но только с сестрой.
- Ну, ну,…Началось опять…
Сестра нежно посмотрела на меня.
- Лисенок, ты безупречна! Вон, как на тебя мужики пялятся!
- Угу. Пусть пялятся, они и на тебя пялятся…
В ответ Ева снисходетельно и самодовольно разулыбалась.
- Но здравый смысл в твоих словах все же есть. Мужчины и должны на нас пялиться. Флирт – это прекрасно, это святое дело для поддержания себя в тонусе, а серьезный роман - это тебе не к чему. Профэ-э-эссора обижать нельзя!
Вот оно как! Ха!
Конечно, нельзя. Как бы сестра меня не жалела и не любила, мои отношения с ним были для нее более чем выгодны: типа, пристроила проблемную родственницу, а самой спать стало куда спокойней. Я все это  прекрасно понимала, но чувство безмерной благодарности к ней от осознания этого факта у меня до сих пор нисколько не уменьшалось.
- А вот парень тот, помнишь, когда ты меня на вечеринку в клуб пригласила, он еще курить выходил, стоял еще там долго, а я тебе сказала, что потом кое-что спрошу… Он кто?
Да уж, воистину говорят: “На воре и шапка горит”.

Я умела, но не любила врать. Что-то изнутри мне подсказывало, что лучше сейчас будет уйти от этой темы.

- Инструктор наш, из клуба, а что?
- Да?! И не подумаешь… Интересный такой мужик, я пока тебя ждала, он раз уже выходил покурить, и я, от нечего делать, его рассмотрела…
- И что?
- Да, ничего, интересный, говорю, мужчина. Но, думаю, он – гей.
Я чуть не поперхнулась своим фрэшем.
- Да ладно! Не придумывай! То есть, я точно не знаю…
- Ну, точно-то и я не знаю!
Сестра плотоядно усмехнулась, а мне почему-то стало очень неприятно, даже как-то гадко от ее интонации и слов.

-Слушай, уж не для себя ли ты его присмотрела? Но только это не вариант для тебя, - я, пытаясь выглядеть как можно естественей, хохотнула, - гей – не гей, но они ж ****и все там, только мужского рода!
- Ой, а то я ****ей мужского рода мало вижу! А чего это ты так раскраснелась вся, сестренка? Ну-ка, давай обо всем поподробней!
- Да нет никаких подробностей… Улыбаются они нам за наши же деньги, возятся с нами, прям, как будто на всемирный конкурс красоты готовят. Хотят, чтобы мы пластичные были и эротичные, вот…
- Ну, а ****и –то почему? Ты прямо такая категоричная стала! Это ж, работа такая у них. Да и видела я тетушек ваших, тяжело мальчишкам…

          Еве было сорок с  маленьким хвостиком.
И подавляющему большинству “наших” клубных баб – тоже, за сорок.  Но ей, никогда и ни чем не занимавшейся для поддержания формы тела, каким-то сверхестественным образом до сих пор удавалось выглядеть  просто сногсшибательно!
Ева была очень худой, но не противно костлявой, а такой, что называется “во французском стиле”: особенный шарм острых коленок и локтей, небольшой, но заметной груди и красивой, осинной талии. У нее даже целлилюта до сих пор почти что не было, уж я -то точно знаю!
Так что позлословить на этот счет она имела полное моральное право…
Вот и мило.
Я ловко соскочила с темы Платона и начала развивать тему тетушек из клуба: дуры, стервы, денег некуда девать, бла-бла-бла.
Про Кипр, конечно, пока ни слова.
Чувствую – сейчас не надо…
Не понравится ей это.
А у сестры губа не дура, надо же, из всех выцепила взглядом именно моего Платона!

          Замужем моя Ева так толком ни разу и не была, по юности родила от любовника единственного своего ребенка, давно обеспечивала себя сама, а для души и тела предпочитала мужчин  существенно моложе себя.
Но при всем при этом, мне всегда казалось, что цинизма в ней было существенно меньше, чем во мне!
А сейчас я ощущала себя подле нее какой-то жалкой, попавшей в просак, школьницей…
 
…Я боготворила сестру всегда, с самого детства.
Хоть мы и не были родными, не росли в одном доме, но все то время летом, когда на даче наших общих бабушки и дедушки я могла ее часто видеть, было одним из самым счастливых для меня!
А в свете последний событий, так и вообще говорить не о чем.
Я была у нее в неоплатном долгу, ведь это именно она вытащила меня из липкого мрака!
Я могла бы отдать ей все: шелковое платье, самые дорогие духи, родительскую квартиру, профессора…
Но вот только почему-то сейчас мне совсем не хотелось делиться с ней этим хрупким, пока еще совсем безосновательным, тем, что едва уловимо трепыхалось  между мной и Платоном.
Просто у меня давно уже не было ничего своего.
Прошлое – закрытая книга.
Настоящее – путь от точки А до точки В.
А о будущем я вообще предпочитала не думать.
Даже моя задница теперь принадлежала ни мне.
А это, новое, то что пугливо пряталось в самой глубине, это было только мое…




                                                   27

        Если еще до свадьбы, а точнее, до встречи с Никой, в моей хаотичной и нерегулярной половой жизни и появлялись время от времени девушки, то затем, поставив условную точку в виде штампа в паспорте, я словно прекратил для себя отдавать этот надуманный долг обществу с его навязанными  представлениями, что такое – норма, а что – нет.
У меня есть жена, и это – норма…
Разве нет?!
А раньше…
Не то, чтобы мне с девушками молодыми-здоровыми когда-то совсем не нравилось  ЭТО делать, да  нравилось, наверное,но существенно больше в своих фантазиях о них, чем в реальности.
 А в подавляющем большинстве случаев (кроме первой, романтичной и несчастливой любви) у меня оставалось устойчивое ощущение некой неудволетворенности, что ли…так, как будто бы они, женщины, может, и способны дать  мужчине существенно больше, но по неизвестным мне причинам жадничают, а потом еще и начинают ставить этот самый половой акт во главу угла, пытаясь использовать в каждом чихе и вздохе тот факт, что мы теперь “не чужие люди”.
И даже количество времени, проведенного в итоге вместе (ночь, неделя, месяц) ни как не сказывались на модели поведения, которую все они незамедлительно начинали включать после ЭТОГО.
Я чувствовал себя так, как будто я теперь постоянно что-то должен.
На меня часто обижались, приятные для уха переливчатые женские интонации и смех быстро разбавлялись визгливыми бабьими нотами, я не должен был много курить, не должен был крутить головою по сторонам, не должен был пропадать больше, чем на несколько часов, меня пытались контролировать, лечить и учить, давали советы, читали морали, дарили ненужные вещи, оставляли мне свои  расчески и помады, постоянно намекали на сложности с деньгами, тащили на скучные концерты и выставки, и, ничего нового, того, что я не знал о жизни до этой встречи, не предлагали взмамен!   

“Другое” я попробовал случайно, по пьянке, было мне тогда лет двадцать.
А, в большинстве случаев, так оно ведь и бывает, что случайно…
Ну, я не беру в расчет всех тех, кто целенаправленно едет в Москву свою жопу продавать - это все не из моей пьесы.
Не буду лгать, что так уж и понравилось с первого раза, но это было другое, принципиально иное ощущение себя.
Манящая тайна, химера бессознательного.
Сначала меня обуял дикий ужас от содеянного, он длился день, еще неделю, а потом, как-то незаметно, в мою жизнь пришел и “следующий раз”, и  я стал воспринимать этот факт для себя если и не “нормально”, то вот как-то без излишней драматургии, хотя, конечно, и молчал об этом в тряпочку.
Секс – он  и есть секс, и ничего более.
Нет, когда я ухаживал за девушками, все это тоже было ни ради стихов под луной. 
Цель во всех моих действиях была ровно такой же, как и у любого кобеля в самом расцвете – затащить их побыстрей в постель!
Да, если честно, не так уж и много было у меня женщин…
Я никогда не был по-настоящему настойчив и напорист с ними, если у меня и просыпался  азарт “охотника,  то только после изрядного количества алкоголя.
Но вот это, новое, темное, унижающее и очищающее одновременно, стирающее все мои прежние  представления о сексе, с каждой новой пустой бабой, бередило мое нутро все ярче и сильнее.
Просто женщина, чисто физически, не могла мне дать такие обостренные, на грани истерики, эмоции. 
После своего второго однополого сексуального опыта я собрался с духом и объявил сам себе, что я – бисексуал.
А потом темное стало  выигрывать почти каждую битву.
Я не состоял ни в каких сообществах, редко посещал тематические заведения, но это все оттого, что я  -одиночка по натуре.
Но мысли, как известно, материальны, поэтому партеры естественным образом находились сами.
Как я уже сказал, сначала это был чисто секс, всегда под сопровождение алкоголя и легких наркотиков.
А потом пришло чувство.
Его и Нику я встретил с разницей в один месяц, но первым был он, тот, кто до сих пор не хотел меня отпускать.


                                                      28


          Похоже, я несколько недооценивала отношение Николая Николаевича… 
Мужчины зрелого возраста привлекательны тем, что они  не строят никаких иллюзий, не произносят бесконечное “любишь?”, не клянутся жизнью, что любят сами, и философски понимают, что в взаимосвязи двух людей произойти может всякое.
Хотя, может, зря я так обобщаю, ведь близко, в быту, мужчину зрелого возраста я знаю только одного.
Когда-то был еще один, но то был мой отец…
Если у профессора и были какие-то пожелания насчет нашего совместного житья-бытья, то все они были связаны с четкими и простыми вещами:
он не любил, когда я где-то задерживалась по вечерам, (потому что не хотел ужинать один), не любил, когда я плохо считала деньги, (потому что сам всегда планировал каждую мелочь), не любил когда я вульгарно выражалась, громко смеялась или чрезмерно флиртовала с его такими же немолодыми, пропахшими таблетками, друзьями.
Но с другой стороны, он прекрасно понимал, что если я задерживаюсь, это еще не повод для чего-то!
Умная девушка и средь бела дня, при желании, и повод  и место найдет, а меня он дурой никогда не считал.
Он также понимал, что и деньги его не являются для меня  единственным мотивом для сохранения отношений.
 В своей прошлой жизни я самостоятельно и с лихвой удовлетворяла все свои амбиции финансового порядка, и  об этом он должен был помнить.
А когда мы оставались наедине, мои крепкие выражения ему, похоже, даже нравились, возбуждали они его, похоже…И он вмиг молодел лет на двадцать и даже подигрывал мне, называя половые органы так, как они и называются на самом деле, а не в медицинской энциклопедии.
От законной-то он такое вряд ли когда-либо слышал!
А тут этакая Элиза Дулитл, последняя ниточка к юности, в которой и ему самому пить, курить и материться было столь же естественно, как дышать.

В общем, если я и цеплялась за профессора, как за спасительный якорь, так это только в первые месяцы моей “новой” жизни, что было вполне себе объяснимо…

Когда я переехала от Евы к нему в квартиру на Пятницкую, у нас быстро закончилась страсть и начался быт, пусть не тяжкий и не очень для меня обременительный, но тем не менее, в мою жизнь вошли обязательства, и, само собой, они также  вошли и в его жизнь! 
Но если его обязательства перед семьей - то был его долг, то обязательства передо мной ему, скорее, были в радость.
Он всегда был скуп на красивые слова и объяснения, но я чувствовала, что это – именно так: я – роскошь, я – радость!
Да, он никогда не осыпал меня деньгами, подарками и цветами, но к любой моей просьбе внимательно прислушивался и почти в ста процентах –исполнял.
А я и не наглела, зачем?
Больше, чем он дает мне, он вряд ли смог бы кому-нибудь дать. 
У каждого мужика ведь тоже есть свой потолок.

И еще я прекрасно понимала, что я для него, в общем и целом, заменима.
Влюбленность пациентки в доктора – классика жанра.
          Вон их, полным полно резаннных-перерезанных, а в половине случаев – одиноких женщин валяется на койках его клиники, и почти для каждой из них он  - царь и бог!
Но и у меня все же имелись кое-какие козыри перед остальными .
Во-первых, я достаточно сносно образованна: свой диплом МГУ, я, конечно, мужикам в нос никогда не совала, но все-таки высшее образование, как ни крути, ими легко считывалось.
Во-вторых, я достаточно продолжительное время своей жизни  была самодостаточной и материально независимой ни от кого девушкой.
И, хотя я прекрасно отдавала себе отчет в том, что в силу определенных обстоятельств всего этого уже не вернуть, чувство собственного достоинства у меня еще оставалось в избытке, а не глупых и зрелых мужиков это более, чем привлекает.
Ну, а в–третьих, я была для него идеальной моделью.
От слов “жертва” и “донор” меня не так давно избавила одна бойкая психолог хохлятского происхождения.
Ну, почти что избавила.
“И ведь ни что не мешает вам и самой пойти работать!”- подытожила она.
“Мотивация?” – ответила я.
Она промолчала. 
Кинула на меня короткий, удивленный взгляд, и аккуратно собрала со стола свои тесты.
Ее оплаченное время к тому моменту уже вышло.

 После того, как я внесла клубу деньги за Кипр (Николай Николаевич все же открыл волшебный сейф, выдал мне необходимую сумму, и в банк идти не пришлось!), что-то у нас в доме переменилось. 
Похоже, он начал переживать.
Нет, он конечно, ничего не говорил вслух, но паузы, паузы….
Они и раньше часто они возникали между нами, но они были такими…. пустыми: он думал про свое, я – про свое.  Таким образом мы могли перемолвиться за завтраком или ужином лишь парочкой ничего не значащих фраз.
Но теперь, после моего фактического подтверждения ехать, и его фактического подтверждения дать на это добро, паузы стали со смыслом.
         Давящая нас обоих недоговоренность, не имеющая под                собой ничего конкретного – вот, что получилось теперь.
 Как бы я не была скупа на чувства к нему и бессердечна, как бы  не был он сдержан и закрыт внутри себя, теперь это явственно ощущалось между нами.
           И меня это стало беспокоить.
           Все-таки и я - не дерявянный Буратино.






                                                29

Аркадий не был богат, по-крайней мере в том представление, которое вкладывают в это понятие избалованные  столичной роскошью москвичи, но он был достаточно хорошо обеспечен. 
К моменту нашей встречи, надо заметить, я и сам не бедствовал, но наши с ним доходы были несопоставимы.
Он занимался ресторанным бизнесом, имел долю в парочке модных кафе не “для всех”, а для такой вот, определенной, продвинутой молодежи, но основное, с чем он тогда возился и что его больше всего беспокоило, был клуб для людей не традиционной ориентации.
Разумеется, в бизнесе он был не один.
У него имелись два партнера, с которыми он бесконечно что-то выяснял, но я, как человек ленивый и далекий от серьезного бизнеса, даже и не пытался понять все эти путанные схемы взаимоотношений. 
И формально и по сути, Аркадий являлся арт-директором всех этих заведений, а также, с его слов, в каждом из них у него было по тридцать процентов акций.
Деньги он любил и считал куда больше моего, часто ругался со всеми по этому поводу, но в то время я  расценивал это как нечто вынужденное с его стороны, принесенное в жертву ради того, что доставляло ему настоящую радость: это были путешествия и редкие антикварные книги.
Он свободно общался как минимум на трех языках, мог ходить в одних и тех же ботинках по полгода, не выпускал изо рта сигариллу, а если пил, то запоями.

Мы познакомились у него в клубе соверешенно случайно.  Естественно и быстро, так, как это обычно и бывает на старте чего- то нового, глубокого, того, что впоследствии надолго войдет в  жизнь. 
Он задал мне короткий вопрос и получил от меня такой же короткий ответ.
О чем это было – уже не помню…
Да и какая была тогда разница, ведь все ненужное, формальные вопросы, пустые слова, все это куда-то отскочило от нас, испугавшись предначертанности момента.
Почти что сразу он стал для меня полубогом.
Но спустя какое-то время, я начал наблюдать, как придуманный мной самим же его образ разваливается по кусочкам, обнажая передо мной черты не бога, но лукавого.
Но и в этом был свой кайф.
Я принял его для себя целиком, вместе со всеми его демонами.

Придя в тот вечер в клуб я был абсолютно пустым, я никого не любил, никого не жалел, из семи дней в неделю как минимум три я пил и таскался по ночным заведениям,  я так устал сам от себя в тот период жизни, что мало кого даже хотел.
В моей записной книжке почти все номера были женские.
О, да – долг обществу! Ну, мало ли, вдруг, мама или какой любопытный коллега туда ненароком заглянет.
Да, да, крайне редко я с кем-то из них и где-то спал, но это было так, ни о чем, спроси сейчас, я даже толком и не вспомню.
Я работал в рекламе, почти все тогда работали в рекламе, но хотелось мне в шоу-бизнес, и в этом я тоже был далеко не одинок, почти все тогда хотели в шоу-бизнес.

На сцене весь вечер играли музыканты, особенно, помню, старалась гармошка.
 Аркадий беспрерывно, искрометно шутил, много курил, и моя минутная неловкость, как кошка, взяла и соскочила с колен, оставив меня свободного, дурманного, лицом к лицу с этим необычным человеком.
Как я уже признался, я спал с мужчинами и до него, но то все были невнятные  эпизоды под «кайфом».

… Когда мне было двадцать, я мечтал стать моделью, а что?  Разве в двацать, на кураже, обладая хорошей внешностью, собственной отдельной квартирой, пьянящей наглостью и полной безответственностью за все вокруг никто не мечтал о подобной «халяве»?
Вот так же и я, почти на сто процентов был уверен в том, что когда-то завтра меня ждет с распростертыми объятиями  старик Армани или, на худой конец, Слава Зайцев.
Если быть честным с собой на сто процентов, чисто физиологически мне никогда ЭТОГО  особо и не хотелось, ни до, ни после Аркадия.
А с ним же в мою жизнь вошел не только  секс, с ним начался поиск нового себя. В том числе и через секс.
 Да, я прекрасно отдаю себе отчет в том, как лицемерно, как глупо это звучит, когда мужик спит с мужиком со всеми соответствующими нашей мужской физиологии нюансами, и прикрывается при этом еще чем-то «высоким», но, тем не менее, для меня, на тот момент, дело обстояло  именно так!
Я, растерянный, не помнящий вчера и не видящий завтра, не знающий о жизни  толком ничего, но нахватавщийся штампованных фраз-рассуждений о ее «глубине» , на бегу пролиставший Кастанеду и Кафку, хронически полупьяный-полутрезвый, ходящий на работу только для того чтобы, благодаря ей, у меня была возможность выпить-покурить и влезть в хороший прикид, прекративший нормальный контакт с давно махнувшими на меня рукой родителями,  не стремящийся даже сделать вид, что я когда-то хотел/умел ухаживать за девушками, такой вот я на тот момент  не жил, а просто существовал, как герой мультика. 
И, чувствуя, что просто подменяя что-то, чего у меня никогда не было и не будет  на то, что предлагают мне обстоятельства, я бросился, как на копье, с мазохистским, ирацциональным, разрушающим меня еще хуже, чем было до того, ощущением себя в эти отношения.
Я просто хотел получить ответы.
Я просто хотел обрести легкость и осмысленность бытия. Я просто хотел, не напрягаясь особо, увидеть новые горизонты.
А в итоге оказался в капкане.

                                                
                                                     30

 Я тупила, я смотрела на них и даже не понимала, о чем они говорят.
 “Что лучше водка или коньяк, чай или кофе?”
 “А что будет лучше для меня: сразу удавится и всех освободить или еще потянуть эту резину, а?”
Нет, нет, нет.
Не имею права.
          Все это уже было: удавиться, утопиться, стереть себя с лица  земли.
Как там в народе говорят: “В одну воду дважды не входят?”. Точно, это про меня!
Значит, теперь, только – жить, жить, жить…
Жить одним днем.
Питаться не мукой, а счастьем, не грехом, а любовью.
А где ж это счастье-то взять?!
Китаец русского происхождения, который ставит мне иголки, говорит, что все это и так есть внутри нас, нужно только хотеть и уметь это все правильно достать.
Пусть, все когда-то оборвется, все ведь рано или поздно заканчивается, пусть так, а сейчас мне нужно хоть что-то сделать для этих людей за столом, чтоб им стало чуть лучше в “здесь и сейчас”.

- Генриетта Матвеевна, какое чудесное кольцо! Раритет?
Куриные губки в бордовой помаде расползлись в улыбку настолько, насколько это позволяло сделать утянутое (моим же профессором!) лицо.
- Да, Алисочка… Восемнадцатый век, княгиня Волконская.
- О-о-у! Уверена, что Вам оно идет значительно больше!

“Ну вот, Лиса, опять ты врешь, опять фальшивишь… Ну, как оно может больше идти старой ****и, начинавшей свою “карьеру” еще в советских Интуристах, чем благородной княгине? Печально, что больше ничем нельзя вызвать улыбку на этом обездвиженном лице. Хотя, может, я чего-то не знаю, чего-то не понимаю…
А ты –то, Лиса, чем ее лучше, ну так, по-большому счету? Ничем… так-то!”
- У вашей э-э-э…женщины хороший вкус, Николай Николаевич!

“Угу. Хороший, хороший. А у Лидии Матевеевны какой был? Или ты ее редко видела?”

- Да, - мой “фюрер” довольно хмыкнул, - Алиса раньше занималась поставкой израильских бриллиантов!
- Надо же!
А это уже Елена Петровна, звезда второго плана фильмов 70-80 годов. Не самая противная баба, если хоть раз за вечер напомнить ей о том, как она была хороша лет двадцать тому назад.
Я промолчала.
Я заерзала ножом по тарелке.
Да, конечно, они знали и про аварию и про то, что Николай Николаевич дал мне новую жизнь и новую внешность – это данность, с которой я давно смирилась…
          Но так, между делом, ковырнуть, как устрицу, мою душу, в  сотый раз напомнить о том, что где-то было это “раньше”…
Пошли все вон!
Оставьте мне хоть что-то мое… А его я просила ни раз: не упоминать, не ворошить на людях… Он сам-то меня на могилу к родителям больше года не пускал, типа, я все сделаю красиво, Ева там, типа, проконтролирует, чтоб все по-человечески, а тебе пока не надо, а то это спровоцирует новый кризис.
А что там они сделали?!
Я была там раз.
 Земля черная, да доска деревянная.
“Подожди, подожди, поставим им памятник, сейчас не сезон, пока не до этого.”
Да и ладно. 
Не могу я туда ходить, не так там что-то, не то это все. 
Их души  остались на той проклятой дороге…

“Ну все, все, Лиса… Только – позитив! Не позволяй ЭТОМУ опять завладеть тобой целиком и полностью.  Это - путь в никуда”.
В сумочке пискнул мобильный – пришло сообщение.
Платон.
“Я послал тебе песню))))”.
Дожала я его, все таки. Лед тронулся.
Он стал писать мне сам.

- Знаете, кольцо Волконской, простите, Генриетты Матвеевны, - я лучезарно улыбнулась всеми своими 32-мя выбеленными стоматологической содой зубами, - не идет ни в какое сравнение с изральским ширпотребом, вот!

Тема была закрыта.
Все довольны.
Досидеть бы теперь еще до десяти, когда они уже больше не смогут набивать желудки, и  - домой, к ноутбуку, слушать песню, а точнее – перечитывать одно и тоже предложение: “Я послал тебе песню”.

Я завтра его увижу , но он же опять ничего не скажет…
Ничего такого, чтобы  выходило за рамки наших рабочих отношений.
Такая вот у нас образовалась игра: днем- одно, по ночам – другое. Но и в этом, ночном, другом, тоже ничего такого не было, что можно было бы назвать даже флиртом, так, дружеский обмен мнениями, а вот зато днем… днем, когда скупые наши разговоры были исключительно по делу, иногда, внезапно, вдруг проскальзывыло что-то такое, отчего било током.
Хотя, возможно, мне это только казалось…
Я же в самом деле не знала, что там у него в голове! Последний роман с нормальным мужиком был у меня, э-э-э… да года три тому назад, да нет, что это я, то был просто неплохой секс, больше… Гораздо раньше это было…
Ну так, чтобы билось сердце и голос дрожал от грудного “привет”…
 Господи, сколько же мне тогда было лет, двадцать семь, двадцать пять?
Так что все это вполне объяснимо, но…
Меня тянуло к Платону совсем ни физически, вернее, не только физически…
Я ж теперь вообще  ЭТОГО боюсь, я ж Франкенштейн, собранный по частям, а молодому здоровому мужику нужна натуральная здоровая баба.
Меня тянуло к нему как-то значительно глубже, по-другому, так, как не свойственно мне было никогда.
А может, я просто чего-то забыла?
Были же и раньше и встречи и маленькие простые радости.
Классе в девятом-десятом я была по уши влюбленна в одного нагловатого юношу, студента  третьего курса моего будущего университета.
Он провожал меня до дома.
Мы долго целовались в обшарпанном, все норовящим сдвинуть свои механические двери лифте, а потом мама  мне рассказала, что пока я снимала в коридоре куртку и обувь, она видела с балкона как он, выйдя из подъезда, подпрыгивал на ходу, будто мальчишка, и срывал с деревьев еще не опавшую листву.
Влюбленность? Конечно.
Взаимная? Да…
Так.  Все. Стоп.
Я больше не имею права на воспоминания.
Любое из них отсылает меня обратно, все к той же теме.
Я давно не меняла венок на дороге.
Поеду в ближайшую субботу.
Хотя, опять я лгу себе… не доеду я туда.

- Душа моя, ты где? - Николай Николаевич почти прикончил сигару.
- Я? Я здесь… Сейчас покурю и …
- Ты уже куришь, - профессор настороженно глянул на меня из-за своих стеклышек.
- Я говорю: докурю…
- А…

Песню Платона мне удалось послушать только в два часа ночи.
Смешная песенка была совсем не про любовь, а про каких-белых полярных медведей.
А ведь он пожизенно грустный, Платон этот.
Но в нем есть, что-то такое есть…
Что он делает по ночам?
Заливает это что-то алкоголем, закуривает пачками сигарет?
А может, у него тайная страсть какая, несчастливая такая страсть…
Но что-то нет, не похоже. 
Ведь он бы слал тогда свои песенки тому “объекту”, но не мне. 
Или я просто дура?
Я ведь настойчиво себя пытаюсь убедить ни в том, что есть на самом деле, а в том, что я просто хочу увидеть!
По-моему, в похожей “непонятке” я находилась классе в одинацатом, когда влюбилась во взрослого дядьку, жившего этажом выше.
Он был не женат,  хорош собой, и каждое его “здравствуй” в лифте, я потом, ночами, раскладывала по звукам и интонациям голоса, как нескончаемую поэму.
А мама еще тогда сказала…
Так.
Ну теперь точно все!
А то расстекусь сейчас по полу, отскребут, конечно, но потом еще неделю молчать буду.
И профессор ко мне снова психологичку приставит.
Или выгонит меня.
А я уже этого не хочу.
Я на Кипр хочу.
 
Сегодня Николай Николаевич  пожелал дежустива и беседы, что после обильных застолий, идущих совсем не на пользу его здоровью и желудку, было, скорее, редкостью.
- Что ты будешь?
- Коньяк.
- Хорошо, - он тщательно отмерил для нас в серебряном стаканчике два раза по пятьдесят и наполнил тяжелые пузатые стаканы.
Хм...как правило, если он и пил дома, то красное десертное вино.
Психологи  называют  этот прием “отзеркаливанием”. Рассчитываешь получить откровенность – попробуй скопировать объект в любых мелочях.

- Лиса, а тебе туда очень надо ехать?
- Мы же вроде договорились, - я красиво и печально вздохнула.
- Да, но мне теперь уже сложно представить себе эту квартиру без тебя, - он опустился на стул, обтянутый синим бархатом. 
С этим древним стулом девятнадцатого века я лично провозилась не меньше месяца, выбирала обшивку “ под старину”, ругалась с мастерами, часами примеряла к обивке золотые гвоздочки-звездочки, развела такую обширную деятельность, и все только для того, чтобы хоть на что-то отвлечься…
Главная задача состояла в том, чтобы эти штампованные гвоздочки не отвлекали внимания от основного – ручек в виде львов.
Этот стул я теперь считала своим, а таких вещей было в этом доме совсем немного.
Профессор задал свой вопрос таким упавшим голосом, словно я не на неделю собиралась уехать, а навсегда.

“Угу. Сложно, конечно. А без Лидии Матвеевны, которую ты на дачу сослал и которая здесь, в этих стенах, твоих же детей растила, тебе как, нормально, эту квартиру до сих пор  представлять?!”

Да, по-большому счету я ни в чем не виновата.
Супруги не жили по-человески еще задолго до моего появления.
          А вот с другой стороны, что такое -  по-человечески?
То, что он раз в неделю получает от меня физиологическую разрядку своего стремительно стареющего организма – это по-человечески?
Нашел себе, блин, Галатею…
Сбылась мечта всей его жизни.
А Лидия Матвеевна…
Просто она, на тот момент, когда у него появилась возможность оперировать не только ради денег, оказалась материалом с давно истекшим сроком годности.
Вот так просто.
Вот так цинично.
Никто не хочет пить просроченный кефир.

- Тебе есть, что мне рассказать?
Профессор не стал заглядывать мне в глаза, а взял стакан и отвалил с ним к окну с синими гардинами.
Я начала разглядывала его сзади.
Шелковый халат висел на  худых покатых плечах, профессор не высокий, когда я без каблуков, мы почти одного роста, а еще и сутулый, лысенка вон, давно  у него заметна, как не стригись и не зачесывайся.
Да, без белого халата и крахмальной шапочки, без хорошего костюма и отутюженной рубашки, мой маэстро был самым что ни на есть заурядным пожилым человеком.
И мне почему-то  на миг стало невыносимо жаль его.
Он мог бы мне быть отцом.
А с моим родным отцом он когда-то играл в преферанс.
Да может быть, даже, и вот в этой самой комнате.
Наверное, я любила бы его больше, если бы он кромсал мое тело, сбрасывал бы на меня весь свой накопившийся за день эмоциональный груз, но не пользовался бы мной, как женщиной…
Наверное…
Но кто же знает наверняка?
Так есть и все.
Вполне закономерно и даже справедливо.
Тем более что и мне надо куда-то пристроить свои, пусть теперь  и вялые, но все же нормальные женские потребности.

- Мне нечего тебе сказать. Если ты про мужиков – у меня никого нет.
“Чего кружить вокруг да около? Задал бы прямой вопрос – получил бы прямой ответ”.
- Да? – он обернулся, и повторил это так, будто в болоте за сук уцепился,  -да?  точно?
- Угу. Точно.
- Да ладно, расслабься…Я и не сомневался!
А потом затараторил:
- Лиса, у меня просто нехорошее предчувствие! Пойми правильно, я ничего такого не думаю, я же знаю, что ты взрослая, умная девочка, просто у меня нехорошее предчувствие, ну… самолет там, дорога, понимаешь? А ты ведь у меня не такая, как все эти кобылы ваши. А потом Кипр этот, черт его знает, что там вообще у них происходит?! По-моему, ничего хорошего. 
Я, кстати, киприота одного знаю, я тебе говорил, тоже хирург, коллега мой, он сейчас глютеопластику продвигает, в Бразилии твоей учился, так вот он рассказывал…
- Что это за херня еще, глютеопластика?

А я ведь давно поняла, не дура…
Опять он кружит вокруг этой темы.
Вот он, мой откуп!
Опять напоминает, что ждет меня не за горами очередная операция.
Разве смеет кто-то делать то, чего еще не умеет великий Николай Николаевич?!
Лады, профессор, куда ж я денусь…

Николай Николаевич, как будто на ходу впрыгнул в мои мысли, и зачастил, зачастил, как оловянными горошинами в меня кидался:
- Хорошая штука, но у нас ее здесь никто толком не делает! Наговицын пытался было на имплантах, да рассчертил дамочку не правильно, у нее потом отторжение пошло, чуть не до суда дело докатилось. Но бразильцы другое делают, они на нитях работют, по типу “золотых”, как в лицо, только толщина другая. Ну, это то, что ты мне пыталась сказать…
- Да, знаю я. Слышала. Показания?
- Да любые, по сути… Девочка моя, идеальная задница только в двадцать лет бывает, да и то не у всех. Ты вот мучаешь себя, истезаешь в этом фитнесс-клубе, а тут результат сразу и с ним ты сможешь прожить еще долгие годы. В общем я кое-что рассчитаю и к марту месяцу…
- Период восстановления?
- Я говорил уже, месяц. Сидеть только какое-то время нельзя будет, - слегка виновато подытожил профессор свой, и без моего формального согласия, уже готовый план.
- Понятно…

Понятно мне, что уже второй час ночи, и, когда я наконец доберусь до компа, чтобы внимательно прослушать песню Платона, он  ничего мне не ответит. 
Поздно уже, а ему завтра на работу рано вставать.





                                                    30

За те месяцы, что оставались до Кипра, наши с Алисой ментальные оболочки стремительно приближались друг к другу.
В нашем общем мешке с мишурой из пустых слов, штампованных,  дежурных фраз, то и дело проглядывало что-то такое  маленькое, пестрое, острое, что-то такое только наше, одно на двоих, что мне местами  начинало казаться, что она  - мой близнец. 
Иначе, чем еще можно объяснить то, что я только  подумал, а она уже сказала именно то, о чем я подумал?
Или сказал я, а она в ответ посмотрела на меня так, будто земля в этот миг остановилась.
Я всегда считал что слова – это самый важный способ коммуникации.
Слова –это все.
Ими можно объяснить заблудившемуся, как проехать до нужного места, можно растолковать человеку, какое точно действие должна совершить его рука или нога, можно похвалить или отругать ребенка, поздравить с праздником тещу, успокоить жену, поругаться с родителями, попросить денег в долг, спеть, соврать, ругнуться матом, высказать обиду, прочитать сказку, с их помощью можно купить сигарет или машину, льстить, добиваться секса, но…
Есть что-то, чего можно делать и без них.
И я даже не хочу знать, как называется это “что-то”.
А вдруг, я назову, а оно возьмет, обидется да и исчезнет навсегда из нашего мешка?
 
Теперь я уже даже и не представлял  свою жизнь без Алисы.
И это было тем более удивительно, если учесть, что по факту, у нас ничего тако-о-го, того, чего жадно желали обсудить насмешливые рты по закоулкам клуба, не происходило.
Никаких намеков с ее стороны, никаких конкретных действий с моей.
И все же, как не обманывай себя, у меня была с ней связь.
Что же лежало в ее основе - я об этом боялся даже и думать.
Мистика, пепел прошлый воплощений, усталость от одиночества – все это можно было обозначить, как угодно.
И вместе с тем – ничего конкретного.
Хотя…
Когда воздух вокруг тебя сгущается, другие это моментально улавливают.

“Ты чего задумался? Ты чего, какой-то не такой? Случилось что? Ты вообще, меня слышишь?!”
Когда я сообщил жене, что планирую  уехать с клубом на Кипр, она, в отличие от предыдущих разов, достаточно серьезно напряглась.
- Почему опять ты?
- Так, в этом году моя очередь.
- Ты же рассказывал, что там отвратительно, в этих ваших поездках…Вон, позапрошлый год приехал, как выжатый лимон, неделю еще в себя придти не мог!
- Ника, это моя работа.
- Работа…Но деньги–то те же…
- Да нет, ты забыла, обычно потом премию неплохую дают.
- Че-то я не помню про премию! Если, конечно, ты мне про нее говорил…
- Ника! Чего ты чушь-то порешь?! Говорил-не говорил?! Я тебе телефон новый купил за двадцать штук, забыла?
- Угу.
- Что “угу”?!
У моей жены было “милое” свойство в два счета выбешивать меня такой вот херней.
Была премия и телефон тоже был.
Да, во многом, из-за чувства вины.
Да, я, пьяный в дрова, переспал тогда раз с Вероникой Андреевной. Не потому, что хотел, а потому, что к тому моменту она меня уже просто достала. Про саму эту случку я даже и вспоминать не хочу, рвотный рефлекс к горлу подкатывает. Омерзительное мясо постаревшей плоти и душный запах духов…Но отказывать ей было уже просто не прилично, по-крайней мере, именно в этом я себя тогда убедил.
И еще я хотел доказать ни себе, но окружающим, что слухи о моей нетрадиционной ориентации (и, кстати, ничем, для них, конкретным, не подкрепенные!) сильно преувеличены.
Это и был основной мотив.
Типа, могу я, могу я с бабами, и не хрен там додумывать за моей спиной!
Но Ника обо всем этом не знала и знать не могла.

Бросив мне в дверях: “ладно, понятно”, она поспешила  убраться с кухни, всем своим видом демонтстрируя обиду.
А я, продолжая сидеть и тупо пялиться в телевизор, и не хотел ничего делать для того, чтобы ее хоть как-то успокоить.
А что я могу сделать?
Работа у меня такая.

Но с этого вечера во мне поселились два чувства.
Чувство вины перед Никой, и, как бы я себя не убеждал в том, что оно совершенно безосновательное, отделаться я от него я все равно не мог.
И еще чувство чего-то надвигающегося, неизбежного…
И, когда я ловил это предчувствие, я словно оказывался внутри легкого, светящегося шара!
Похоже, что я просто схожу с ума.
Да нет, я просто устал. И физически, и морально.
Батарейка моя почти что сдохла.
Вот и все объяснение.
Уж не знаю, что там от меня долетит до Кипра, но мне туда точно надо.



                                                 31

Профессор сжимал мою руку своей лапкой.
В этот момент, прощаясь с ним возле  давно уже подъехавшего к подъезду такси, мне почему-то пришла в голову мысль, что профессор мой очень похож на птичку.
Сухонькую, гордую, надменную птичку.
И как же я  раньше-то этого не замечала?
Упрямая птичка не хотела размыкать лапку и выпускать из нее маленькую золотую монетку.
Но монетке-то этой – грош цена, просто птичка привыкла к ней, прижилась с ней как-то, жалко все птичке, да…
Да и птичку немного жалко.
Таксист, совсем молодой парень славянской наружности, с явным любопытством косился на нас в окно.
Не могу я до сих пор к этому привыкнуть.
Хорошо, если он подумает, что это - мой отец.
Но так никто ведь никто, из них, козлов, не думает!
По-крайней мере, таких я еще пока не встречала.
Жесты.
Нас всегда выдают маленькие незначительные жесты.
Папа бы в макушку поцеловал ,и, коротко прижав к себе, проследив, чтоб чемодан в багажник не забыли аккуратно поставить, взял бы с меня обещание сразу по прилету позвонить, и ушел бы, не оборачиваясь, в подъезд, оставив мне взамен облако своего тепла и защиты.
А здесь, в этой цепкой птичьей лапке, все не выпускющей мою ладонь, кипит сейчас примитивная драма.
Нет, он не думает, что я не вернусь и лишу его навсегда нехитрых  стариковских радостей!
Профессор прекрасно знает, насколько я на самое деле практична при всех моих странностях.
Он боится того, что я вернусь другой.
И его, практика и аналитика, больше всего пугает неизвестность.
А я только этого и хочу.
Может, я там, подышав другим воздухом, напитав себя энергетикой других людей, что-то вспомню про себя, ну про то, какой я была когда-то?
Может, где-то там, мой смех  станет искренним и хоть чуточку счастливым?
И даже если меня постигнет разочарование, то это все равно большой плюс.
Тогда я смирюсь.
С этой своей ролью.
Красивая холодная женщина без возраста и холеный, старый ее сожитель.
Поилец и кормилец.
Царь и бог.
Буду служить ему тогда столько, сколько отмерено.
И не хрен будет тогда выеживаться.
Я просто хочу понять, до конца ли я утратила способность замечать вокруг еще что-то, кроме собственного несчастья…

Сжатая, как пружина, погруженная исключительно в свои раздумья, так и не подтержав ни одну из тем, предложенных словоохотливым таксистом, я доехала до аэропорта.
Быстро нашла возле стоек регистрации яркую толпу из нашего бабья и мальчиков.
“Здрасьте-здрасьте”.
Все. Обрыв диалога.
Все они смотрели на меня так, будто еле-еле сдерживали себя, чтобы не спросить:” Ну, а тебя -то чего с нами понесло?”
Да вот и я про то же!
Я тут одна, а тетки почти все по парам, “шерочка с машерочкой”.
Ну, ничего так, некоторые, видно с вечера еще собирались: прически там, то да се. Чемоданы в тон одежды, от обилия золота и камней на их пальцах мне стало аж неудобно перед другими улетавшими пассажирами.
Я никогда не понимала, зачем в долгую дорогу надевать высокие каблуки?!
Ну, а чего? Они-то везде – как на праздник.
Мальчики наши по сравнению с этим блеском выглядели и безвкусно и бедно.
Но у них был главный и безусловный козырь – молодость.

Платон пришел одним из последних.
Даже чисто внешне он был явно “не из этой оперы”.
Скромное серое пальто, красивого цвета джинсы, хорошего качества ботинки – все простенько, но со вкусом, ничего лишнего, никакого ненужного самоутвреждения за счет кричащих лейблов на паленной одежде, как у большинства других ребят.
Конечно, от меня не укрылось и то, что не я одна одобряю Платона.
Тетки то и дело обращались к нему с какими-то дурацкими вопросами, пытаясь затолкать его в самую свою кучу, но он, вежливо отбиваясь, упрямо плелся в  конце.
Я шла последней.
Когда мне было неловко перегрузить чемодан на ленту или собрать весь свой многочисленный хлам из контейнера для досмотра личных вещей, Платон всегда оказывался рядом, чтобы помочь.
Жалко ему, наверное, меня.
Он же понимает, что никому тут нет дело до того, что я так и не обзавелась среди всего этого бабья подружкой-хохотушкой и что всем, по большому счету, по фиг, на мою осособленность!

Я выдохнула только только тогда, когда самолет набрал высоту.
Жизнь, оказывается, во многом очень просто  устроена: я поставила себе конкретную цель  - и все получилось.
Впервые, со дня гибели родителей, я четко и ясно сформулировала для себя то действие, которое  хочу воплотить в жизнь - и получилось!
Чтобы не принесла мне эта поездка в дальнейшем, но сейчас я, впервые за долгое время, чувствую настоящую, искреннюю радость!
Теперь дело осталось за малым, сделать так, чтобы ничто, НИЧТО, просто не посмело ее омрачить!
Ну, переживает профессор, да, я это прекрасно понимаю, но ведь и я, точно также могла бы переживать, пока он там колдует над послушными голыми телами своих клиенток. 
Ну, шушукаются уже здесь некоторые, особо скучающие по жизни, за моей и Платона спиной, что дальше?
Не мы первые, не мы последние.
Мне на на них по фигу.
Пружина разжалась. Под мерное урчания набравшего высоту мотора, я окончательно успокоилась.
Платон сидел через два ряда впереди и наискосок от меня.
Чего же я хочу от него?
Я просто хочу, чтоб он был в моей жизни и как можно чаще был в ней буквально, рядом.
Секс? Да бросьте…
Он у меня, вроде, и есть.
Да, то, что происходит с профессором, то просто физика…
А человек ведь абсолютно ко всему привыкает, как скотина.
          И еще: как бы я не хорохорилась, я понимала, что  начинаю стареть…
Чей-то юный смех в ночи за окном, чьи-то каблучки по асфальту, чей-то безразличный (ну, надо же, каков подлец!) взгляд мимо, придирки профессора, те которые он глотал в себя, не осмеливаясь озвучить вслух…все это неумолимо стало напоминать мне о том, что осталось не так уж и много…чего?
До аварии я была далеко не совершенной, как внутренне так и внешне, но я жила в относительной гармонии с собой. А теперь, то, что я без особой радости вижу каждый час в зеркале, то для меня, как насмешка судьбы.
Спящая красавица, вечная невеста…
Так и хочется сказать – старая дева.
Я боюсь себя, я себя отрицаю.
Хорошо мне только с самой собой, да и то, далеко не всегда.
Но когда Платон  появляется рядом, у меня создается, ничем не подкрепляемое, бездоказательное, но все же стойкое ощущение того, что он все знает и все понимает.
 И это его совсем не отталквает.

На протяжение полета Платон подошел ко мне лишь раз, вежливо поинтересовался, все ли у меня хорошо, затем сходил в туалет и вернулся на свое место.
Зато потом, по прибытие в аэропорт Ларнаки, он, ничего не объясняя, был рядом постоянно, помогал выгрузить багаж с ленты, шел вместе со мной до автобуса, засунул в него поочередно наши чемоданы и…сел на свободное место рядом.
Вот, пусть так и будет почаще.
Рядом с ним мне тепло и спокойно.
Вопросы?
Да их у меня к нему великое множество, но я, панически боясь его хоть чем-то спугнуть, по-прежнему не задаю ни одного.
Когда наш автобус класса «люкс», набитый под завязку щебечущим на все лады бабьем и мальчишками, наконец- то, тронулся с места и стал разворачиваться на площади, я вдруг увидела в окно нечто интересное и дернула за рукав Платона: «Смотри!».
Еще не старый, в общем и целом добротно одетый мужчина, но абсолютно босый, в стельку пьяный, начал кривляться прямо посередине площади.  Он запрокидовал, будто марионтека, назад свою голову, выгибал  дугой тело и из -под его расхристанной  рубашки мне хорошо был виден его тощий, чуть волосатый  живот. Он заламывал  руки, прижимал их к лицу, раскачивался из стороны в сторону и я поняла – он танцует…На площади играла музыка, какая-то очень старая, как с пластинки грамофона, песня, которую приятный баритон исполнял на испанском. Приглядевшись внимательней, я поняла – этот человек изображает половой акт, но не пахабно, а как-то так драматично, даже творчески…
Тут пошел дождь. Но мужчина, не обращая на дождь внимания, продолжал, под ухмылки собравшейся вокруг толпы, свое занятие. 
Мне стало не по себе. 
Человек вызвал у меня гадливость, но такую, смешанную с самой настоящей жалостью…
Платон же почему-то резко погрустнел и о чем-то надолго задумался, отвернувшись от окна.
На меня же он, впрочем, тоже не смотрел.


                                                  32

Никогда я еще не испытывал к ним такой ненависти, как сейчас.
Пустые, в основной своей массе бездарные, совсем не красивые, (как бы они не ублажали свои лица и тела чудо-косметикой и блестящими камушками!), циничные, надменные, имеющие только самые примитивные цели: жрать, трахаться и веселиться, сколько бы они еще не нарожали детей своим «толстым кошелькам»,  сколько бы  еще не сожрали  конкурентов на своих успешных и не очень предприятиях, их существование для меня, а точнее мое существование среди них, не имело ни одного оправдания.
Даже материального.
Теперь уже даже материального.
Ну что я, не мог найти предлог чтобы отказаться от этой поездки?
Да мог, конечно…
Но  даже себе я боюсь признаться в том, ради чего поперся сюда.
А все потому, что у меня  нет четкой мотивации.
Я не могу оформить для себя в простое предложение то, что я хочу от Алисы.
Ничего. Это – правильный ответ.
Все. Это тоже  - правильный ответ.
Вот только, что это  -«все»?!
В моей головы нет схемы под названием «любовь и счастье», не заложили ее туда.
Кто-то снимает приторные фильмы про любовь со счастливым хепи-эндом, кто-то пишет стихи и даже книги.
Кое-кто из них, кого можно уведеть по телевизору, даже производит впечатление  простого, нормального человека, такого вот «парня из соседнего подъезда»….
Вот, мне интересно, это бог такую фантазию неуемную людям дает или что, в самом деле, человек верит, что  где-то и с кем-то ТАК может быть?!
Если взять средний показатель продолжительности жизни  мужчин в нашей стране, то тогда, получается, я прожил  уже на свете примерно половину отведенного срока.
И вот что-то как-то ни одной истории, ни рядом, ни вокруг про настоящую красивую любовь я так и не увидал!
Мужик либо просто пьет и просто трахается, либо зачем-то все же женился, иногда продолжая все равно еще с кем-то  трахаться, а зачастую, даже этого уже нет! Но пьет. Кто-то больше, кто-то меньше. Есть такие, кто завязал. Но не потому, что сам захотел, а потому, что потроха уже не позволяют.
А пьют-то все почему?
Чтобы эту сучью надежду  заглушить.
Потому что нет этого, того, что кто-то там насочинял для нас и напридумывал, просто нет!
Толкаются в унылых квартирах самые примитивные желания, и как-то вдруг иногда из них получаются дети.
Единственное светлое пятно среди всего этого мрака.
Ну, это пока они еще дети, пока они не выросли и не опростились до уровня пап и мам.
И все.
Ну, у этих наших фиф и тех,  кто с ними живет, только обертка бытия позаманичивей и в разы дороже. А так, по сути – все тоже самое.
Ее тут нет. 
Мечты.
Внутри этой, единственно понятной мне конструкции бытия.
Нет и быть не может.
А Алиса, она, что-то такое знает…
Про то, где живет мечта.
Только она мне, скорей всего, никогда про это не скажет.
Потому что я – никто такой…
За эти несколько лет (моих лучших, самых продуктивных лет!), что я обслуживаю прихоти этих стареющих дур, я мог бы  собственный бизнес какой-никакой, пусть маленький, но все же, на ноги поставить!
Мог бы, да…
Только я в цифрах совсем ничего не смыслю.
Если честно, то  вряд ли я сейчас решу уравнение даже для ученика средней школы.
Потому-то я и в рекламе надолго не задержался.
Кое-кто из тех, кто со мной тогда начинал,  уже чуть ли не целыми компаниями ворочают!
И это не счастливая случайность, это – закономерность.
Пока я все детство протирал паркет, они учились решать эти самые уравнения и не только.
Вот, с этого и надо было начинать, Платон.
С того, что ты ни хера больше не умеешь делать.
С того, что ты никогда не умел работать головой.
Нет вариантов, никаких.
Нет и не было никогда…
Поэтому, не выпендривайся и иди туда, к ним, к тем, кто обеспечивает тебе и твоей семье хоть сколько-нибудь сносное житие-бытие.
И не забудь достать из чемоданчика свою коронную, чуть рассеянную улыбку.
А желчную тоску запрячь на самое дно, а то, как бы чего не вышло.





                                                    33

 Платон однозначно выпадает из этого цветистого, сложносочиненного, с кучей запятых и сопутствующих обстоятельств, предложения.
Если его и можно хоть как-то присовокупить к нему, так это только жирным знаком вопроса в конце.
И вот то-то же…
Вопрос-то в этом предложении никому не нужен.
Ведь как бы оно не было затейливо по форме, суть его очень проста.  Можно было бы обойтись всего двумя-тремя глаголами и парочкой существительных мужского и женского рода. Все. Точка.
Нет, я  ни к тому, что все здесь «содом и гоммора», а мы  с ним здесь, типа, два ангела в белых одеждах, совсем нет!
Но те,  из наших дам, кто точно хочет получить конкретное действие со стороны противоположного пола, обязательно его получит! 
Если в Москве у меня еще и оставались насчет этого какие-то сомнения, то здесь они рассеялись прежде, чем наших дам успел позолотить загар. Я не про всех, конечно, про некоторых… У многих-то действительно задача такая: пожрать, попить да поржать.  Ну и плюс, бесконечные обсуждения тех, кто точно хочет еще и другого.
Даже не знаю, кто из них мне более противен.
Первые хоть честнее. И их, в процентом соотношении, все же существенно меньше.
Вторые – сами не могут/бояться/не хотят, но питают свой курячий мозг раздутыми подробностями о чужих трусах.
И если даже от наших  мальчиков (о,да, инструкции!), они ничего путного так и не дождуться, то бога ради, вот вам местные, их тоже никто не отменял!
Я вот уж третий день наблюдаю  развитие одного нехитрого сюжета.
Один из наших, новенький, совсем молодой, все шьется, шьется подле чаровницы нашей, что в матери ему годится…
Эх милый, сам же знаешь, если ты рассчитываешь на что-то большее, чем халявное дерьмовое  вино, то спать тебе все равно с ней придется! Только комплиментами да «хи-хи» тут не отделаешься, тетку-то эту жизнь знатно помотала: ни одного живого места, все в уколах и утяжках. И да, предательская шея! Она больше всех остальных деталей, на контрасте с почти обездвиженным лицом, и выдает с потрохами  реальный тетин возраст. Я таких баб частенько вижу, в коридоре клиники моего профессора…
И все же я им немного завидую.
Понятно у них как-то все. Как в попсовых аккордах.
Даже если они так и не переспят, тетя забудет о нем прежде, чем переступит порог своего московского дома.
И быстро найдет себе другой объект.
А я не найду.
И осознание этого наполняет меня двумя противоречивыми чувствами: сжимающей горло злостью на себя, на Платона, на ситуацию, и, каким-то иррациаональным, необъяснимым ощущением того, что
за моей спиной сейчас только-только проклевываются, но когда-то вскоре, в один момент, вырастут огромные белые крылья.



                                                   34

Я просто не знал, куда себя деть не столько от Алисы,  сколько от себя самого.
Мои мерзкие липкие ладони, за что бы я не взялся, оставляли везде свои следы: на моей одежде, на стаканах, на ручках ее пакетов и сумок, которые я, делая вид что не замечаю ухмылочки наших дам, носил за ней…
Я постоянно потел так, словно за бортом градусов сорок жары, хотя в реальности было не больше двадцати пяти.
Иногда она так отчаянно смотрела на меня, бросая короткий, навылет взгляд, что мне казалось, что она не просто понимает мое состояние, но абсолютно отзеркаливает его!
И в такие моменты  мне дико хотелось схватить ее грубо и закричать в самое ее ухо: “Зачем?! Зачем ты так мучаешь меня, себя?!”
Но я боялся, панически боялся того, что в ответ получу в лучшем случае насмешку, а в худшем -  мне вежливо предложат отмазку для неудачников - дружбу, которую мы и так тут упорно изображаем, под многозначительные взгляды остальных. 
И еще: теперь я начал временами ее ненавидеть.
Иногда я и в самом деле хотел, чтобы ее не было, ни в здесь и сейчас, ни вообще  - в этом мире!
          По-крайней мере, в моей жизни…
Потому что ее появление в ней лишено всякой логики. 

Ну, если она хочет просто развлечься, (а она все же чего-то хочет, раз не гонит меня!), почему же она для этого ничего не делает?!
Это что, так сложно, как–то намекнуть мне, как-то обозначиться, мать твою! 
Другие-то, вон, могут, и запросто!
Один хрен из наших, насколько я успел выяснил, уже успел пристроил свое  угреватое, подрумяненное на солнышке тело в номер класса “люкс”.
 И Вероника Андреевна в позапрошлом  году могла, и даже не “теряя достоинства”, вроде бы как случайно подвела меня, овоща, к “этому”, втянув в банальную, с отвратительным послевскусием на выходе, историю…

Я честно боролся, я собирался с мыслями, я все пытался на что-то отвлечься, вспоминая, кто я и почему я здесь, я шился в центре нашего “общества”, (которым Алиса почти что принебрегала!), не слыша о чем меня спрашивают, так же не слыша себя отвечал на вопросы других , но стоило мне расстаться с ней на какой-то час-два, меня начинало крутить еще больше.
 Оставаясь наедине с собой, в этом чужом городе, название которого, я, раз услышав, тут же и забыл, я, как смертельно раненый зверь, метался в клетке своего гостиничного номера.

Не ее не должно быть, меня не должно быть, совсем…
Кто я?
Зачем я?
Зачем я здесь?
Ну как зачем, ответ был прост: я, пусть дорогая, но облуга! И чем я принципально отличаюсь для нее от таксиста, массажиста или менеджера в ресторане? Ну, пиджак на мне по вечерам не плохой, ну, говорю, вроде, чисто, не урод и не лох… Ее ведь могло бы точно также торкнуть на кого-нибудь более или менее приличного из всех из них – не вижу существенной разницы…
А  торкнуло, зачем-то, на меня.
И это очевидно!
Да нет, я по ходу, сильно преувеличиваю, по ходу, мне многое просто кажется.
Почти каждое ее слово и каждый жест я пытался истолковать в свою пользу, а потом, убедив себя в том, что да – ее “торкнуло”, немедленно начинал убеждать себя в обратном – все мной надуманно, все притянуто…
А что надумано?
Вот если бы она хотела просто секса, тогда я мог бы ей это дать или не дать!
Но она не этого хотела или хотела не только этого…
И опять я фантазирую, опять выпадаю из реальности, и только красные борозды на моих руках,  пупырчатые дорожки, которые я сам же и наношу себе, расчесываясь, пока она спит, писает, или отходит с кем-то поговорить по телефону, только они примиряют меня с действительностью.
Тот, кто ее послал мне, будь ты хоть с рогами, хоть с крыльями, если ж ты уж это сделал, ответь – для чего?
А он молчит, он только наблюдает…
Алиса – не логична, не последовательна.
Сама же, взяла и навязалась в эту, давно сплоченную деньгами и бездельем “выездную” компанию клуба, сама же ни с кем тут не общается, прогуливает почти все занятия, сама же просит меня бесконечно ей в чем-то помочь, держит меня подле, как пажа, а потом, напоследок коротко прильнув к моей щеке своей теплой кожей, отрывается мигом, как будто бы  обожглась, и бросив это свое  дежурное :”Пока-пока”, убегает к себе в номер.
А я иду в свой и начинаю мотать пленку назад, вспоминая до изнурающих подробностей каждый ее жест, каждое слово.
И каждое новое утро здесь я даю себе установку к вечеру напиться, забыться, совершить дурацкий поступок, схватить за задницу любую из наших баб, и каждый вечер повторяется одно и тоже: я провожаю ее до номера и послушно иду к себе в логово.
И там я почти не пью, чтобы не дай бог не сделать что-то из вышеперечисленного, чтобы не дай бог не иметь с утра поганый вид…
Я прихлебываю ром с колой на балконе, лениво пишу эсэмэски домой и пересматриваю еще такие яркие, такие живые картинки прошедшего рядом с ней дня.   
Вчера вечером она смеялась над чьей-то тупой шуткой: громко, утробно, совсем так, как в тот вечер, когда я заметил ее возле входа в клуб, и я видел – это та, из средневековья, пока ее тащили на костер, она также скалилась и брызгала слюной, все бабы осыпали ее проклятьями, а  мужики, шевеля губами ”сдохни”, на самом деле только и мечтали, чтоб ведьмина слюна попала именно в них.
А сегодня утром она тихо сидела напротив меня и, едва, касаясь чашки, боясь обжечься, пила свой кофе. 
Над нами было цветущее дерево, да, черт его знает, как оно называется, она сняла очки и едва пробежав взглядом по мне, увела его в море: и я вижу перед собой ребенка, заблудившегося, запутавшегося в лабиринте жизни, больших и малых ошибок, ребенка невиного, с чистой душой, бредущего куда-то с чужими грехами.
Я не могу остановить его, я слаб, я и сам слишком грешен, но я могу его согреть и луч, который это сделает, он живет ни где-то, он живет внутри меня.
Я ничего не могу ей дать, но я очень хочу, чтобы она скинула свой груз и просто немного отдохнула.
И из самых глубин рвется наружу то самое слово, слово, которого до сих пор не было  в моем лексиконе,  слово это огромное, надвигающиеся, неотвратимое и разрушительное, как цунами.
И я снова прячусь в своем логове, не умом, чем-то другим и так зная, что это все равно бесполезно.



                                                         35

Вот, если бы у меня была здесь подружка, то я уверена в том, что каждый вечер мы бы обсуждали с ней тайну личности Платона!
Я так, как будто про между прочим, скрывая за глуповатым хихиканьем отчаянную заинтересованность, задавала бы ей вопросы о нем, а она, в ответ, выдвигала бы свои версии, разные и, порой, совсем нелепые. А я бы, цепляясь за любое рациональное в ее потоках-словах, примиряла бы это на следующий день к реальному Платону.
Но нет у меня подружки.
И версий тоже нет.
Дебил?
Дебил…
Идиот?
Идиот…
Самый милый дебил и идиот на свете!
Подлец, жиголо, манипулятор?
Нет.
Подлецы и остальные мерзавцы, они-то, как раз, линейны в своих поступках, у них же  должна быть какая-то конкретная цель!
У всех моих прошлых, буквальных и потенциальных мужчин, вне зависимости от степени их порядочности, всегда присутствовала одна и та же конечная цель.
В некоторых случаях она мне влекла, в некоторых – не очень, но тем не менее, я  недвухсмысленно “ловила”  ее уже через несколько минут/часов знакомства.
Просто и тупо развлечься, развлечься, но примешать к этому частичку рвущейся нараспашку души, развлечься вместе на недельку-другую, попробовать жить вместе, жить вместе (и да, чем черт не шутит!), может, когда-то и пожениться – диапозон-то был достаточно велик… И не так уж и было важно в самом начале, сколько у него в кармане денег, где он работает и какое у него образование и семейное положение.
Половое влечение в момент затуманивает здравый рассудок.
А с Платоном все непонятно.
Ну, то что он психбольной, это-то мне было ясно с самого начала! Ну, это тоже не объяснение…
У нас полстраны в психушку давно пора запрятать.
Да и не мне об этом рассуждать, я-то сама антидепрессанты только месяц назад перестала употреблять: закончились, а купить забыла.
Надолго так забыла, до сих пор, вот, до аптеки за ними не дойду!
Не нужны они мне больше.
На меня как ступор нападает, я сразу думаю про то, что где-то рядом есть Платон, и, как-то сам собой, расползается мой рот в улыбку до ушей.
Вот такой пародокс получается.
Он сам -психический, а меня, еще более психическую, выходит, лечит…

Вчера, после ужина, была вечеринка в открытом баре.
Я пришла и пробыла там не более двадцати минут, хотя собиралась-наряжалась чуть не два часа.
Поначалу все шло хорошо, я всем поулыбалась и даже перебросилась несколькими фразами с парочкой наших “мадам”.
Погода стояла отличная, что наш московский май, когда он приветливый и теплый.
И  вдруг мне стало очень хорошо и даже люди перестали раздражать, но я, все же, осторожно  села одна за столик в самый дальний  уголок.
Да, а чего мне жаловаться-то?
Я же сама их все это время почти что игнорирую, кто меня еще  тут будет к себе зазывать…
Потом начался дебильный конкурс “Угадай мелодию с трех нот”.
Я угадала почти все, но так ни разу и не подняла руку.
Не то, чтобы я уж очень-то и стеснялась, просто в качестве приза была объявлена бутылка хорошего шампанского, а мне она была, вроде, и ни к чему.
Бутылку  эту в итоге дали одной сухозадой вобле, чьей-то подружке из наших отдыхающих дам.
А я все сидела и сидела, такая нарядная, и искала среди этого балагана хоть какую-то реакцию в мой адрес от Платона, который был все это время занят организацией и проведением этого идиотизма.
Как жаркой волной обдало – я подняла голову и наткнулась в густой, орущей на все лады толпе, на его взгляд.
Он слегка кивнул мне головой, усмехнулся, улыбнулся, отвернулся и… метнулся в сторону барной стойки.
Бред какой-то.
Благость мою как рукой смело.
Я затушила сигарету, и, стараясь уйти как можно незаметней, направилась от веранды ко входу в гостиницу.
Парочка местных, из обслуги, катили с веранды столик, заваленной грязной посудой и бокалами. Завидев меня, эти два черных низкорослых таракана, поблескивая в темноте глазами, даже и не думая скрывать свое восхищение, оскалились, нагло пялясь на меня и только что не присвистнули!
“Ну, ладно, придурок, вот видишь,  я - королева, а ты веселись себе дальше!”.
Я кинулась к лифтам, лихорадочно нажимая все кнопки подряд.
А мужики эти, похоже, подумали, что я и вправду боюсь того, что они меня изнасилуют!

Скинув в номере свои неудобные красивые туфли, я плюхнулась на кровать и готова была вот-вот разрыдаться.
Злоба, ревность, отчаянье, все это, против моей воли, так и рвалось наружу, бессмысленно метаясь взглядом по обоям и безвкусным натюрмортам на них, ища, за чтобы уцепиться, чтобы хоть себя ненароком не покалечить.
Может, разбить эту пошлятину?!
Я сама далеко не великий художник, но вот так, откровенно халтурно, писать нельзя!
Жаль, что я теперь много не пью.
Определенно, сто грамм, либо крепкая оплеуха смогли бы хоть как-то заземлить меня и заставить адекватно реагировать на ситуацию.
Не придумав ничего лучшего, я, как была в одежде, накинула на себя покрывало, дотянулась до выключателя и сжалась в комок в темноте.
Все. Так и буду лежать до утра.
Может, помру.
А может, и нет.
В темноте я стала успокаиваться.
Вот, если бы еще эта музыка, рвущаяся сюда с танцпола, и так нагло, без спроса, проникающая в мое укрытие, стихла, я  бы точно сейчас уснула!
Это не моя музыка.
Это не мой праздник.
Я закомплексованная, несчастная дура, которая ни на секунду не может расслабиться и просто жить, как другие.
И ведь больше всего я бешусь на саму себя, потому что реального повода злится на Платона у меня нет, как нет и морального права на это.
Конечно, он на работе…
И не должен он, и не обязан купать меня в своем внимании…
Да, а зачем тогда с утра нужно было битый час подле меня на пляже сидеть, и, будто случайно, едва касаясь, ловить своей рукой мою руку и оставлять ее, самому замирая и почти не дыша рядом с моей, и заставлять меня испытывать мурашечный поток по всему телу?!
Зачем тогда было после обеда ко мне со столик подсаживаться и заполяя своим  пряным запахом, своей энергией все пространство вокруг, многозначительно молчать, даже и не пытаясь придумать причину своего присутствия рядом?!
Зачем звонить мне в номер по пустякам, зачем за мной все перепроверять, зачем убеждаться в том, что я точно пойду на мероприятие, которое, как он, надеюсь, понял, мне на самом деле на фиг не нужно?!
Ответом на мои клокочащие  “зачем” да “почему” послужил телефонный звонок.
И тревожный и радостный, такой неожиданный, он разбил темноту уже начинавшей холодить ночи.
Я, почти не меняя положения тела, потянулась рукой за трубкой.
- Да.
- Ты чего ушла? У тебя все в порядке?
-Да. – я проглотила в себя мокрый ком в горле.
-Ты врешь.
-Да.
Пауза.
Мне было прекрасно слышно то, что происходило сейчас рядом с Платоном: официанты все продолжали греметь посудой и что-то тарабарили на своем языке.
Понятно, вечеруха закончилась. Звонит из бара.
Я высунулась из своего укрытия, прислушилась к улице – да, музыка действительно стихла.
- Может, выйдешь, поболтаем?
- Нет.
- Что нет?
У него был сейчас такой голос, что мне захотелось немедленно упасть в него и раствориться.
- Нет. Не выйду.
Я вдруг усмехнулась про себя.
 Вспомнила шутку: “Девушка сказала “нет” и пять минут была дико горда собой, потом шесть часов проревела и теперь пьет вот уж второй день”.
- Да что у тебя случилось?! Может, я сам зайду?
- Валяй.
Сказав это, я тут же нажала отбой.
Сначала, засобиралась было вскочить, чтобы, пока Платон поднимается, быстренько подправить макияж и  причесаться, но тут же передумала.
Обойдется.
Вот я такая, как есть.
Расстрепанная, расстерянная.
Ну, сколько можно жить в маске, прятать в себя эмоции, играть в образ?
Не нравится – пусть отойдет в сторону, я насильно никого не держу. Могу и дожить остаток этого нелепого отдыха в гордом одиночестве,  мне к нему не привыкать…

Минут через десять раздался робкий стук в дверь.
Я, силясь изобразить сама перед собой, что мне, типа, совсем этого не хочется, встала и поплелась открывать.
Когда я расспахнула дверь, похоже, даже Платону было слышно, как колотится мое сердце.
А все-таки зря музыка стихла.

- Вот. Я принес лекарство.
Платон держал в руках  два коктейля в больших пузатых бокалах,  украшенных дурацкими бумажными зонтиками, палочками и трубочками.
Я равнодушно пожала плечами и кивнула ему в сторону балкона.
Мы сели друг напротив друга, и, не сговариваясь, оба закурили.
Я – свои зубочистки с ментолом, он  - свои, покрепче.
Молчали  долго…
И коктейль  с веселыми зонтиками нам совсем не помогал.
Разговор у нас явно не клеился.
И все же, я поймала себя на мысли, что даже так, мне вдруг, в момент, стало значительно лучше!
Ну, пусть молчит. Только б не свалил отсюда.

         -Знаешь, я людей не люблю, - проронил он куда-то в свой стакан, а потом повертел головой по сторонам с таким выражением лица, как будто эти самые люди могли притаится здесь во всех щелях.
 Затем вдруг посмотрел мне прямо в глаза и глубокомысленно изрек:
   - И ты, я вижу, тоже…
   -Да нет, у меня к ним индиферетное  отношение, это они, скорее, меня не любят.
Поборовшись с собой пару секунд, я все же схватила со стола коктейль и жадно осушила одним махом почти половину.
 Вкус  какой-то дешевой  мешанины тут же ударил в нос .
- Платон, а с чем это он?
- Ну, че-то водка, морс, сироп, что-то такое…
- А…
- Извини за нескромный вопрос, я давно спросить хотел, а что ты  все таблетки какие-то пьешь, у тебя есть проблемы со здоровьем?
- Да…то есть, нет. Все нормально.

Ну, вот зачем сейчас вся эта словесная бессмыслица?
У меня со всем проблемы, не только со здоровьем.
И у него тоже.
Есть ли какой-то прок нам обо всем этом говорить?
Не станем мы сейчас от этого ни ближе, ни дальше.
Ну, в самом деле, не аскорбинку же стрельнуть он сюда приплелся?!
В соседнем здании нашего отеля, во многих окнах напротив, как я только сейчас заметила, теплился приглушенный свет.
Свет за тщательно задернутыми шторами.
Что они там делают, эти люди…?
Кокетничают отчаянно, смеются от души, флиртуют, снимают трусы, срывают с женщин лифички, пьют шампанское/пиво/воду и… ни о чем вообще не думают.
А мы тут застыли истуканами, сидим и думаем над каждой следующей буквой, которую, прежде чем сказать, тщательно катаем у себя во рту.
Конечно, а за что нам любить людей?
За то, что они проще нас и по факту, выходит, счастливее?!

И тут, я как в воду холодную с разбега прыгнула, и выдала:
- Скажи мне, честно…просто как мужчина, я что, совсем не сексуальна, да?
Господи, и зачем я только спросила, дура!
Платон, в момент, как-то весь растекся на стуле и уткулся взглядом в кафельные плитки на полу.
Похоже, я в точку попала. Внешность и сексуальность у женщины – это совсем не одно и тоже.
Да, я так и думала, я так и знала, что проблема во мне!
Чертова кукла, забава сумасшедшего старика!
Ну, и на хрена ты сдалась молодому, востребованному у баб мужику?!
Жалеет он меня просто. Почему? Да потому что, человек он, вероятно, хороший.
Мужчины, они- не идиоты, они живое, пульсирующее ищут, их естественность манит, а не переделанные сиськи-носы впридачу с залатанной до дыр душою.
И вдруг я почувстовала на себе его горячечный взгляд…
- Ты очень красивая.
Я сглотнула, опять схватилась за стакан.
Сказать в ответ мне было совершенно нечего.
Это-то я и так знаю, я ж про другое, а он вежливо сделал вид, что не понял вопроса, джентельмен хренов!
И тут я впервые так ясно, так отчетливо поняла: да, я хочу этого сама, я хочу от Платона большего, чем эта наша нежная дружба!
Просто я совсем не понимаю, что же мне нужно сделать. 
Я не знаю, как должно выглядеть действие или слово, которое его не отолкнет, но приблизит, которое позволит нам сейчас отпустить себя самих и стать такими же простыми, счастливыми людьми за задернутыми наспех шторами.
- Алиса, -он встал, но повернулся ко мне спиной, и, даже не затушив до конца первую, тут же прикурил вторую сигарету. – Алиса, у меня ,знаешь, как-то с девушками просто не очень…
- В смысле?
Что-то гадкое, что-то такое, что я все это время просто задвигала внутрь, о чем я даже не позволяла себе и думать, это что-то, болезненное и грязное, мигом запульсировало внутри!
Мерзкий карлик!
Неужели же он имел для своих намеков реальную почву?!
Платон повернулся ко мне лицом и опять заблестели в темноте его глаза, пытающиеся без слов мне о чем-то срочно просигнализировать.
- В прямом.
- То есть? Я не понимаю, объясни!
- Да нечего тут объяснять. Сложилось так по жизни, что с девушками у меня не очень.
- Ты что - гей?! Но ведь так быть не может! Ты же женат и у тебя есть ребенок! – понимая, что нас могут при желании услышать внизу, я пыталась душить свой клокочащий голос и теперь почти что шептала, но он все прекрасно рассслышал.
- Не совсем.
- Что значит – не совсем?! Нельзя быть немножко беременной! Говори, как есть!
Похоже, я своим напором перегнула палку.
Платон продолжал стоять напротив меня и выражение лица у него сделалось такое, как  будто он  закрывался от летящих в него кирпичей.
Перекошенное.
Несчастное.
Обреченное.
По-детски глупое.
А он ведь даже и не пытался бороться!
“Он не мужик, а какая-то размазня! Ну, если ты и вправду гей, скажи об этом просто и честно, в конце концов это действительно не моя проблема, если тебе больше с мужиками нравится…Лицемер! Тряпка! Урод!”.
Да, я от себя такого не ожидала, если честно…
Всю меня просто трясло и выворачивало наружу, как будто этот факт: гей он или не гей, был самым важным вопросом всей моей жизни!
Чтобы хоть как-то прикрыть свое состояние, я вскочила с кресла, встала и отвернулась, замкнув руки крест на крест на груди.
А Платон, так ничего больше и не пытаясь объяснить, подошел сзади и попытался меня приобнять, но я, как неловкая корова, задев локтем дебильное пластиковое кресло, отскочила от него и снова оказалась к нему спиной.
-Уходи.
-Лиса, я и сам ничего не понимаю…Дело в том, что ты, что с тобой…
-Уходи.
-Я просто хотел тебе сегодня сказать…
-Платон, прошу тебя, иди…Я сама виновата, спросила то, что не должна была спрашивать. Тебе сейчас лучше уйти.
- Как хочешь…
Я почувствовала, как в нем завозилась злость.
“Ага. Так мы еще и злится умеем…Хоть что-то в тебе от мужика осталось!”.
Я проскочила в комнату.
Платон, больше ни говоря ни слова, схватил свои сигареты со стола, и в течение нескольких секунд освободил помещение.
После хлопка двери, я все-таки зарыдала: беспомощно, отчаянно, сопливо…
Но тут, сквозь бурю внутри, вдруг робко постучалось:”Лиса”…
А он, ведь, впервые за все время так меня назвал!




                                                        36

Каждый новый день здесь расширял для меня границы этого манящего, и, одновременно, пугающего меня мира.
Ее мира.
И для меня, убогого и слепого, теперь это стало единственным местом на земле , где бы мне хотелось остаться навсегда!
Я не испытывал особых иллюзий и прекрасно понимал, что в нем есть и черное дно беды, ужаса, с которым ей придется существовать до конца жизни, и, помимо такого мимолетного, несказанного счастья,  что она давала мне всего-то лишь только своим присутствием в моей жизни, в нем есть и скребущая обреченность.
Мои пазлы, похоже, сложились.
Я  хочу уснуть в нем, в этом мире.
Уснуть и больше не проснуться.
А то, что произошло у нас с ней накануне, как ни странно, не имело для меня  с утра почти что никакого значения.
С любой другой бабой – пожалуй, что да…
Мне  было бы и стыдно и гадко сейчас за собственную вчерашнюю слабость!
За то – что я такой, какой я есть…
Но только ни с ней.
Не смотря на всю глупость и идиотизм вчерашней сцены на балконе, что-то внутри меня упорно шептало о том, что это – всего лишь ухаб, временная трудность на большой дороге.
Моей дороге.
И еще я заметил одну особенность: как бы мы с ней не расстались накануне, чтоб там друг другу не говорили, просыпался я всегда именно с ощущением того, что любые, даже  глупые действия и с моей и с ее стороны, они вторичны и  просто не способны отобрать у меня какую-то новую, светлую надежду на то, что вскоре все переменится в лучшую сторону!
А Лиса, словно в подтверждение моих мыслей, встретив меня сегодня за завтраком, ничуть не изменила ко мне своего отношения после вчерашнего бреда.
И дело было даже не в словах.
Я и так половины не слушаю из того, что она роняет вокруг себя, и вовсе не потому, что все это мне так уж и не интересно, а потому, что для меня давно уже стало важным только ее внутренее состояние, а не пустые слова-ширмы.
Ее сердце точно также, как и вчера, как и позавчера, заколотоилось, когда я подошел, и , как ни в чем не бывало, уселся подле нее со своей тарелкой!
В ее зеленых глазах не появилось ни намека на безразличие, а пальчики также нервно начали отстукивать по столу.
Все. Мне большего и не надо.
Рано или поздно она сама все поймет.
Я не тороплю, я буду ждать столько, сколько нужно!
И еще, наполовину признавшись ей вчера в своей проблеме, сегодня я стал на удивление спокоен.
Ложь – вот самый страшный враг для отношений.
И потому-то, я ни дня в своей жизни не был счастлив с Никой, ведь все началось со лжи.

Вчера на пляже кто-то из наших орлов пошел купаться и оставил  на лежаке книгу (забыл, наверное, дурак, полотенцем закрыть!), с  более, чем интригующим названием “Как покорить женщнину”.
Сегодня я решил ее стащить.
Открыто попросить дать почитать как-то уж совсем неудобно…
Сейчас, он свалит куда-нибудь, и надо ее стянуть!
Я, вообще, читать-то не особо, ну, разве что по утрам в туалете – святое дело.
Вот, разменял четвертый десяток, а не одной из них, женщин, так, по сути, и не покорил…
Сами по юности рядом шились, но им по юности так полагается. И Ника, вот, тоже, сама за меня замуж вышла.

Здесь, пока Лиса молчит или о чем-то думает, я, чтобы хоть чем-то занять свою больную голову, переодически рассматриваю других отдыхающих, тех, что не из нашей компании.
Сейчас же не сезон, поэтому в отеле много экономных пожилых пар, в основном европейцы, но я заметил и парочку наших соотечественников.
Возраст у них, плюс/минус, как у моих родителей, чистенькие такие и трогательно старомодные.
Наблюдая, как мужчина протягивает, в первую очередь, своей жене меню, как помогает ей присесть на стул или встать из-за стола, как идет по вечерам за ее шалью в номер, а потом бережно укутывает жене плечи, мне пришла в голову мысль, что какого бы калеку не сотворило из нас нынешнее время, генетическая память очень сильна.
Здоровая мужская потребность ухаживать за женщиной, охранять ее, потокать ее слабостям и капризам, так остро и понятно для меня, впервые заявила о себе именно здесь, рядом с Алисой!
Мне хотелось, в первую очередь, быть нужным для нее, незаменимым и полезным.
А все остальное…
Да, признаюсь, я все чаще и назойливей стал думать о ней и в этом смысле тоже.
Как про женщину.

В общем, нашел я подходящий момент и спер эту книгу.
Стыдно, да.
Я чужого – никогда, но в тот момент почему-то эта дешевка в яркой обложке  находилась вне морали.
Ну, не могу же я постоянно так сидеть, тупить, и ждать у моря погоды!
И зачем Лиса сюда вообще поехала?
Я же вижу, что все эти вечеринки-тусовки, всеми правдами и неправдами пытающиеся изображать радость и счастье, ей почти не интересны. А на занятиях за все это время она была только два раза…
Чем же забита ее голова?
Может, ответы есть в книге?
Все может быть.
Полистал я эту дрянь  после обеда у себя в номере и понял, что и так все это знаю.
“В вашем присутствие девушка часто попровляет волосы, теребит сережки, браслеты – верный признак того, что она хочет вам понравится”.
Ну да, ну да…
Почти все они постоянно что-то поправляют и хотят нам понравятся. Инстинктивно, осознанно или подсознательно, и не стоит вкладывать в эти их микродвижения  какой-то глубокий смысл.
“Если девушка громко смеется в вашем присутствии – значит, и в сексе она  - безудержна”.
Да они все тут ржут с утра и до вечера, как лошади!
Они же отдыхать приехали!
Впрочем, они и в Москве не особо трудятся, но там, все же, как-то поспокойней, там они хоть не пьют…
          Я спросил у Лисы вчера про таблетки  - она мне толком ничего  не ответила. А потом, вот, завела идиотский разговор и сама же и разозлилась…
Еще я  заметил, что некоторые вопросы или фразы, могут вызвать у нее  такую реакцию, когда она, как улитка, мигом заползает в свое убежище. 
Подбежала к нам тут как-то русская девочка лет пяти-шести, дочка кого-то из “наших”, от скуки шатаюшаяся во время обеда между столиков.
“Тетя, а вы не видели мою маму?”
“Нет”.
“Тетя, а у вас есть дочка?”
От меня не ускользнуло, как, сначала, Лиса нахмурилась, а потом вдруг громко, вульгарно рассмеялась так, что кое-кто из соседей даже покосился на нас.
Конечно, они не понимают, что за вызывающим смехом она просто прячет свою боль.
Я давно выяснил, что у Лисы нет детей.
Ну кто ж его знает, почему…
Она не любит детей, она не любит женщин, да и, похоже, мужчин.
И вообще, смеется-то она всегда внезапно, щедро, каскадом, но иногда в ее смехе проскальзывает самая настоящая злость.
Она и не пытается казаться хорошей с окружающими, она лишь демонстрирует любезность, но такую, граничащую со снисходетельностью. Любезность королевы, волей случая оказавшейся на плоту с шутами.
Но, если  рассматривать только ее материальный статус, так тут есть тетки куда как богаче!
Но ведут они себя, преимущественно, как дуры или шлюхи, которые только пытаются казаться недоступными на людях. Уж мне ли не знать того, как они могут себя вести в других местах! 
А Лиса ничего и не изображает, ведет себя как умеет.
В общем и целом – сдержанно.
          Хотя иногда мне кажется, что ее так и подмывает кому-то    нахамить.
Похоже, вчера, на балконе, она готова была “от души” нахамить именно мне!
Я что-то ковырнул в ней, что очень живое, и, чтобы, не дай бог, не обнажить это “что-то”, она просто меня прогнала!

“Она никогда не отказывает вам в возможности поднести ее сумки, охотно принимает приглашения выпить с вами чашечку кофе… ”
И так далее…
Хрень какая.
Может, и другие бы ее сумки таскали, но рядом почему-то всегда только я, а кофе тут входит в стоимость проживания, и мы с Лисой уже  раз десять успели отметить, что он –дерьмо…
Одним словом – херня и мура это все.
После недолгого прочтения тупой книжки, вопросов у меня появилось куда больше, чем ответов.

Из дома часто приходили сообщения, писала, само собой, Ника, но она постоянно употребляла местоимение  “мы” , почти в каждом предложении напоминая о том, что у меня есть сын.
“Мы уже скучаем. Мы читали книжку. Мы уже ложимся.”
И так далее.
Да я и не забываю о них ни на минуту!
Конечно, меня очень волнует, что там они, да как, но уже давно процентов девяносто моих мыслей, хочу я этого или нет, принадлежат Алисе, странной девушке, так хорошо  умеющей и не умеющей лгать…
Платон, заткни свое сердце!
Закрой его подушкой, ни к чему тебе это все!
Девушка явно с “заскоком” (ну, еще бы – такое пережить!), но времени-то с тех пор ведь немало прошло…
И вместо того, чтобы, если даже не оторваться здесь на всю катушку, то хотя бы отвелечься, она открывает свой ноутбук и сидит истуканом, пишит все что-то.
А может, кому-то?
Платон, да ты, кажется, ревновать начинаешь?!
Ну вот,  теперь у меня появилось и еще одно, новое ощущение…
А мне всегда казалось, что я напрочь лишен этого чувства, по крайней мере к бабам.
Да, что-то такое скребло рядом с Аркадием, но то было другое, это скорее была ревность Аркадия к самому Аркадию, к его “другим” делам, к его бизнесу, к заполненным чем-то часам его жизни, когда меня он не мог или не хотел меня видеть.
И все это, пережитое, прокрученное сто раз в моей воспаленной голове, было уже давно!
Тогда, когда я еще боготворил этого человека, как можно боготворить учителя, показавшего иной путь.
А сейчас я с горьким опустошением понимал, что просто перепутал, ошибся дверью и пошел по чужому пути.
И виновата во всем она, Алиса…
Дурацкая девушка, которая даже и не пытается меня соблазнить.


                                                36

          Ты мне зачем-то дан.
Это - точно.
Почти любая моя мысль всегда требовала каких-то доказательств, но только не эта.
Маленькая, но цепкая, она засела в моей голове с тех пор, как мы …
Да, с тех самых пор, как ты стал со мной здороваться и называть  по имени!
Меня так и подмытвает у тебя спросить: а что же раньше, ты меня и в самом деле не замечал?!
Не верю…
Ты споткнулся тогда о мой взгляд , а я все пытаюсь вспомнить детали: какого цвета был на тебе пиджак и был ли он вообще, как ты курил, быстро, по-мужски, или нехотя, по-женски, кто проходил мимо…
Но нет…все это лишнее.
Был только неверный электрический свет, падающий на нас из окон клуба, тоска надвигающейся осени и глаза твои, удивленные, растерянные, тогда еще не умом, но подсознанием, ты боялся признать необратимое, то, что притормозил ты, милый, совсем не случайно!
Похоже, ты думаешь, что я веду какую-то дурацкую игру, цену себе набиваю, да?!
Знаю – так и думаешь…
Какой же с тебя прок?
Вот-вот, практического – почти никакого.
Интересно, ты и раньше таким был?
Или же это мое присутствие так на тебя действует?
И спросить-то ведь не у кого, а те, кто за нами наблюдает, так и ждут любой оплошности с моей стороны.
Знаю, ты многим нравишься.
И что же это тебя, совсем не радует?
Ты же все-таки мужик, должно же ведь это тещить твое самолюбие!
           А может, я просто дура, и не слышу чужих утробных вздохов? 
            Ты спишь с Вероникой Андреевной, да? Я что-то такое, вроде, когда-то слышала…Нет, не слышала, а видела ее рядом с тобой и мне эта картинка совсем не понравилась…Говорят,  у нее очень авторитетный и обеспеченный муж.
А теперь ты достался, как переходящее красное знамя, кому-то из ее подружек? 
А я так, для отвода глаз?
Ты ведь наврал мне все про то, что ты “с девушками не очень”?!
И карлик твой мерзкий наврал.
Так быть не может, я же чувствую, очень хорошо чувствую твою мужскую энергию, когда мы вместе или когда ты снишься мне.
Я рядом с тобой, как на качелях.
То падаю, то летаю.
Временами мне становится просто невоносимо от себя самой, от того, что в моей голове теперь живешь только ты со своими загадками души и  природы.
И тогда злость начинает сочиться из под моих фиолетовых ногтей, сжимающих теперь сигареты чаще обычного, злость душит меня, злость не дает сделать ни одного свободного шага, мне хочется пойти и придушить каждую из этих мумий, упакованных в “Гуччи” и “Версаче”, таких же нелепых и пошлых, как и их выбор одежды, с утра до вечера хохочущих  здесь над тупыми шутками.
Что, разве и вправду, тут так весело и смешно, а может,  я просто этого не замечаю?!
“Вами управляет тот, кто вас злит”. Лао Цзынь.
Это я вчера вычитала в новостной ленте соцсети.
Как точно.
Все эти два года я считала себя убожеством, но собранным таким убожеством, выполняющим четкие команды, исходящие от слепленного кое-как остатков своего “я”.
А сейчас я чувствую, как самая моя большая рана, та, которую  нельзя потрогать пальцами, снова стала кровить.
“Собаку на сене” я смотрела в детстве. Терехова раздражала, Проколова еще больше. Я не хотела быть графиней, я не хотела быть ее служанкой, я хотела быть кустом яблони, под котором Боярский с ними поочередно целовался.
А может, мне это просто когда-то приснилось, что я – яблоня…

Каждый день, просыпаясь, я начинаю с того, что корю себя за глупость: ведь ничего нет банальнее этой схемы: увлечься водителем мужа, начальником на работе, врачом, ну и инструктором…
А я ведь всегда была уверена, что это - не про меня!
Пусть другие насилуют форумы, мусолят свои примитивные истории, про то, как он  (о, кто бы спорил, любовь всей жизни, ха-ха!) отымел ее между совещаниями, в машине, в отеле, снятым на ее деньги.
С ними-то все понятно. С этими людьми.
А чего же хочешь ты?
Зачем ты всегда там, где есть я?!
А может ты влюбился в меня так, по-пионерски, со стихами под луной и записочками под тарелкой?
Тогда, где же они, твою-то мать?!
Где?!
Да, по мне каток проехал, еле склеили, но кто ж сказал, что я не способна  чувствовать…
Я поняла, именно сегодня поняла, в этом липком поту на балконе, на неудобной, в сеточку раскладушке, (я теперь после обеда тут загораю и веду свою страничку на форуме, а всем говорю, что иду спать), я поняла - ты боишься отказа!
Вот и придумал себе оправдание, что “с девушками не очень”.
Ну и на хрен ты мне не нужен, раз боишься!
Я ведь, милый, и сама всего боюсь…

Ладно, пойду приму душ и буду готовиться к вечеру.
Посижу-подумаю, намажусь остатками дневного дождя (когда ты сегодня, в обед, на глазах у всех тащил меня под навес, твоя рука была теплая и чуть дрожала), а потом достану из шкафа шифоновое белое платье.
Белый – не только цвет невесты, но также и цвет капитуляции.
В людей, несущих белый флаг, нельзя стрелять. Ну если ты не совсем дебил, может, поймешь…
Восемь дней уже прошло с тех пор, как мы здесь, сегодня девятый вечер. 
Послезавтра – домой…
Платон, сделай хоть что-нибудь, напейся, признайся мне прямым текстом, что ты -гей, что ты -импотент, признайся, что дал обет верности жене, что хочешь подружку Вероники Андреевны, только сделай хоть что-нибудь!







                                                 37
                                          

Мое сердце из бумаги, да.
С ним нельзя так, нет, оно теперь тонкое очень.
Прозрачное такое, сквозь него тебе можно очертания моря увидеть и даже ту птичку, что летит куда-то, неведая страха. А ты берешь, и тоненьким  ножичком, затаив дыханье, чертишь по нему какие-то знаки. Рвется бумажка, ой, рвется…Зачем ты так и что тебе от меня нужно?!  Я хочу сказать: “ты будь со мной  поосторожней!” ,но я все молчу, а вдруг ты возьмешь да и уйдешь со своим ножичком к другому, вон, к тому, например, дебилу белозубому, чернявому, заставляющему наших теток сутки напролет над чем-то истерично  хохотать? А я не хочу так, хочу чтоб ты осталась… и да ладно уж, черти, шамань, раз по-другому не можешь. А я без этого уже никак не могу и сам…”

          С утра мне пришла в голову диковатая мысль.
          В принципе, и уволить за это могут, легко.
Я решил пойти погулять с ней в город.
          Вот, как решил, так и выбросил эту мысль из головы, для того, чтобы когда снова ее достану, она была спонтанной и естественной.
Я озвучил ее  после обеда.
Лиса приходила в ресторан позже остальных, а уходила всегда последней.
 Когда со столов убирали, она пересаживалась к бару, заказывала еще кофе, курила и что-то все мучила в своем ноутбуке.
И каждый раз я подсаживался к ней с таким видом, что это действие , вроде бы как, само собой разумеющееся, и каждый раз  я тоже курил, нес глупости или просто молчал.
Иногда мы уходили вместе, разбегались по своим номерам, говоря многообещающее: “До вечера!”, иногда Лиса оставалась там одна, а я уходил и честно пытался часок подремать, мне ведь и вправду нужен сон, я же, вообще-то, здесь еще и на работе…
Сегодня я остался с ней.
- Пойдешь вечером в город?
Она посмотрела на меня так, как будто сама только что именно это и хотела предложить!
- Конечно!
Улыбнулась просто и счастливо, как ребенок.
Господи, как с ней легко, как с ней сложно…
- А тебе разве можно так?
- Нельзя.
- А как же тогда?
- Молча. Уйдем по тихому, сегодня же вечеринка, она в одиннадцать заканчивается, а завтра ранняя эксурсия, ты, кстати, поедешь?
- Угу.
И вот опять эта полуулыбка-полунасмешка.
Растолковать ее можно как угодно: “угу – а что тут еще с вами, дебилами, делать?”, “ угу – я только этого и  хочу,  куда-то поехать в твоем  обществе, Платон!”, и был еще один вариант для “угу”, самый простой – “поеду, потому что деньги уже все равно уплачены”.
Но, когда я снова перевел разговор про вылазку в город, все это мигом стерлось с ее лица (читай-из моей головы!) и на нем опять появилась неподдельная радость.
Мимо прошмыгнули две тетки из “наших”, подружки Вероники Андреевны. Держась, как школьницы, под ручку, дефелируя игоривой походкой, они сделали вид, что нас в упор  не замечают.
- Здравствуйте! – вдруг громко, почти крикнув им в спины, сказала Лиса.
- Ой, здрасьте-здрасьте! – тетки, разряженные во что-то аляповато-летящее, тут же разулыбались. Одна из них, кстати, тоже была моей клиенткой, а я че-то даже и забыл про вежливость.
Я невольно усмехнулся.
Лиса как собачка, которая территорию метит. Не важно, что мы не спим, важно то, что для нее это важно, показать им, что я не с ними, а с ней…

 За пять евро местный бармен рассказал мне, что в городе есть толко один приличный клуб и пару приличных ресторанов. Но в ресторан – это дорого, да и чего там сидеть, опять друг на друга смотреть, а я хочу потанцевать с ней так, как будто сам не умею.
В общем, сегодня я дал себе такую установку: не думать про недавний конфуз, тот, с коктейлями, и уж тем более  не думать про возможную победу! Потому что даже гипотетическая мысль о том, что вдруг (чем черт не шутит!), у нас что-то да и случится, вселяла в меня еще большую панику.
Не надо думать. Надо просто идти и все.
А там – будь что будет.
Что бы ни произошло – все к лучшему.
Пошлет она меня куда подальше – ну, что же делать, значит, прекратим, наконец-то, играть в эту “непонятку”.
А может, и я пошлю ее первым.
Достала она меня и уже -  не на шутку!



                                                       38

Плиты неба, устав от моих слез и вопросов, взяли и сдвинулись.
Процесс пошел.      
Сегодня в обед я узнала то, чего большего всего и желала и боялась узнать. То, что изводило меня здесь днями и ночами, то, что не оставляло в моей голове почти никаких других мыслей!
Я выбрасывала наугад карты в виртуальных гаданиях, пытая судьбу на ответ, я воровала и прятала в карманы его монеты в одно евро, чтобы потом вытянуть “орла” или “решку”, я садилась на его место, чтобы догнать через остатки тепла его тела его мысли, опрокидывала тайком на блюдце чашку с кофе, когда он отходил, и все пыталась разгадать символы на ее стенках, ворожила над его волосами, пока приближалась сзади, шаманила, отчаявалась, обессилив от злости раздевалась одинокими ночами, звонила профессору в бесплодной надежде вдруг, да и полюбить старика, нехотя заигрывала с обслугой и нашими инструкторами, открывала наугад любую книгу, чтобы прочитать ответ… и сегодня я его получила.
 После обеда, он вдруг взял, да и пригласил меня сбежать с ним в город!
Сказал, что хочет просто погулять.
А я и согласилась, даже и не пытаясь скрыть свою радость!

Потом мы еще о чем-то болтали и шли по дорожке, ведущей по направлению к отелю. 
Сегодня будет предпоследний  наш вечер здесь, завтра – эскурсия и прощальный ужин, послезавтра -домой.
Я уж было собралась кинуть что-то типа :”До скорого!”, но вдруг Платон, ни слова не говоря, подошел и крепко, но очень нежно обнял меня.
Энергию можно увидеть буквально, когда находишься в эпиценре ее свечения.
Она красно-желтая.
Вы это знали?
А я  теперь буду знать это до конца своих  дней.
Платон, забив на “наших”, то тут , то там мелькающих яркими клубными футболками, вдруг прижался своей щекой к моей, и, даже не пытаясь найти хоть какого-то обьяснения своему действию, просто застыл так и молчал…
В этот момент мне показалось, что нашей энергией можно напитать весь этот отель, да что там отель -  весь этот город! В какой-то миг я чуть сдвинулась, скользнула глазами по его лицу - а может, ему просто плохо? Сегодня же очень душно…Нет, ему не плохо, и ему даже не хорошо, он просто был полностью в другом измерении, и он меня, меня туда приглашал, как будто дверцу невидимую приотрывал!
Он готов был разделить со мной какую-то великую тайну!
И  прочитав  все это безошибочно, я уже более ни в чем не сомневалась.
Я разомкнула круг первая, чуть сдвинулась назад,
сказала что-то типа :”До вечера, Платон”, и, не глядя ни на кого больше, не оборачиваясь, кинулась не к лифту,  а к лестнице и побежала в свой номер!
Дверь долго не подавалась магнитной карте, я уж и той стороной ее, и этой, но спуститься на рецепцию за новой я  я не могу, я ж плачу…
Горничная с огромным пылесосом и чудо-столиком со всякой всячиной , не говорящая ни на каком языке, кроме своего родного, во время пришла мне на помощь.
Еще бы, я ж вроде только вчера дала ей несколько евро, когда  приплясывала после завтрака у двери, в очередной раз забыв карточку в номере.
Я ворвалась внутрь, скинула осточертевшие сандали, упала на пол.
Счастье-то какое, беда-то какая!
Это – катастрофа, самая настоящая катастрофа.
          Все разрушено, не осталось и камня на камне, у меня ничего больше нет, мне не за чем больше укрыться!
А он, дурачок, все это время, сдерживал себя и просто помогал мне остаться в безопасности, где не было ни счастья, ни радости, но было относительно спокойно.
Но моя крепость – это не есть я сама, в ней стены из фальшпанелей, крыша из картона, вокруг нее не растут деревья и не гуляют животные, так зачем же мне она?! Одного  единственного, красно-желтого удара в нее, оказывается, было достаточно, чтобы она рухнула.
Отчего же я плачу? Отчего мне так страшно сейчас?
Потому что я не знаю, что теперь должно стоять на ее месте.   
И Платон не знает.
Он единственный, он тот, ради кого я все это время живу! Но он не бог, он просто  человек…

Потом я что-то делала, куда-то спускалась, что-то ела и пила и постоянно смотрела на часы, чтобы не пропустить то время, в которое я должна начать собираться на нашу тайную прогулку.
На клубную вечеринку я решила не идти, чтобы не отсвечивать там лишний раз.
Так будет лучше.
А то вдруг еще все всЕ поймут!
          Я два раза снимала с себя белое платье, а потом,   передумав, надевала обратно.
На воротнике от этих бессмысленных упражнений остался заметный след от тонального крема.
Замывать не буду – только еще хуже сделаю.
С верхней полки шкафа на меня косился разумный выход – цветастый, в бордовых тонах, шелковый шарф.
Вот и хорошо, обматаю вокруг шеи, будто я вампирша.
Да я и есть вампирша.
Одного вон, в Москве бросила, а другому ни слова в простоте сказать не могу.
Но все это было вчера.
А сегодня я уже другая…

Так, как в эти последние минуты перед выходом, я ни нервничала даже перед  первым свиданием.
Присаживалась на кровать, поправляла ремешки туфель, снова вставала, подходила к зеркалу, смахивала с лица невидимые волосинки, припудривалась, курила, снова присаживалась и бесспрерывно смотрела на часы.
Как же мы, женщины, все-таки не логичны…
Меня там не принц на белом лимузине будет ждать, и даже не дьдька животастый, обеспеченный и умный, а просто парень, обычный парень, с которым мы до сих пор и ни намеком про какие-либо чувства…
Парень проблемный, парень женатый, не богатый, без трех законченных вузов и МВА, с непонятной половой ориентацией и такими же непонятными жизненными ориентирами.
Самый важный для меня человек на  всем белом свете.
И пора уже  честно в этом признаться.
Я давно лгу себе, играя в чужую жизнь.
А вот это, неуравновешенное, неустойчивое, закомплексованное – это мое, истинное.
Это – настоящее.
И оно меня там ждет.
Мне пора.
 

                                                     39

Я проснулся и вспомнил странный сон.
И даже  не то, чтобы вспомнил, я еще жил в нем…
Пустая улица чужого спящего города.
Никого нет, только она и я.
Нас выгнали из бара, он давно закрыт.
Нам нужно попасть обратно в отель, но улица вся вымерла и негде найти машину.
Маленькая серая тень напротив, где же твой лоск, где твой громкий смех и высоченные каблуки? Я вижу только глаза. Коротенькой вспышкой, вдруг, пробежала перед глазами картинка того вечера, когда я уведел тебя впервые. 
Мне показалось, что от того твоего взгляда до этого и прошла-то всего-навсего одна секунда, вмещающая в себе целую вечность…
Наконец, из клуба вышел дядька из обслуги, я стрельнул у него две сигареты (наши давно закончились) и предложил взамен денег, он отказался и все понимающим взглядом посмотрел на нас обоих. Он почти не ошибся. В здесь и сейчас эта женщина была для меня больше, чем забытая жена, больше чем все женщины вместе взятые, она была для меня всем:  и прошлым и будущем, и давно случившемся и мечтами, и болезнями и радостями.
Боже, как я боялся пошевелиться, как же я хотел, чтобы это продожалось как можно дольше!
Чтобы так и лежала ее голова на  моей руке.
Она много выпила и больше не могла бороться со сном.
Ее глаза почти закрыты.
Почему, почему мы боимся сказать друг другу такие простые слова? Да потому что слова имеют гадкую привычку все разрушать…
“Лиса, я люблю тебя”.
“Да, ладно…” – сейчас очнется, вскинет брови и уставится на меня своим насмешливым взглядом.
Нет, не вскинет, и не уставиться…
Я  знаю это, но все равно молчу.
“Лиса, я отставлю семью и буду до конца своих дней  с тобой, все равно в каком качестве!”.
Нет, не оставлю. Я не могу оставить Елисея. Если сейчас я это скажу, а через несколько часов вернусь в свой дом и увижу  сына , я стану последним дерьмом в этом мире, хуже того пьяницы, что танцевал под дождем на пестрой, любопытной  и безразличной к нему площади.
Моя мука, мой плен, не уходи, продлись, зачем, за что, почему это все  -мне?!
Я теперь самый счастливый, потому что это все – мне!
Они жрут колеса, мучают таких же, как они сами, депрессивных психологов, получают второе высшее, работают с дыханием, ездят на Тибет, зачем, для чего?
Что может быть проще этого и что может быть сложнее?
Я ничего не хотел с ней делать.
То есть нет, конечно хотел, но…
Все это - как подарок под елкой, когда бежишь, не дыша, останавливаешься и понимаешь, что через минуту, когда цветные бумажки будут разбросаны по полу и он, вожделенный месяцами, окажется в твоих руках, волшебство исчезнет и  постепенно сотрется прямо на твоих глазах.
 Да, эйфория будет еще и утром нового дня, будет еще следущий день радости и еще один день…нет, этот подарок  мне  хотелось как можно дольше не разворачивать!
Физическая близость с ней была для меня не цель, она виделась мне лишь кульминацией некого цикла, который не должен был остановиться…
Иначе – все ложь, все обман…

Да, это все было вчера.
После одиннадцати мы по -тихому вышли  за территорию отеля, влезли в  такси и поехали в ночной клуб.
Там было отвратительно.
Худшего места, куда с ней можно было бы пойти и придумать нельзя!
Курортные “наташи” в дешевых синтнтических платьях и потные местные мачо в белых льняных рубашках бесстыдно и откровенно приценивались друг к другу.
Орала какая-то попса, но танцев на тот момент еще не было, только кучки подвыпивших баб и похотливых мужиков сидящих за столами или стоящих вдоль стен.
А у Лисы было такое платье, что в нем  - только вальс.
Но, на наше счастье в клубе был курящий, находящийся в отдельном помещение, полутемный бар.
Мы пили  с ней “черный русский” и говорили обо всем подряд, и мы, кстати, так ни разу в этот вечер и не потанцевали….
Когда я слушал ее, то понимал, что почти ничего из того, что она так эмоционально рассказывала, я не вспомню наутро, не вспомню завтра, но, когда-то вскоре, когда я буду в очередной раз не спать, я попытаюсь воспроизвести в своей памяти каждую деталь в ней и каждое ее слово!
А сейчас мне это не нужно.
Потому что сейчас этот сон во мне еще совсем теплый и живой, как дождь.
Зыбкий, тоненький, как паутинка меж времени, меж прошлого и будущего, обозначился этот самый, мой собственный стержень, за который теперь я буду держаться, чтобы жить, благодаря которому я теперь буду жить.





                                                    40

 После посещения «кристального родника» мы с Платоном незаметно отбились от группы и пошли погулять по городу.
Я даже не помню, чья это была затея: только я подумала о том, что «коллективное творчество» меня уже достаточно серьезно напрягает, как в тот же момент Платон сказал, что у него износились пляжные шлепанцы и предложил мне прогуляться, а заодно и прикупить  новые.
Я удивилась (ну, и к чему ему тапки, ведь завтра домой!?), но с радостью согласилась, и тут же, из-за необъяснимой бабьей вредности зачем-то добавила: «Надоели эти рожи, пойдем, хоть местных жителей посмотрим!», как будто мне и в самом деле было дело до местных жителей…
В ответ Платон что-то путанно начал расскывать про свои любимые пляжные шлепанцы, мол, можно, конечно, и так походить, но лучше все таки купить другие, а то те, старые, ему натирают…
Почему мы так боимся простых слов, почему мы так боимся быть краткими и честными, придумываем себе ширмы-поводы, болтаем любой вздор, лишь бы только хоть как-то, неряшливо, но прикрыть правду?
На светофоре Платон взял меня, как ребенка, за руку. 
Мы перешли дорогу, но я не убрала свою руку, а он и не думал ее отпускать.
Так мы и шли вперед, молча, забыв про шлепанцы, про “рожи”, про то, что вроде бы как надо что-то говорить, про то, кто мы друг другу и зачем мы вообще здесь.
Нанашем пути встречались причудливые деревья, названия которых я не знала, небо было нежным, без единого облачка, а за бетонным парапетом плескался прибой.
В эти минуты я ощущала себя так, словно я все это вижу в первый раз: и небо, и море и деревья.
Я слышала его мысли, в них не было слов, но вот это, что-то внутри него, стучащее какую-то незамысловатую мелодию, полностью совпадало с моим.
Я ощущала себя пустой, легкой и совершенно счастливой.

Эй, где вы, те, кого я когда-то любила?
Что вы оставили после себя?
Давно выброшенные в мусор подарки, пустые фразы, липкие ладони на моем теле и отголосок нетерпеливого дыхания в моих ушах?
Времени нет.
Платон за каких-то несколько дней дал мне все, чего у меня никогда не было, все, чего я почему-то была всегда лишена.
С ним мне было и семнацать и двадцать пять и сорок одновременно.
Почти каждое мгновенье рядом с ним цементировалось, а потом превращалось в невесомое перышко и падало в самую глубину меня.
Это – навсегда!
Я не предполагала, я это точно знала.
Нам улыбались продавцы в придорожных магазинах, просоленные морем уличные тороговки всякой вредностью, чернявые такстисты и смешные до умиления, пузатые, в застиранных белых рубашках  служащие отелей, мимо которых мы проходили.
Господи, откуда в этом захолустном городишке такое количество счастливых людей?!
Не исчезайте с лица земли, оставайтесь в этом дне навсегда! Громыхайте портовые краны, разрывайте меха похмельные баянисты! Я обязательно вернусь сюда, ведь я отсюда никогда и не уходила…
Мне все равно, кто ты и кем ты был до этого, я не могу выпустить твою руку, просто физически не могу, мне ничего от тебя не надо, я никогда и ни в чем тебя не упрекну, я буду помнить тебя до самого своего последнего вздоха…
Ты – моя первая любовь, ты – моя последняя любовь.
Состояние полета.
Любимое выражение Николай Николаевича после удачно проведенной операции.  Буковки мы выучили в детстве, научились складывать их в слова, придавать им какое-то значение. Боже, сколько мусора мы несем, прикрываясь не пережитым, не узнаным, не нашим…
“Удовлетворение от хорошо проделанной работы” это называется, профессор, а состояние полета - это совсем другое.
А много ли людей о нем что-то знают?!
          В этом городе, по-моему все, они же видят, как мы сейчас   летаем!
Мы что-то ели и что-то пили.
Лед таял в бокалах, вокруг визжали дети и на разных языках мира бубнили взрослые, Платон  рассказывал  что-то смешное, а я любовалась его носом, губами, лбом и даже ушами…
Часа через два после нашего “побега” он бросил взгляд на часы, я поняла – пора возвращаться в отель, скоро ужин, а после него - прощальная вечеринка и ему нужно быть там…
Ну и я буду там.
Сяду в уголочке и не буду ему мешать. Даже если они все разом возьмут и выпрыгнут из своих трусов, у них все равно не получится осквернить наше сокровище, ведь теперь, сегодня, мы стали намного сильнее!
Когда мы оказались в такси, я растеклась на плече Платона и провалилась в сладкую дрему.






                                                41

И вот опять я начал петлять куда-то не туда.
Страх.
Мурашковый, потный, теперь уже совсем неуместный, но этот страх снова брал надо мной верх.
После прогулки по городу я, расслабленный и счастливый, рухнул на кровать, продремал с часок, принял душ, оделся, вышел из здания и вдруг, когда я заметил то тут, то там сидящих за барными столиками нарядные кучки людей, страх снова ко мне вернулся…
 Гадкий, по-детски глупый.
Страх не достойный не то что мужчины, а просто любого вменяемого человека!
Но я опять позволил ему проникнуть в меня…
И страх этот был связан с тем, что я снова совершенно не понимал, что же мне теперь делать буквально, как конкретно применить  это мое новое состояние, чтобы еще при этом не показаться смешным  всем этим, совершенно ненужным мне людям!
Хочу (боюсь) я сейчас этого или нет, но наш с Лисой статус по отношению к друг другу после вчерашней ночи в городе в корне переменился.
Можно, конечно, себя успокаивать тем, что по факту, между нами ничего и не было, но это снова будет ложь…
Междометиями, взглядами, одной на двоих сигаретой, осмысленными прикосновениями и даже молчанием теперь уже мы обозначились друг другу не просто как приятели, а как близкие, очень близкие люди.

Я прошел к барной стойке, и еще задолго до начала вечеринки  начал втихаря потягивать бодяжный коньяк.
Бармен, тот, который рассказал  мне про город, достаточно сносно болтавший по-английски, сдружился со мной за эти дни, и, даже, похоже, немного мне сочувствовал, наблюдая все это время наши с Лисой круги “вокруг да около”.Он ничего не спрашивал, но в его черных глазах-маслинах я считал – да, он все понимает!

Лиса обещала прийти на вечеринку, а лучше бы ей было остаться в номере, не ходила почти никогда, а тут, вот, ей приспичило!
Я вспомнил, как она доверчиво задремала на моем плече, когда мы ехали в такси после недавней прогулки по городу, и  мне снова стало и мерзко и стыдно.
Она, впервые за все это время, вдруг  взяла и захотела выйти к людям! Ее глаза, как у школьницы, лихорадочно блестели, когда она, прощаясь со мной возле лифта, начала подробно  перечислять мне цвета и фасоны своих, так ни разу и не  надетых здесь платьев…
Лисица больше не хочет хитрить и прятаться.
Она готова выйти из логова.
А я, выходит, жалкий обманщик!
Потому что мой страх сильнее меня.
Я вернулся  к бару и выпил еще сто грамм .
Настучит кто руководству в Москве про мое пьянство – будут проблемы, но, вроде, никто из наших пока ничего не заметил…
Даже не знаю, может, самому отсюда свалить?
Зайти за ней, взять снова за руку и пойти гулять, куда глаза глядят…туда, где нет подружек Вероники Андреевны, которые весь наш “отпуск” при любом удобном и неудобном моменте так и мониторили меня глазами, словно змеи в  ухо шептали: “Да, ладно, Платон, мы- то уж все тут давно знаем, какой ты неумелый, неопытный любовник и потому никто тут не завидует твоей Снежной Королеве Алисе!”. 
И если сейчас сбежать из этого балагана, то тогда я снова буду чувствовать ее доверие, ее тепло и тогда  я и сам постепенно начну успокаиваться и всех их забывать…
Но нет, вон бегут уже по дорожке первые расфурыренные матрешки, стучат каблучками, изображая удивление и радость, и расплываются мне в улыбках так, будто я ни много ни мало, а сам Джордж Клуни, а  наши парни уже раздвигают столы, смуглые, похожие друг на друга, как дети одной матери, официанты, суетятся с посудой и тонкими крахмальными скатертями.
Диджей уже настраивает музыку, а Игорь, парень который будет сегодня ведущим, уже успел пару раз подскочить ко мне с тупыми вопросами.
Никуда я не уйду.
Все мое существо отчаянно жаждет протеста, но страх и неуверенность сильнее, они не позволяют мне сделать ни одного шага!
Ладно, пора завязывать бухать, а то еще координация движений нарушится, и тогда я точно спалюсь…
           Я рассчитался с барменом, не забыв насыпать ему    напоследок щедрую гору монет в одно и два евро, подмигнул ему уныло и пошел включаться в процесс.
Все то время, что я пытался любезничать с нашими дамами и отбиваться от шуток-прибауток парней, взгляд мой почти не отрывался от каменной дорожки, ведущей отсюда к зданию отеля.
Вскоре стало совсем шумно, душно от смешения мужских и женских парфюмов, тревожно от количества фиолетового цвета в нарядах дам, и вдруг что-то злое, упрямое внутри меня, как будто бы рассправилось, и я вмиг сделался собранным, безразличным и чересчур деятельным!

Лиса пришла одной из последних.
Платье на ней было снова белое, но уже другое, с красным поясом, пышной юбкой и почти до непреличия открытой спиной.
Я кивнул ей, она тут же поймала мой взгяд и лукаво, таинственно улыбнулась мне в ответ.
А лучше бы она меня, как было три дня назад, старалась проигнорировать!
Я тут же отвернулся и сделал вид, что переключил свое внимание на первый столик, за которым сейчас  хохотали две подружки Вероники Андреевны.
Прошло минут десять-пятнадцать.
Вечеринка началась.
Как я успел краем глаза заметить, Лиса, взяв в руки бокал с вином, подсела к трем женщинами, самым молодым и приветливым из нашей компании.
Ведущий Игорек, оттарабанив какую-то чушь, под всеобщее ликование, объявил танцы до упада.
С конкурсами и призами.
Услышав это, я мигом бросился к одной, достаточно неплохо танцующей бабе, у которой в прошлом имелась  профессиональная подготовка.
Под ее звонкий хохот и одобрительное улюлюканье остальных, я лихо крутил и вертел ее во все стороны, заставляя себя постоянно собираться с мыслями , а то ведь, не хватало мне еще после принятого на грудь завалиться здесь на пол вместе с ней!
После трех зажигательных мелодий, мы заняли  второе место.
Тетка от радости все так и лезла мне на шею обниматься-целоваться, а Лиса, как я заметил, уткнувшись в свой почти не тронутый бокал с вином, прекратила общение с сядящими с ней рядом и полностью поглощенными конкурсом, женщинами.
За дивной красоты платьем и яркой внешностью, я вдруг увидел маленького, потерянного котенка, которого бесспечные хозяева забыли на улице в дождь.
Но она все равно упрямо не уходила.
И снова музыка.
И снова я, делаю вид, что не замечаю ее, и иду в противоположную сторону, чтобы пригласить на танец самую страшную и старую из наших баб.
Пока нечто рядом, из воланов  и пересушенных, тонких, обрызганных невыносимо приторными духами волос, лезло мне со своими вопросами чуть ли не в самый в нос, в моей голове наметился предварительный план действий.
Я был уверен, что Лиса вскоре все -таки уйдет отсюда, ведь это было бы сейчас для нас самым лучшим выходом!
Закончу с этой, пойду, пожалуюсь ребятам на нездоровье, свалю по-тихому, найду еще где-нибудь выпивку и пойду к ней в номер…
А там – будь что будет!
Уж хуже, чем есть, не будет точно…
Я проводил раскрасневшуюся женщину за ее столик, как мог, но вынес с улыбкой на лице все ее :”Платоша, мой милый и мой хороший!”, галантно откланялся ей, обернулся и увидел среди танцующих на все лады и гогочащих людей, Алису.
Точнее – ее спину.
Она так и не ушла.
Она стояла одна , облокотившись на колонну, ссутулила плечи, и, отвернувшись ото всех,  обнимала себя руками так, как будто ее бил озноб.
Ее сумочка, такая красивая, красная лакированная сумочка, сейчас валялась прямо на полу и выглядела здесь жалкой и совершенно неуместной.
Я почувствовал, как со лба у меня начинают стекают огромные капли пота.
Ну, все.
Этот театр больше продолжаться не может!
          Словно мне в помощь, диджей поставил медленный танец    и я, стараясь ступать неслышно, подошел к ней сзади, слегка приобнял за талию, и тихо, в самое ухо, выдохнул:
-Лиса, потанцуй со мной.
Она сделала едва уловимое движение корпусом, и я нащупал ее руки, разомкнул их и они, безвольными, почти невесомыми, равнодушно опустились в мои ладони.
Да нет, я не тащил ее, она сама, вроде, шла.
Но, когда мы стали друг напротив друга на свободном отрезке танцпола, я, осмелившись, наконец-то, заглянуть ей в глаза, ни на шутку испугался.
- Ты чего?!
Она молчала.
Глаза у нее были как у  смертельно раненного зверька.
В них не было ни намека на злобу или ненависть, но она смотрела на меня так, что мне вдруг дико захотелось схватить самого себя сзади за шиворот и со всей силой размазать прямо мордой об каменные плитки на полу.
Мы успели-то сделать только пару шагов, как вдруг она, еще с полминуты назад какая-то вся тряпичная, напряглась в сжатую пружину, вырвала свои руки из моих, и, задевая на ходу танцующие пары, бросилась прочь, в темноту.
Я видел, что побежала она не в сторону отеля, она побежала к морю. 




                                                  42    


Я очнулась, отняла от него руки, и ,поддавшись внезапному импульсу, прозрев, увидев, насколько  все глупо и ненужно, что мы сейчас делаем, нашла единственный выход  – я убежала.
Сейчас мне нужно было только одно - попасть туда, где была вода.
Вода помогала мне с детства.
Когда  я была совсем маленькой, родители, бывало, громко ругались, а я, чтобы успокоиться, запиралась в ванной, включала кран и долго-долго смотрела на то, как капли воды, отскакивая от сливного отверстия, попадали на стенки ванной, и, преломляясь, медленно стекая, искрились, отражая электрический свет.
Слез не было.
И только вопросы опять адским молотом стучали в голове.
Что ж  я вытворяю, зачем я так?!
Я  понимаю, прекрасно понимаю, как нелепо я выгляжу  сейчас даже перед самой собой!
Проклятый ком все-таки проступил и сдавил мне горло.
Платон тут ни при чем, я при чем…
Ну, что может быть проще: найти самой нужные слова, за все это время помочь ему хоть немного!
Ведь это можно было сделать и вчера ночью, и сегодня в обед…
Есть мужчина и женщина, море, звезды, все здесь есть  -  как в раю, я вот только в это во все никак не могу вписаться!
И не надо себе врать, и Николай Николаевич тут ни при чем и даже авария… если она и нарушила что-то во мне, то только совсем, до конца, потому что это и так уже было нарушено давно, видимо, с самого моего рождения.
Бесконечный роман с самой собой, бесконечное самоуничтожение. 
Я человек, просто не способный любить кого-то, даже себя, потому что любовь в моем извращенном представление о ней подразумевает развороченную, до мяса, до животного крика, боль!
Родители любили меня, да, но теперь, как будто бы предали, оставив доживать меня на этой земле одну, без их тепла и подержки.
Профессор тоже любил меня по-своему, но физическая и моральная боль, ее количество, после двух лет общения с ним, давно уже зашкалила все допустимые пределы.
Мужчины, те, которые  у меня были?
Даже лучшие из них оказывались на поверку либо манипуляторами, либо безвольными тряпками.
Я так не хочу.
Я мечтаю что-то изменить, но не могу!
Вот он, песок, в темноте - как соль, на ощупь – скрепящий, как  сахар, к черту туфли, они тебе здесь не нужны!
Самая удобная поза – это поза эмбриона.
Вот так, свернусь калачиком, покачаюсь туда-обратно, туда-обратно, когда-то же это должно отпустить…
Ведь так уже было, и  как-то, но это всегда проходило…
И  завтра, нет сегодня, сейчас, когда вернусь, я должна отпустить от себя этого мальчика, навсегда!
Пусть живет, как жил, пусть работает, сына растит, как –нибудь проживет и дальше…
Господи, дай мне сил отказаться от него, немедля!
 Я, исчадье ада, Голем хренов, я никого в этой жизни не могу сделать счастливым, потому что я не знаю – КАК.
Швы мои сейчас, как будто все разом закровоточили,  я  снова ощущала каждый…
Какая со мной любовь, какой секс?!
          Истерзанное, фальшивое тело, взятая взаймы жизнь.         Господи, прибрал бы ты меня, что ли, поскорее, к маме и папе, там рай, там нет плоти, есть только душа, невесомая и свободная, как твои облака, господи…
 
-Лиса…
Я не отнимала голову от своих рук.
 Моя скорлупка - мое спасение.
Но я все равно услышала, как Платон (ну, кто же еще?!) осторожно присел рядом.
- Лиса..
“Нет! Уходи, беги прочь к этим, к своим, они лучше, они проще и понятней, они точно дадут, обогреют дыханьем дорогого шампанского, скажут “малыш” или “милый”, и даже подарок какой, может, купят. Не хочешь так?! Потому что ты не такой, да?! А кто тебе вообще сказал о том, что ты какой-то особенный?! Все мы одинковые, простые и примитивные машинки, только у некоторых, которые  почему-то считают  себя избранными, тараканы в голове засланяют все остальное…”
- Лиса,  нельзя так…
Где-то, совсем близко играла музыка, где-то, совсем рядом плясали, виляя бедрами, намекая и предлагая.
У большой части из них толстые жопы и висящие груди, счета в банках и бриллианты в сейфах.
А я-то чего все боюсь, зачем я так?
Нет, не тело, душа у меня истыкана скальпелем, чтобы меня вылечить, меня любить надо, по-настоящему, как мама с папой любили, не за что-то, а просто потому что я есть в этом мире….
Его ладонь легла мне на шею.
Стало тепло.
“Да, все так, оставайся здесь, только не говори ничего, мне же придется  тебе ответить, а я не смогу…”.
Он все понял и даже и не пытался что-то выяснять.
Я почувстовала его всего позади себя, наверное, он сел на песок (и это в белых-то штанах, которые он недавно, небось,  тщательно отутюживал!).
Я отлепила голову от своих рук, повернулась к нему, и,  не смотря на него, уткнулась куда-то в его шею и грудь.
“Я тебя как будто со самой страшной войны ждала… всю свою жизнь”.
Ничего не было, ни до, ни после, время остановилось здесь, в этой точке.
“Не думай сейчас о том, что придется возвращаться, возвращаться приходиться всегда”.

То, что мы делали дальше, было также просто и понятно, как море, как налипшей к моей влажной, воспаленной коже песок, как песня с танцпола, обрывками слов вплетающаяся в нашу лихорадку, как все прошлые и будущие наши жизни, которые вдруг стали так прозрачны, так ясны!
Платон был как большой сильный ребенок, трепетный, неискушенный, но восторженный от каждого моего прикосновения, каждого поцелуя, и ребенок этот брал и нежно, но неумолимо зачеркивал все, что со мной было до него…
А может, ничего и не было?!
Кристальный родник.
Сегодня утром мы видели его на эксурсии, а сейчас мы пили его жадно, но вместе с тем осторожно, больше не думая о том, что нас за это обязательно  накажут.
Душевная боль, неловкость – все это осталось где-то за чертой невидимого круга на песке, тем, другим, давно забытых нами и давно забывших нас.
Как же это естественно – любить, как же это редко люди могут получить…почему?!

- Платон, я, кажется, потеряла сережку.
- Я найду, - он лежал, уткнувшись в мое плечо, и я чувствовала -  его губы застыли в улыбке.
- Да и черт с ней, останься так, не ищи ее, Платон…
- Угу. Как скажешь…
Я хотела ему еще что-то сказать, но поняла – не стоит, сейчас – у нас и мысли общие и все  остальное - на двоих.
Долго ли это было?
Я не знаю, десять, двадцать минут или вечность – все едино, времени нет, его придумали люди, чтобы обкрадывать себя в каждом поступке, в каждом движение, почти что в каждом своем помысле, потому что большая часть из них – либо нужные кому-то, но не нам самим вещи, либо бесполые мечты, которые так никода и не станут реальными.
Вот, если нас сейчас расстреляют – я буду только рада, не рада – счастлива, ведь тогда мы останемся здесь, в ладонях друг у друга навсегда, а потом прогремит труба неба и мы вновь оживем и будем жить долго, и будем жить вечно, ведь убиенных не судят!
Мы никогда больше не станем прежними людьми, такими, какими были до этого.
И ты это знаешь, и я это знаю. Только не говори ничего сейчас, только ни о чем не спрашивай.
То, что случилось с нами не требует слов, этому не нужны доказательства.
Мы есть, мы здесь, мы придумаем себя заново, ведь по-старому ни я, ни ты жить больше не сможем!
Я чувствовала себя белым, дрожащим белым листом, летящим не известно куда над вечным морем, но легким и свободным, не требующим никакого доказательства на свое право существовать в этом мире.
В голове, комкаясь, вспыли какие-то отголоски чужих фраз: “За минуту этого счастья…” – это Вронский, вроде…  “Так скажите, жена теперь я Вам или нет?” – “Бесприданница”…
А я не буду, не буду ничего говорить, не буду ничего спрашивать, так случилось и все, терять, жалеть, мучаться угрызениями совести – какой там… это все завтра, это все когда-то, но только не сейчас.




                                                  43


          Мы ехали в аэропорт.
Чтобы отвлечься и хоть на что-то переключить мое, почти что болезненное внимание к Лисе,  дремавшей на соседнем со мной кресле, я достал из кармашка впереди стоящего кресла забытый кем-то журнал.
Такие глянцевые журналы всегда имеются в избытке  в самолетах, ресторанах, салонах красоты ,они, похоже, нигде не продаются, не понятно каким образом выживают, но, раз они существуют, такие вот журналы с  ни о чем не говорящими, не запоминающимеся  названиями и таким же содержанием – значит, это кому-то нужно! Да и люди, о которых пишут эти издания, все, в большей степени, неизвестные широкой публике персонажи…
Листая подобные журналы, у меня всегда создавалось впечатление, что некая, сплоченная чем-то группа людей, сама себя рекламировала и давала, здесь же, друг другу, совершенно бессмысленные интервью.
Я пролистал его безо всякого интереса где-то до середины, но вдруг, как об иголку, укололся!
Из правого верхнего угла прямо на меня смотрел породистый, много чего в жизни повидавший самец. И взгляд-то у него был такой мудрый, будто он сумел подсмотрел у этой жизни самую соль, и не похоть в нем читалась, а закупоренная чувственность такая: заинтересуй его, обозначься грамотно и выльется она на тебя  благодатным дождем.
Аркадий, да…
Будучи циничным и усталым одиночкой по натуре, ему, тем не менее, всегда каким-то образом удавалось подерживать кучу полезных  знакомств.
Я пробежал глазами интервью.
После него у обычного читателя  должно было остаться ощущение, что перед ним - мега-талантливый, успешный человек, живущий в гармонии со всем миром.
Ну уж я-то, как никто другой знал, что это – далеко не так!
Или не совсем так.
Прошлое, уже почти забытое, будто лизнуло меня по лицу.
 …  Когда-то, когда  я соприкоснулся с ним близко, сердце мое ухало и  уходило в пятки от одной мысли, что он рядом, а еще и завтра, и после завтра я приду в клуб и вновь увижу его, и буду слушать его гениальные мысли о жизни! Я готов был сделать для него любую работу совершенно бесплатно, только для того, чтобы знать – Я, Я это сделал  для НЕГО, не Гриша, не Петя… нас, таких, легион, но  выбрал он именно меня! Щелкни он тогда своими холеными, никогда не знавшими физического труда пальцами, и я бы побежал отдаться ему прямо там, в туалете, без слов, без обещаний в чем-то мне помочь и без надежды на продолжение!
Да, он выделил меня, все так, но он ни на минуту не прекращал мне показывать, что я - один из легиона, которому повезло чуть больше остальных…
И, если уже сейчас признаться самому себе честно – достаточно быстро я разочаровался.
Прежде всего в себе.
Тому, что чтобы я не сказал и не сделал, я никогда не смогу по-настоящему соответствовать этому КОРОЛю.

Лиса завозилась и снова прижалась к моему плечу. 
Ну что ж ей все не сидится-то спокойно?!
Приоткрылся один глаз:
- Это кто?
- Так. Пидарас один.
Ответив ей так честно и грубо, мне тут же в пришла в голову странная мысль:  я почему-то был уверен в том, что пути Лисы и Аркадия как-то, но обязательно пересекутся, и не столько я буду на то причиной, а что-то другое, пока еще совсем не понятное мне, бесформенное…
- Ой, да ладно, правда что ли? – Лиса оживилась и села прямо, -  А ты его откуда знаешь? – но, спросив это, она тут же  осеклась и замолчала.
Но затем вернула голову на  мое плечо - хороший знак.
 “А ты теперь знаешь и про меня”.
Да, я прямо так и сказал ей вчера, уже ПОСЛЕ, на берегу, что у меня был половой контакт с мужчиной.
Без конкретики, без реального количества партнеров , но я донес до нее суть…
Я должен был, я просто обязан был достать из себя этот тяжелый камень и бросить его далеко в воду, именно на ее глазах!
Лиса  потерлась своим носом о мое плечо, всем своим видом показывая – “ну и плевать, теперь мы с тобой выше  этого! ”.
Она умела как-то вмиг меня обвалакивать, но не агрессивно, не хамски, совсем не так, к чему я привык с остальными бабами.
Там, внутри нее, растекалось тепло.
И мне туда опять надо.
“Господи, ну что же ты делаешь со мной?! “
Еще каких-то два месяца назад я горел, я  выживал, я каждый день на что-то надеялся и с чем-то боролся, я злился, я работал… Пусть я частенько чувствовал себя изгоем, но я свыкся с этим, я четко понимал, что мне делать сейчас и что я должен делать завтра!
А теперь…
То, как она воспринимала меня, это было над ситуацией, это было свыше того, что могло переварить мое сознание.
Я мужчина?
Мужчина…
Я  - мужчина!”.
Я захлопнул журнал.
Ты мне больше не нужен, потому что больше не интересен.
Я сидел ,и, как часто уже бывало рядом с ней, даже боялся пошевелиться - а вдруг она сейчас исчезнет?   
Выброшенные в помойку мечты.
Ненужное все.
Все, что было, со мной, теперь оказалось  ненужным!
Где она гуляла тогда, с кем?!
Хорошо, когда мне было двадцать, когда можно было бы все это еще остановить , пройти мимо лишнего, пустого, ей самой было всего-навсего двадцать два, тоже еще девчонка…
Ну, и где же ты была тогда, где?!
С кем?
А может, и к лучшему, что все это именно сейчас, смог бы я тогда все это правильно расстолковать и оценить для себя? Да вряд ли…”
Я скосил глаза вправо - Лиса, похоже, снова задремала.
Ну, еще бы – в общей сложности мы спали сегодня часа два, и да ,наплевав на всех - в моем номере!
Я вот уже с полчаса, как хочу в туалет, но не пойду, тем более что и водителя тогда придется побеспокоить.
Вроде, скоро должны приехать в аэропорт, значит, буду сидеть и терпеть.
А вдруг она сейчас видит там, в своей дреме меня, нас двоих?

Тут автобус резко затормозил.
Лиса трепыхнулась и достаточно сильно ударилась головой о впереди стоящее сиденье.
Че-то фигня какая-то…
С шумом открылась передняя дверь.
Водитель, громко ругаясь на своем языке, выскочил наружу.
Что произошло дальше, я  окончательно понял только к обеду следующего дня в отделении полиции аэропорта Ларнаки.

Мы сидели в четвертом ряду.
Еще ничего не произошло, но водитель уже бежал на дорогу.
“Когда вы говорите, он выбежал на дорогу?”.

Тут, в долю секунды меня охватил еще  плохо обяснимый,  не подающийся никакой логике, ужас…
Логика пришла  потом, в лице парочки усатых кипрских мусоров, а потом в лице представителя нашего российского  консульства, с которого плохой костюм свисал как со скелета.
И все они препаривали ситуацию и наши действия внутри нее так, словно произошло покушение как минимум на папу Римского!

От удара Лиса мигом проснулась и остро, коротко, но очень громко закричала. 
Она начала ощупывать  свою грудь, лицо, потом схватилась за сумку, и все что-то причитала себе под нос и судорожно дышала.
- Пла-а-атон, а что случилось?!
- Не знаю, похоже, авария…
Она уставилась на меня бессмысленным взглядом.
Я понял – случилось что-то страшное, и даже не здесь,  в автобусе, (я оглянулся по сторонам – все вроде бы были  живы), с ней что-то случилось!
Меня конкретно напугало то, как она дышала, ей просто физически не хватало воздуха!
Ее, похоже, серьезно замкнуло…
Не отдавая себе отчета в том, правильно или нет я поступаю, я схватил ее на руки, помню, мне очень мешала ее сумка, бившая меня по животу, а затем я прыжком, как хищник с краденной ношей, вывалился из автобуса.
Я просто хотел, чтобы она дышала!
Позже я повторил это разным людям раз сто пятьдесят!
Меня колотило, пот тек по лицу, какой-то внутренний голос крикнул в самые уши, что смотреть можно только вперед, только вперед, туда, куда я сейчас должен унести ее  отсюда!
То, что произошло дальше я уже откуда-то знал за секунду до этого, как будто в моей голове кто-то смешал фрагменты настоящего и будущего в одну цветастую, ревущую кучу.
Тяжелая лапа в черной рубашке легла мне на плечо, в лицо ударило дешевым табаком и каким-то мерзким одеколоном. 
Потом, позже, и ей и мне поначалу не очень-то и верили, они ведь и вправду не исключали маразматическую возможность того, что мы были с ними в сгорворе.
“И вы утверждаете, что этот человек вас отпустил?”.
Нет, я этого не утверждаю.
Он нас не отпускал.

А тем временем, вокруг, началось основное действо.
          Краем глаза я успел заметить, как в автобус забежало еще,        как минум, человека четыре.
Как черные грязные тараканы они вдруг выпрыгнули неизвестно из какой щели, и яркие цвета нарядных людей в нашем автобусе поглотились под этой чернотой.
Он смотрел мне прямо в глаза.
- Сори, - сказал я.
На плече у него качнулся автомат.
У  меня есть три, две, нет, одна секунда…
- Она больна, - сказал я по-русски.
Он перевел взгляд на Лисину голову, утопленную в мою грудь. Ее рыжие волосы, спутанные, ставшие вмиг какими-то мертвыми , как у выброшенной в мусор куклы,  трепыхались на  ветру.
- Она больна, - повторил я по-английски.
Он вернул взляд ко мне.
Так, с любопытсвом и крайней настороженностью, не мигая и не дыша, наверное, смотрят на тех, кто на твоих глазах стоит на самом краю крыши.
Он изучал меня.
Лиса, похоже, его мало интресовала, а в моей голове промелькнула странная мысль: “Хорошо, что эта дурочка надела сегодня в дорогу длинное, чуть мешковатое платье, а не оделась так, как она обычно выряжается!”.
Затылком я чуял – в автобусе началась какая-то возня,  испугавшись черных “тараканов”, кто-то из наших баб пронзительно завизжал, но здесь, на обочине дороги, тараканом был не он, тараканом  был я, а он был богом, который прежде, чем нас прихлопнуть, имел удовольтвие посмаковать мой страх.
Моя же дурочка никого не видела, все это время она не отрывала свою трясущуюся, как у эпилептика, с судорожно втягивающим воздух ртом голову, от моей груди.
“Вы утверждаате, что ваша спутница действительно не видела преступников?”.
Утверждаю.
Я отвел от него взгляд и начал вдыхать ее запах, пусть, последнее, что я запомню в этой жизни, будут ее рыжие, всегда пахнущие чем-то восточным, волосы!
Но тут Бог, тот, который живет на небе, подумал, сжалился и выкинул для нас пусть ничтожный, но все таки шанс!
 В Лисиной руке застыло яркое пятно, на которое мой визави вдруг скосил  глаза, и я понял:  сумка, ее ярко-красная, страшно дорогая  сумка  - она нас либо сейчас спасет, либо убьет. 
Сумка или выстрел?
Скорее, и сумка и выстрел…
Теперь я знаю, что чувстуют люди за секунду до смерти – дикий выстрел адреналина в самый мозг.
“Значит, вы решили отобрать сумку у вашей спутницы и отдать неизвестному вам человеку, и после этого он вас отпустил?”.
Отдал, да.
Но он нас не отпускал.
Это я не выпускал впавшую в стопор Лису из своих сжатых в замок рук. В какой-то короткий момент мне даже показалось, что в моих руках находится не взрослая женщина, а тридцатикиллограмовый Елисей, а то, что она весит  почти раза в два больше сына, я понял только тогда, когда запнулся о какую-то хрень, уже там, где росла трава, и где я, чтобы не придавить ее своим телом, теряя баланс, почти что бросил ее на землю.
“И что вы говорите, сделали?”.
“А почему вы, вообще,  решили бежать?”.
Ничего я не решал.
Я просто, приложив силу, ослабил одеревеневшие Алисины пальцы, выдернул из них сумку и сунул ее в прямо в  грязную руку бандита, и, не думая, более, ни о чем, кинулся в неизвестность, туда, вперед, за обочину дороги.


                                                44

 Сюжет ограбления был не новый.
“Весь мир в кармане”.
Я читала эту книгу в восьмом классе.
В советские времена, помнится, еще по этому роману Чейза прибалты кино сняли, назвали “Мираж”.
Харизматичные герои, продирающая до слез история любви…
Бандиты перегораживают дорогу машиной, якобы попавшей в аварию, инсценируют  трагедию, разлив вокруг авто жидкость, напоминающую с виду кровь, а в машине  той застыла неживой молодая и красивая женщина… Водитель же нужного грабителям транспортного средства, тормозит и выскакивает (само собой, забыв впопыхах закрыть дверь!) на дорогу, чтобы оказать помощь или просто посмотреть чего там, да как, и тут-то из засады выпрыгивают остальные члены банды, чтобы быстренько, не дав никому опомниться, ограбить шокированных граждан.
Кстати, да.
Про женщину-то, в нашей истории  ничего и не известно…
А была ли она вообще?
А мне бы хотелось, чтоб была!
Мне бы хотелось, чтобы было хоть какое-то яркое пятно во всей этой жутковатой истории!
Но, по-любому, их план сработал.
Только вот мы с Платоном в него немного не вписались.
Но грабители и убийцы – это не всегда одно и тоже.
Убивать, я так думаю, ни нас, ни кого либо еще они и не собирались, но жути напустили изрядно.
Похоже, единственное стоящее, что я могла бы  вспомнить про нашу милую клубную компанию , встреть я случайно, через много-много лет кого-то из наших дам или мальчишек, как раз-таки это экстроординарное, просто киношное какое-то приключение!

А нам с Платоном из-за всего этого местные мусора нервы потом ,конечно, потрепали…
В общем, как только водитель резко затормозил, я впала в самый настоящий шок.
Оцепенела. Застыла.
Я все слышала, все понимала, но так, как будто бы находилась за толстой стенкой аквариума.
Откуда-то я уже  знала, что никто не погиб.
Иногда, в какие-то секунды, мы способны видеть не глазами, а чем-то иным,  тем, чем мы в обычной жизни владеть не умеем.
Тогда ведь, в проклятом мае, удар был совсем другим на вкус, цвет и запах : он был и густо оранжевым, и серым и с удушающим все внутренности скоплением смрадного дыма, как атомный взрыв, после которого ничего не осталось…

Платон нес меня куда-то.
Потом, наваляваясь на меня своим телом, вдавливал в землю, потом снова нес, обливался потом, заставлял меня идти самой, срывающимся на крик голосом говорил  по-английски, его не понимали, он кричал, жестикулировал и, в конце концов, через два века, мы оказались в какой-то пристройке к деревенскому дому, где пахло травами, специями и старостью.
Мы провели там ночь, самую настоящую ночь любви, хотя, забегая вперед, признаюсь, что секса, как такового, у нас  и не было…
Когда забрезжил рассвет, Платон сообщил мне, что у него цел паспорт и осталось при себе немного денег.
Со мной же дело обстояло намного хуже: сумку мою со всеми потрохами заполучили грабители, а в ней остался мой кошелек с пятистами евро (какое же счастье что я не стала брать с собой из дома кредитку, вот была бы еще головная боль!) и все документы.
Самая большая наша проблема была связана  с моим паспортом.
Дело плохо. Хорошо, если бандиты его взяли и тут же  выбросили в кусты, а если нет?
Но после завтрака, состоящего из воды и ломтя свежего, только что испеченного хлеба, который Платон добыл, сходив к чем-то задобренному им вчера хозяину, к моей голове все же вернулась память.
Паспорта в сумке не было .
Я, как настоящая женщина, имею привычку таскать в дамской сумке кучу разного, нужного и не очень хлама, и, как настоящий, «в законе», псих, панически боюсь потерять документы.
И потому, чтобы не искать свой паспорт и не задерживать очередь, я, в последний момент, перед выездом из гостиницы, переложила паспорт в накладной, на молнии, маленький кармашек чемодана.
Но чемоданчик-то тот остался в автобусе…
Ровно также, как и чемодан Платона.
Один синенький, другой – красненький. Засовывая в багажное отделение автобуса, Платон бережно поставил их впритирку, свой и мой. 
Мобильный Платона был давно разряжен, а у деда, хозяина, которого я, к слову сказать, за все это время видела только раз, да и то - со спины, когда с утра пыталась умыться возле уличного рукомойника, к последнему айфону зарядки не было и быть не могло.
А мой телефон остался в сумке.

Без мобильной связи, интернета, без точного понимания того, где мы находимся, нам было совсем не страшно, наоборот – спокойно!
Время застыло в одной точке еще вчера, на берегу, и незаметно обратилось новой ночью, пока мы лежали в пристройке,  на сделанной наспех кровати, состоящей из сена и каких-то старых покрывал.
А утром время упрямо не хотело  выпускать нас обратно, в  свое обычное течение.
Где-то крякнула утка и этот звук надолго повис в верхушках деревьев до следующего, и то был клекот петуха.
Мы забыли слова, мы не знали язык того места, где находимся, и какое же счастье, что и с нами никто не мог говорить о пустом, ненужном!
Потому что, то, немногое, что нам было дейсвительно необходимо: вода и любая, просто чтобы усмерить возмущенный желудок, еда, все это можно было объяснить простыми жестами.
Каждый божий день мы намываемся с ног до головы, избавляемся от волос, капризничаем, выбирая себе завтрак и ужин, часами изучаем в магазине цвет и модель холодильника или телефона, привередничаем, что лучше смотреть и что читать, не знаем в какую страну полезней съездить, а главное зачем нам туда надо, и, упорно так делаем вид, как будто мы уже родились в наших красивых и не очень авто в тщательно отобранной, стильной  на все стили и жутко неудобной одежде.
И что же это все дает в результате?
Правильно- одиночество.
Хроничекое одиночество в городе, где есть все, кроме счастья.

Перед самым отъездом на Кипр, я натолкнулась в интернете на интересную статью, в которой предполагалось, что все эти бесконечные картинки в соцсетях  с едой, одеждой и собственными «луками» в лифтах и ресторанах, есть ни что иное, как подсознательный страх смерти.
Типа того что «увековечю я себя в мгновеньях».
Не так уж нелепа эта мысль!

Простая колодезная вода – это  серебряный голос Платона в самое мое ухо, звезды на небе в высоком, под  потолком оконце – это родинки на его теле, скошенная трава – его спокойствие и тепло, но все это, увы, даже при большом мастерстве, нельзя передать с помощью камеры айфона…

Перекусив и хоть как-то приведя себя в порядок, мы  добрались на попутке до аэропорта.
Всю дорогу блаженно молчали и не расцепляли рук, как, впрочем, и вообще в это утро, утро тишины и нашего непрекращавшегося ни на секунду диалога без слов…
 
Первым делом, среди народа, ожидающего начала регистрации, мы бросились искать русских туристов, из тех, что помоложе и поприятней. И быстро нашли парня с нужной Платону телефонной зарядкой.
Пока аппарат заряжался, мы угостили паренька бутолочкой пива в кафе, поболтали с ним о том , о сем, но о случившемся с нами, даже не сговариваясь, не проронили ни слова!
Как вскоре выяснилось, Платону, конечно же, пришла куча взволнованных сообщений и такая же куча непринятых вызовов.
Звонили ребята из нашей группы, звонила жена, звонило из Москвы руководство.
И безответственно, и глупо – но мы даже и не занервничали ни разу за все это время! Как будто бы, на эти часы нас просто кто-то взял и стер из привычной жизни…
Но быстро возвращаться в реальность пришлось .
Первым делом Платон перезвонил домой и доложил жене, что жив-здоров.
Остальных же он решил на время проигнорировать.
Денег Платона, чтобы купить билеты на ближайший рейс в Москву  нам явно не хватало.
Я понимала, что с его стороны вариантов – ноль.
Скорей всего, там, дома, у его жены  и есть какая-никакая кубышка с деньгами на «черный день», но просить ее купить билет, (да еще и два!) Платон  не стал.
Конечно, дело здесь было во мне…
Я даже не стала советоваться с Платоном, просто попросила у него телефон и позвонила профессору.
Да, а ведь давно пора!
Когда я услышала на том конце его жуткий, находящейся на грани истерики голос, я даже сначала не поняла – с чего это он  так…
Господи, ну, конечно, я перед ним сейчас была  хуже, чем последняя  аморальная сука!
 Он, еще вчера, в ночи, оборвал мой мобильный, который, по понятным причинам, не отвечал, он сто раз позвонил в аэропорт, беспрервыно уточняя, во сколько приземлились все возможные рейсы, сегодня с утра, он, проведя бессоную, на одних успокоительных ночь, дозвонился до клуба, и там ему никто так и не смог толком ничего рассказать куда и в каком направлении я отбилась от группы!
Он даже позвонил  в посольство Кипра, он отменил все операции в клинике!
По счастью, он не смог подключить ни ментов, ни интерпол (да и на фига мы им с Платоном нужны!), ведь по документам я профессору– никто…
И еще, похоже, он так до сих пор и не знал, что все это  время я была не одна. 
Да уж…. у меня и в самом деле с башкой беда.
Я же действительно почти что забыла про профессора.
И позвонила-то ему, в основном затем, чтобы он в срочном порядке, оплатил через интернет два авиабилета до Москвы.
Выяснять все подробности по чужому для него номеру телефона профессор не стал, когда истерика его прошла, он простился со мной вдруг резко и сухо и сказал, что поговорим мы в следующий раз при встрече.
Вскоре, на мобильный Платона пришло подтверждение о том, что профессор купил для нас билеты на ближайщий рейс в Москву, который был только через пять часов.
Встречать меня профессор не обещал, но я и не просила…
А еще говорят, что мы, женщины, не логичны!
На что же я до дома-то доеду?
Я же ,вроде,  раз десять ему сказала, что у меня нет больше кошелька и нет ни копейки денег!
А еще ведь каких-то несколько часов назад мой старик не находил себе места, поднял на уши суперзанятую Еву, выпытал все возможное о случившимся у руководства клуба, и еще он находился, с его слов, все это время в прединфарктном состоянии!
Хм, интересно, а Лидию Матвеену, свою «ближайщую» родственницу,  он об этом в известность  поставил?!
А теперь-то я нашлась, я жива-здорова, а то, что какие-то несколько часов назад на меня  напали вооруженные до зубов грабители –это, типа, так…мелочи жизни.
Это, типа, чисто моя проблема.
Или – моя фантазия…

Чемоданы наши, как выяснилось из сообщений на мобильном Платона, ребята (дай бог им здоровья!) сдали в комнату для розыска багажа, объяснив, что мы потерялись.
Вот там-то, когда мы кинулись за ними, нас и ждал сюрприз.
Сотрудники аэропорта, услышав наши имена и фамилии, тут же позвонили, куда надо, и за нами пришли местные мусора.
Отвели в полицейский участок на территории аэропорта, вежливо объснили, что пока мы не дадим показания – на рейс нас зарегестрировать не смогут.
Опрашивали (читай допрашивали!) нас раздельно.
Я написала по-русски максимально подробное объяснение о том, что произошло вчера на дороге.
Но оно получилось очень коротким. Я и по-английски могла бы тоже самое исполнить, но зачем-то прикинулась дурочкой… Это все потому, что я не хотела голову напрягать! Ну, английский у меня всегда был так себе, зато вот идишем владею весьма неплохо (когда работала с Израилем, не поленилась ведь, выучила, и, когда-то это очень хорошо сказалось на моей карьере).
Но этим, потным, в белых рубашках, я ничего про это не сказала, а то еще и вправду бы решили, что я международная преступница!
Вскоре к нам приcоединился еще один сотрудник аэропорта, прекрасно владеющий русским, и все им перевел. Потом, как-то очень быстро, приехал представитель российского консульства и всем своим видом выказывал такое отношение, словно это ни на нас на территории чужой страны напали, а это мы с Платоном  зачем-то взяли  и посягнули на покой киприотов!
Ох, уж эта русская ментальность!
Живет себе человек уже давно в другой стране, а все равно не перестает мыслить по совковому: раз тебя задержали, значит ты, автоматически – дерьмо и звать тебя никак.
Хоть бы извинился формально.
Какой там…
Мусора же на меня все это время косились, как на умалишенную. Я же почти бесспрерывно улыбалась.
И ответы мои были идиотские.
И тут – «не видела», и там – «не знаю».
А чего мне теперь знать-то?
Я просто сидела и все это время вспоминала прошедшую рядом с Платоном ночь.
Я просто сидела и вспоминала, как мы, практически не прекращая,  целовались сегодня в попутной машине, которая везла нас в аэропорт (и плевать нам было на то, что мы толком-то и не умылись!), а смуглый водитель все косил свои на нас свои удивленные глаза в зеркало заднего вида.
Я больше не одна.
И теперь мне ничего не страшно.
А что Платон? Да он такой же придурошный, как и я.
Он, правда, честно пробовал включиться в жизнь раньше, как только мы  вышли из машины и попали в здание аэропорта. Вся эта суета, все это привычное течение жизни вокруг, напомнили ему о семье. Конечно, у него же есть жена и  ребенок…
Он не сказал прямо, но я почувстовала, как он начал о них думать и психовать.
А  как домой дозвонился – так снова стал спокоен.
Эх, как  же жаль, что нет у нас, у простых смертных людей возможности хоть на минуту приоткрыть для себя мысли  другого человека!
Но, тем не менее, я была уверена в том, что пока он сидел и ждал меня там, за стеклом в коридоре, он думал  не только о доме и о работе, а еще вот это, наше, на двоих, вспоминал…
И тоже улыбался…





                                                45
……
- Платон!
- У…
- Я должна тебе что-то сказать…то есть я не могу, ты понимаешь, почему не могу, но ты и так ведь это знаешь, да?
- Да сказала бы ты мне уж что-то…

“Господи, я знаю, что не можешь, конечно, знаю, и я не могу, но как же мне сейчас нужно это услышать, иначе все -  не нужно, иначе -  ничего никогда не было, и меня никогда не было, скажи, скажи, хоть как-то, как можешь, ты только скажи!”
- Платон, ты был всегда, вот что я думаю…всегда!
- Да.
- Ты понимаешь меня? – Лиса и гладила и царапала мое плечо одновременно.
- Да.
- А если это не так, все не нужно, все пустое, и ничего никогда не было!

Это – чудо.
И я в нем, в этом чуде. Мы и думаем одинаково, не раньше, не позже, а секунда в секунду.
- Лиса, ты что, опять плачешь?
- Нет.
Я взял в свои ладони и развернул к себе ее лицо, приблизив вплотную.
Она безвучно рыдала.
Впервые в своей жизни я видел слезы, от которых я был счастлив! Слезы, которые вызвал я, но ни унижением другого человека, ни подавлением его личности, ни грубым вторжением, а тем, что этот человек рядом со мной, настолько не хочет выходить отсюда, в “здесь и сечас”, где есть только я, что сама мысль об этом  для него невыносима!
Значит, я – есть, я – существую, и та, ради который были все эти метания, все эти ошибки, травмы, шрамы, она – есть, и она не призрак, не иллюзия, она есть, ЕСТЬ и она из плоти и крови! 
Очищающие, из самой глубины, слезы полились из нее непослушными потоками, выпуская наружу все ненужное, все давящее, они сметали все ее надуманные заслоны, заборы, заборчики, все ее страхи, все эти нагромождения, за которыми она столько лет отрицала себя.
А сейчас она была чиста.
И именно я помог ей поймать это первородное состояние, где нет его, нашего самого страшного врага – разума.

Дети часто плачут и правильно делают: так-то оно и должно быть. Они очищаются, успокаиваются, вытерают розовыми ладошками свои нежные щечки и бегут дальше чистые, готовые снова принимать этот удивительный мир таким, каков он есть!
А мы, повзрослев, кусками, кусочками проглатываем все в себя, пытаемся корчить “железных” людей, ненавидим годами, просыпаемся, не потому, что солнце, а потому что надо, и нам почти всегда плохо: то слишком холодно, то слишком жарко, то нас вроде не любят, то мы вроде не любим, то дождь, то пробки, а даже если вдруг ничего и нет, мы себе это придумаем, “и почему у меня нет миллиона долларов?”, “и почему у того мужика костюм в два раза дороже?”, “и чем же все они лучше меня….?”
 Это похоже на движение между предложениями, они вроде и есть, обозначают какие-то понятия, вкусы, запахи, и цвета, но только лишь обозначают, потому что мы не в них, мы между, плывем от рождения и до конца, отчаянно цепляясь за “так положено”  и “так нужно”.
И все…
Сейчас я знаю, что слезы пахнут родником, а на вкус, я это вспомнил, они соленые.
У нас два часа назад закончились сигареты, все запахи вокруг  обострились и поэтому, теперь я знаю, как пахнет кожа женщины: солью, деревой, солнцем, молоком, апрелем и декабрем, затухающим костром и цветущей сиренью. 
Тогда, на пляже, я был одной пульсирующей веной…
Чтобы, наконец-то, разрушить и ее и мои сомнения, мне нужно было влить в нее  жизнь через буквальную, физическую энергию, и это сработало!
          А сейчас ей нужнее был покой.
Такой, какой может дать родитель ребенку, который еще не умеет говорить. Обвалакивающая энергия сильного, который рядом и все придумает за тебя, и все решит за тебя.
И отдавая ей это сейчас,  я через ту же самую воронку, получал взамен тонкую, золотистую, но очень сильную  энергию. Через ее волосы, застывшее на моей груди, через ее руки, сжимающие мой торс, через дырочки ее носа и уголки рта, из которых по капелькам вытекали остатки слез.
Успокаивая ее, я успокаивался и сам.
Секунды, как шахматные клетки сменяли мое состояние: и в черной, не буду лукавить, мне снова дико хотелось того, что было вчера, а белая шептала : “сейчас нельзя, так ты  можешь все только порушить, Платон…”.
- Какой была твоя мама?
- Красивой.
- А еще?
- Доброй.
- Как ты…
- Нет, я - злая.
- Ты не злая, ты это придумала.
- Зачем?
- Потому что ты дурочка. 
Ты дурочка и ты уже почти спишь…
 
Лиса уснула, а я продолжал, то осторожно выбираясь из под ее руки, то снова прижимая ее к себе, разговаривать с ней.

   “Ты спишь, а я смотрю на тебя. Ты только спи, не просыпайся пока, потому что я так и не понял, что нам делать дальше…А я ничего, я привык без сна, не вопрос, доберу чуть позже, когда будет такая возможность.  С тех пор, как ты успокоилась и заснула, я уже пару раз успел сходить к деду, дал ему пятьдесят евро, он сначала не брал, а потом взял. Может, он и не из скромности не брал, а просто я мало предложил? Я не знаю, он не говорит по-английски, бубнит все что-то на своем и как-то криво мне улыбается.  Ну и пусть…Если он даже вызывет полицию, нам-то с тобой это только на руку.
Я ловец твоих снов, вот кто я сейчас.  Я вижу, тебе снится море, из которого ты пришла сюда, и, если сжалишься, то возьмешь меня с собой, хотя нет, жалость твоя мне не нужна и я даже не знаю, вот, вот, я именно сейчас так легко и просто поймал эту мысль: “а что же мне нужно от тебя на самом деле?”. Если б только дело было в сексе, как все было бы просто, как все было бы плохо… Он был, возможно, лучшим в моей жизни, но все это пока не может уложиться в моей растерзанной башке… По-крайней мере он был самым настоящим, таким, каким и задуман был изначально тем, кто слепил нас на беду себе. Хотел бы я, чтобы вдруг, случилось чудо и ты смогла бы стать моей женой? Да нет, конечно… Грязная уличная обувь в коридоре, тарелки с присохшими макаронами, твои тампоны в унитазе, мои окурки в невычещенной пепельницы – они все погубят, и я это точно знаю!
Ты – это отражение меня самого. Абсолютное, а потому и не требующее никаких доказательств.
Ты вчера, в ночи, уткнувшись, как сейчас, в мое плечо, все что-то болтала про свою внешность…
Глупая, какая же мне разница, что там тебе переделали, ну была ты когда-то с другим размером груди, с другим носиком, что там еще у тебя теперь не так…Меня эти детали совсем не интересуют, я просто вижу, что ты красивая и я красивый, хоть и годы , не-е-а, не годы , месяцы оставляют на моем теле и лице все новые и новые зарубки. И тебя, тоже, глаза выдают, иногда они бывают такие уставшие, как у лошадки, которая вот уже вечность  тащит свою поклажу…
А теперь ты отдыхаешь рядом со мной, ты спишь.
Я почему-то уверен в том, что при других бы ты спать не стала, вы же женщины, все дурочки закомплексованные, все боитесь вы, что мы, мужчины, только и делаем, что ищем на вашем лице морщинки и несовершенства.
У тебя-то вон, кстати, есть парочка мелких прыщиков на лбу ,у линии роста волос, от жары, наверное, и мне они нравятся…
Вот и спи дальше, а я буду колдовать рядом.
Что же мне попросить у Него?
Ну что ж еще, чтоб ты просто была!
Просто была всегда где-то рядом, а чтобы со мной – да я на это и надется не смею…
Но теперь, в каждом своем новом дне, я буду искать подтверждение того, что ты есть.
Тебя не будет, значит, и меня не будет.
А меня и не было до тебя.
Ведь вчера ночью я  родился во второй раз.
Не скажу я тебе вслух ничего, ты ведь и так это знаешь, зачем говорить?!
Пустое это – слова…




                                                    46


И все мне стало казаться другим: как будто невидимый волшебник взял и протер этот мир бархатной тряпочкой, и он, волшебный сосуд, состоящий из разноцветных стеклышек, наконец-то, показал мне под лучами солнца все свои краски!
И еще пришла тишина.
Никаких ненужных, мешающих звуков.
Да нет, они никуда не делись, они остались, но теперь я их почти и не воспринимала, казалось, что вместе со мной и весь остальной мир взял и оглох от счастья!
Да, признаюсь, время от времени в мою совершенную,  внутреннию гармонию заползала гадкая змейка-мысль: “не надолго, не навсегда..”.
Ну, а что в этом мире навсегда?!
 Я – не “навсегда”, вон тот, самый умный в мире бородач, бубнящий кому-то в мобильный тоном, не терпящим возвражений – тоже не “навсегда”, и Николай Николаевич – не “навсегда”, и Платон… тоже.
Женщина за соседним столиком в кафе, сидящая ко мне спиной, полезла в свою сумку, долго там копошилась, потом нашла, достала и открыла ноты.
“Милая моя” – вот как будет называться песня, которую она станет с кем-то и где-то разучивать. 
Взаимодействие простых вещей, все связано, и мы все связаны,  ответы всегда под рукой, нужно их только увидеть!
А солнце – навсегда, ветер – навсегда, их никто и никогда не сдвинет с места, и пускай эти ученые и псевдоученые мужи пророчат скорую катастрофу, революцию, нашествие инопланетян - это все оттого, что их никто не любят, или же они просто этого не замечают, глупцы!

Мы прилетели с Кипра в воскресенье, а сегодня уже среда. Не знаю, как Платон отходит от всех этих событий, а что касается меня, так я и не отхожу особо.
          Нормальному человеку, наверное, это сложно понять, но в моей личной шкале эмоций и переживаний, непосредственно сам “вопиющий инцинтент” занимал теперь практически последнее место. 
В Москву, пока что, вернулась только моя физическая оболочка, да и то, похоже, не вся.
Мне задают вопросы – я отвечаю, пытаясь быть любезной, выныриваю из своих глубин, чтобы хоть как-то казаться адекватной, вслушиваюсь в слова, но они повисают за невидимым кругом, так и не сумев попасть в мое личное пространство. Слова извне сохранили для меня возможность доносить необходимую информацию, но они стали лишены для меня почти всякой сути.
Очень часто вопросы, с которыми ко мне обращаются,  меня раздражают, особенно вопросы профессора, но даже раздражение мое теперь имеет совсем иной оттенок.
 Оно стало такое… беззлобное , не агрессвное совсем  такое.

На следующее же утро после нашего возвращения домой, в понедельник, мне позвонил кто-то из дирекции клуба, выказал глубочайшие сожаления о случившимся и сисюкая изрядно, выказал надежду на то, что я по-прежнему останусь членом клуба и “доброжелательная, творческая и здоровая атмосфера” коллектива позволит мне поскорее забыть тот “неприятный эпизод”.
О, кей, да будет так! А куда ж я денусь?
Теперь мне вообще стало казаться, что в моем мире больше не существует и никогда не сможет вновь появиться таких вещей как злость, страх, отчаянье.
Из минора осталась только печаль, но светлая. Драгоценные моменты - воспоминания, словно подарки в маленьких коробочках, которые, я снова и снова, смакуя, разворачиваю по несколько раз на дню.  И прозрачная печаль идет от них, я же знаю, что вот так именно, как было, нам уже не пережить по второму кругу, но увереность в том, что будет не так, а как-то по-другому, но точно будет, делала мою печаль всего лишь изысканным дополнением к букету прекрасных, неведанных мне раньше, новых ощущений.
Тысячи книг написаны про это, сняты тысячи фильмов – у влюбленных всегда дурацкое для простых людей, но благословенное самим небом, понятное избранных, тем, кто пережил это сам, выражение лица.
А я теперь собака, я сижу и охраняю свой храм и делаю все для того, чтобы не “спалиться”, ведь они, со своими глупыми вопросами, со своими надуманными  и реальными проблемами, не поймут, заденут походя, расплещут, утащут пустую фразу на языке…
Слава богу, что за все это время, я так не с кем и не сдружилась из клуба, а то бы сейчас пришлось еще отвечать на звонки и до бесконечности мусировать  “весь этот кошмар”. 
Мне-то самой было более, чем достаточно, двухчасового объяснения с профессором!
Извращение, да, но я даже чем-то признательна тем грабителям с дороги, ведь именно благодаря им, я увидела той ночью на ферме та-а-кой свет внутри себя, такую бездну новых возможностей, что теперь желание жить, жить не как-то, а полноценно, до капли вбирая в себя все вокруг, стало для меня доминирующим!
А с этими, с “нашими”, как рассказал мне Платон по телефону, все худо-бедно обошлось: жертв нет, никого не избили, особо не нахамили, забрали с пяток сумок подороже, да кучу цацок с наших “девушек” сняли, паспорта разрешили оставить при себе, и, после объснения с полицией, все “наши” таки вылетели поздним рейсом в Москву. 
Ну, попотели, да, перенервничали, промурыжились несколько часов в отстойном аэропорту Ларнаки, но живы же все, здоровы, а цацок и сумок у них и дома еще предостаточно.
Мне их совсем не жаль.
 
Платона же, с воскресенья, я пока еще не видела, но слышу его каждый день по телефону.
Мы толком-то и не говорим ни о чем, так, урчим друг другу в трубку: “Как ты, а ты как?”. Ничего существенного на словах, но зато сколько там скрыто в паузах !
Наше первое после возвращения занятие должно будет случится только в эту пятницу.
Не знаю, зачем, но я сама, как будто намеренно, как будто чего-то боясь, оттягиваю время, прикрываясь малозначительными поводами, типа “дома дел много накопилось”, “с сестрой повидаться надо”.
А подсознательно я просто боюсь…
А вдруг, когда увижу его, он возьмет и перемениться и сделает вид, что не было ничего?!
 Да я ж просто этого не переживу! Я ж просто тогда сгорю заживо, на глазах у всех в пафосном клубе под названием “Крылья”!

Три вечера кряду я смотрела фильмы про любовь, пордолжать вести свой блог пока не могу, мне сложно сосредоточиться на буквах, а кино – это совсем другое дело.
“Ночной портье” Лилианы Кавани, “Сибирский цирюльник” Михалкова и старый советский “Бриллианты для диктатуры пролетариата”.
Там стремительно и неотвратимо сметаются ураганом все преграды, ведь любовь не выбирает, и ей совсем не важно, жена ты или проститутка, фашист он или бедный студент.

Профессор же, само собой, практически не переставая, все эти дни продолжал заваливать  меня кучей вопросов о произошедшем на Кипре, и на все его вопросы я, на удивление спокойно, отвечала, естественно, умолчав про самое главное.
А он, на удивление, и не выспрашивал “ни о чем таком”. Принял, как само собой разумеющееся тот факт, что я провела в компании  совершенно не знакомого ему человека ночь на какой-то ферме, и ни в чем не обвинял, ни за что не укорял.
Чудеса,  да и только….
Хотя, что-то внутри меня угрюмо шептало, что не все так просто!
Тревожное затишье перед бурей… собака почуяла это носом, но, решила, в своей безмятежности, пока на это  забить.
Я буду наслаждаться этим своим новым состоянием сейчас, в сегодня, в каждой минуте, ведь когда-то, вскоре, все перемениться, разовьется во что-то или уйдет совсем… А “потом” может и не быть.
Вот это, пожалуй что, единственно ценное, чему научил меня “кошмарный инциндент” по дороге в аэропорт – “потом может и не быть”…
Колесо фортуны, никто не знает, в какую сторону  крутанет тебя завтра!


                                                     47


          После возвращения с Кипра меня как будто
          надули изнутри. 
В том смысле, что теперь я начал летать, как шарик: над бытом, над проблемами и даже над собственной совестью.
А то, что делали или говорили  другие люди я воспринимал теперь по-новому.
Не проще, нет, а просто по-другому.
Если раньше я везде ловил “камешек в свой огород” или болезненно соотносил практически любую, полученную извне информацию с собой, то теперь все тоже самое мне стало казаться почти радостным и вполне себе разрешимым.
“Не успели забрать ребенка ровно в шесть с продленки?”
О, кей. Но там ведь у них  рабочий день до шести тридцати.
Нет, мне не все равно, просто, если кто-то из нас, родителей, пришел на пять минут позже  - я больше не видел в этом драмы.
И Нике пытался внушить – ничего страшного не произошло!
Ну, пробка, ну что ж теперь поделаешь… Елисея и так всегда было достаточно сложно вытащить из кучки оставшихся ребят, родители которых приходили за ними в самый “притык”.
Он, маленький человечек, пока еще не страдает  нашей  паранойей “минутой позже, минутой раньше”.
Он просто живет.
И это именно мы, взрослые, задыхаясь от бега по одному и тому же кругу дня, именно мы своей агрессией и раздражением от обстоятельств, на которые мы повлиять все равно не в силах,  упрямо лепим из наших детей  маленьких неврастеников! 
 Я перестал видеть проблему всемирного масштаба и в недосоленном женой супе, и в заляпанном сыном зубной пастой зеркале в ванной. 
Суп я могу досолить и сам, да и зеркало протереть тоже.
Зачем мне лишний раз отправлять жене и без того, не шибко радостную жизнь?
Возможно, это чувство вины перед ней так у меня трансформируется…не знаю. Но ведь в позитив же!
Бессмысленной ругани в доме стало куда как меньше. 
А в наших, ставших теперь уже редких стычках, эта ругань теперь текла как-то совсем вяло, почти что ласково, ведь это я сам перестал активно реагировать на раздражитель.
Иногда, правда, Ника, не встретив привычный отпор с моей стороны, угрюмо  замколкала, и, вздохнув, с видом оскорбленной принцессы, бросив напоследок удивленный взгляд , удалялась из кухни в комнату.
Ну что ж сделаешь…
Она и раньше, после скандала, вела себя примерно также. 
А теперь хоть Елисей перестал страдать.

Ровно с того самого момента, когда в московском аэропорту за Лисой захлопнулась дверца такси, я так хотел, и, одновременно, так боялся ее поскорее увидеть вновь, что к пятнице, ко дню, когда был назначен наш первый, после возвращения, сет, от такого мощного внутреннего перенапряжения, я совсем ослаб и свалился с температурой.
Мать сказала – аклиматизация.
Жена же многозначительно хмыкнула, и ,как бы между делом, уточнила – много ли я пил на Кипре.
Я ответил ей что-то неопределенное и начал проваливаться в лихорадку. Перед тем, как отключится, я все силился вспомнить, а много ли я, действительно, пил на Кипре…?)
Ничего, ничего, к понедельнику должен буду оклиматься!
Мне снилась Алисина нежность.
Это был не сон-кино, а скорее сон-ощущение.
Ничего конкретного, никаких запоминающихся действий, но та нежность, которой был насквозь пропитан мой горячечный сон, к утру вылечила меня если и не от простуды, то уж точно от душевных сомнений!
Неужели же я могу быть кому-то настолько нужен, что даже в моих снах меня ни на секунду не отпускают и топят, топят в безграничной нежности!
В общем, я позволил себе быть больным, отгородился от домашних дел, обложился стаканами с чаем, таблетками и градусником, и все выходные или спал, или просто лежал и думал.
В основном о Лисе, но еще и о себе.
Что в нас обоих есть такого, из ряда вон выходящего, чего совсем нет у других?
Да, ничего…
Мы просто люди.
Еще достаточно молодые, еще красивые, с дурными привычками, с умеренно расшатанной нервной системой, с комплексами и сомнениями, с бытовыми проблемами и слабостями, эгоистичные, тщеславные, ищущие понимания, одинокие… да такие же, как и большинство вокруг нас!
Но, теперь у нас есть одно отличие – мы с Лисой больше не на войне.
В жизнь любого человека приходят люди и персонажи. Причем один и тот же человек с одинаковым набором качеств, с тем, что он несет в себе и то, что в общем и целом часто меняется ситуативно, может оказаться для кого-то проходным персонажем, а для кого-то человеком  с большой буквы…
Все выходные я  лежал и лишь мечтал о том, чтобы никто-то другой, а именно я, я стал таким Человеком в жизни Алисы Селезневской.


                                                   48

Гром грянул на-а-амного быстрее, чем я предполагала.
К моему профессору пришла на консультацию одна чрезмерно словоохотливая клиентка, и за вежливой чашечкой кофе, от которой она, разумеется, не отказалась, женщина в красках и крайне эмоционально пересказала моему сожителю, как не удачно съездили ее подруги с  клубом “Крылья” на Кипр.
Он же, в свою очередь, с интересом подержал беседу  (хороший вопрос, а как же он все таки меня-то обозначил перед своей новой знакомой:  любовницей, сожительницей или просто дочкой друзей?!) ,и, таким образом, после этого светского разговора, профессор выяснил почти во всех подробностях всю “теплоту и нежность” нашей с Платоном “дружбы”.
Женщину звали Вероника Андреевна Белявская.
Да, да. Наша Вероника.
Как же все-таки тесен наш целлулоитно-картонный мир!
То есть их мир, не мой.
Моим он никогда не был, а теперь, тем более, не станет!

А Вероника-то на намеки, видать, не поскупилась…
Я даже вижу, как она аккуратненько так, с помощью взглядов и многозначительных пауз, ничего такого по форме не сказав (да и что она может знать?!), выложила моему старику наблюдения и предположения, которыми щедро поделились с ней эти две старые кошелки, ее подружки…
Зачем? Ну, как зачем… Банальная бабья ревность.
Ее непослушный бычок совсем отбился от стойла.
Но только вот “ее” он никогда и не был.

Сегодня днем я обедала с Евой, и в, общем, не удержалась…
Далеко не все, конечно, я ей рассказала, но ведь шила в мешке не утаишь!
Сестра слишком хорошо меня знала.
-Значит, влюбилась, да…?
Она сверакала на меня своими, теперь сапфировыми, в специальных контактных линзах, глазами.
Я ,честно говоря, и не вспомню уже, какой у нее родной цвет глаз и волос, слишком часто она это все меняет.
Но, ничего, ей идет, с чувством стиля у Евы  всегда все было в порядке.
Едиственное, что оставалось неизменным у моей сестры – это преобладание в гардеробе фиолетового цвета.
Лично я ненавижу фиолетовый, от него веет какой-то фальшью и предательством.
Но, о вкусах не спорят.
По-любому, Ева - шикарная баба!

- Я не влюбилась, я люблю его, вот…
Я произнесла это тихо, но мне показалось, что все официанты, все нарядные посетители кабака, и даже серые прохожие на улице, плывущие куда-то за прозрачными окнами ресторана, сейчас застыли на миг, чтобы вдуматься в то, что я только что  сказала.

- Ну что, солнце мое, я, если честно, очень за тебя рада!
- Правда?
- Конечно. Единственное, что ты должна понимать, - Ева слегка нахмурилась и отвела в сторону взгляд, который в долю секунды сделался уж каким-то черезчур драматическим, и понизив голос, продолжила:
- Так вот, что я хочу тебе сказать…вся эта публика, артисты-массажисты, танцоры, инструктора по йоге, это все очень несерьезно, понимаешь?
- Но Платон не из этой публики, он просто…пока работает… в лучшем клубе Москвы!
- Ну, разумеется…  Это тоже самое, даже хуже.
- В смысле?
Ее красная, с фиолетовыми цветами шелковая косынка, неприятно заерзала по плечам.
- В смысле, у вас ментальность разная.
- Ну и?
- Ну и то, что эта интрижка, как я вижу, сказывается на тебе самым благоприятным образом! - она плотоядно ухмыльнулась, - но, зная твой врожденный максимализм, я хочу тебя уберечь от ошибки наломать из-за него дров!  Да вот, собственно, и все!
Ева откинулась на диван и легким, сотни раз уже отрепетированным жестом, элегантно прикурила сигарету. Впервые в жизни мне не понравилось, как выглядет сейчас Ева.
Я даже не знаю, какое слово сейчас покоробило мой слух больше: “ментальность” или “интрижка”.
И тут мне пришла в голову очень неприятная мысль.
Предательская такая мысль...
Ева-то моя, по сути, ничем и не отличается от клубных гнусных баб… Ведь именно они любят заводить интрижки с мальчиками, у которых другая ментальность.
И еще, я только сейчас заметила, какая же она на самом деле старая…

- Ты знаешь, у него-то как раз нормальная ментальность…
Я понимала, что все, чтобы я не сказала сейчас, будет выглядеть и жалко и глупо, но тем не менее я продолжила:
- Так вот, он умный, тонкий парень, он такой….как будто из моей юности, и мы с ним, что называется, “из одной песочницы”!
- Охренеть, какая это ценность! – она хмыкнула, - Нет, Лиса! Я все понимаю, но есть одна определяющая вещь: деньги –то ты ему платишь, а не он тебе. А мужчина тем и отличается от не мужчины, что ответственность за все аспекты жизни женщины он должен сваливать на свои плечи, вот…А этот, я так понимаю, хорошо  устроился, - и тут в ее словах засквозила  самая настоящая злоба, - не за что не отвечать, не за то не платить, прокатиться с тобой на Кипр, где, я так понимаю, у вас что-то произошло, а сейчас, следующим этапом, он просто начнет манипулировать твоей хрупкой психикой, сначала ботинки попросит купить, а потом уж и кредит какой-нибудь помочь ему выплатить! Знаем – проходили…
Она вдруг поморщилась и отодвинула от себя свой салат с таким видом, как будто внезапно обнаружила в нем козявку повара.
- Прекрати!!!! Зачем ты так?! Ты совсем не знаешь его, он другой! Он меня лечит и у него это получается! Он очень нужен мне!
Подошедший так не во время официант, принесший два наших кофе,  с нескрываемым интересом уставился на нас обеих.
Ева, как только она это умела  делать, в долю секунды сменила выражение лица и снова стала мягкой и доброй:
- Ну, все, все…Только не нервничай…Хочешь отвлечься – так я-то только за. Я же сказала, я просто хочу предостеречь тебя от расспространенных в твоей ситуации ошибок!

После того, как официант ушел, сестра простила салат, вернула его на место, и, всадив в кусочек утинного филе, заваленного грудой зеленых листьев, нож, опять переменилась и угрюмо замолчала,  явно задумавшись о чем-то своем.

- Пожалуйста, Ева, не пытайся программировать меня заранее! Пусть так, как ты говоришь, хоть это совсем и не так! Сколько нам отведено радости, столько и будет…Я взрослая девочка и давно уже имею права на свои собственные ошибки.
Сестра на это ничего не ответила, сосредоточившись теперь только на еде, да на своем мобильном телефоне с таким видом, как будто бы меня вообще  здесь не было.
Мы молча поели, после третьего кофе она вновь меня заметила, мы поболтали еще немного на отвлеченные темы и под конец  обеда договорились на этой неделе сходить вместе на выставку, но я чувствовала, как с этого момента что-то пошло не так.
И не только у нас с Евой, а вообще, в пространстве и в воздухе.
Интуиция меня не подвела.

                                                 ***
                              
Вечером профессор пришел домой  раньше обычного. Бледный и какой-то сдутый.
Отказавшись от ужина, он пригласил меня в гостинную на разговор.
Не долго думая, а точнее, не думая вообще, я сказала ему примерно тоже самое, что и Еве!
Да, вот так, просто и буднично, словно речь шла о чем-то само собой разумеющеемся.
Это действительно очень просто – не врать.
Это очень приятно и легко – не врать.
Когда мы не врем, мы становимся на много ступенек выше.

Профессор долго молчал, несколько раз вставал с кресла, ходил по комнате, снова садился, даже не глядя на этикетку, зачем-то налил себе вина из отрытой бутылки, слегка пригубил, и…. началось!
Не знаю, каким образом, но после недавнего разговора с Вероникой Андреевной, (о котором, он первым делом и сообщил мне!), профессор, судя по всему, собрал всю возможную информацию про Платона.                                             

-Лиса – он призрак, фантом, человек которого на самом деле не существует!
- Он существует.
- Существует некий герой, как плод твоего воображения! Поверь мне, я все-таки врач… А в реальности существует какой-то серый, заурядный пидарас с кредитами, с долгами, пьющий по вечерам пиво перед телевизором  - вот, что существует на самом деле и это так, Лиса, не смотри на меня с такой ненавистью, я жизнь прожил, я знаю людей не хуже самого господа бога, поверь!
- Ты не господь бог…
- Для тебя я больше, чем господь бог, но я не про нас сейчас!

“Боиться, сука, не про нас он… а кто ж ему еще жопу свою предоставит в качестве эксперимента, кроме меня?!”.
- Лиса, я понимаю, о чем ты сейчас можешь думать, но поверь, за это время ты стала для меня значительно большим, чем ты даже можешь себе представить… а с этим уродом ты придумала себе образ, наделила его какими-то несуществующими, несвойственными ему, реальному недоумку, чертами, и живешь теперь с этим, но…это пройдет, детка, поверь мне, все проходит! Я, вот, тоже когда-то любил чужую женщину, примерно в твоем возрасте, это все кризис, он пройдет и…
- Николай Николаевич! Не надо, мне это не интересно!

Я вскочила, я закричала, я хотела подойти к окну, потому, что там – воздух, там, где-то там по улицам ходит Платон, там есть жизнь, настоящая простая жизнь, а я, вместо того, чтобы быть там, сижу здесь и задыхаюсь бессильным гневом за тяжелыми синими шторами. Любил он!  Да он за все эти два года, что я рядом с ним, ни разу этого слова и в слух не произнес, ни в каком контексте и значении!
Я хотела встать и выскочить из этой комнаты, и вообще, из этой квартиры, но профессор, мигом поймав мой порыв, встал передо мной и резко загородил проход:
- Сядь!
- Уйди. Пожалуйста…
- Присядь, душа моя, пожалуйста, я далеко не все еще тебе сказал!
- Что?! – я зарыла голову в руки, хоть так, хоть что-то, чтоб его не видеть!
Но его мощная, прущая во все стороны энергетика нависла надо мной тяжелой плитой.
Бесполезно все.
Надо отвечать.
- Значит так, давай к фактам. Жить ты с ним все равно никогда не будешь… Да,  и сам он с тобой  не будет, у него есть сын и, похоже, это единственное, сколько -нибудь для него важное в его никчемной жизни. Семью он вряд ли оставит, девяносто девять процентов из ста, что нет. Хорошо, я оставлю тебе этот самый один процент и посмотри, только внимательно посмотри, что получается: то, к чему ты привыкла за долгое время, у тебя больше не будет, ни портних, ни туфелек, ни домработницы. А тебе-то ведь уже тридцать  пять, глуповато это  - все с нуля-то начинать с ничтожеством, который через месяцок-другой опять начнет спать с мужиками… они оттуда не возвращаются, как наркоманы, поверь, это я тебя как врач говорю и…
- Заткнись!
Все, это было уже свыше того, что я способна была сейчас воспринимать!
Я вскочила и вцепилась всеми своими десятью пальцами в белое мясо его дряблых щек.
Красные борозды на них расплылись прежде, чем он сумел оторвать мои руки.
Николай Николаевич взвизгнул, как баба:
- Дура, опомнись! У меня завтра рано утром операция!
- Не смей…
Я бессильно опустилась на стул, оплыла, растеклась по комнате.
Нет у меня козырей, ни одного.
- Значит, так! – профессор тер свои щеки с таким остервенением, словно царапины могут от этого взять и  исчезнуть , - значит, я-то забуду, я все постараюсь забыть! Уж не знаю, что там у вас произошло, не думаю, что что-то стоящее, но ты дожна понимать: ему деньги твои нужны, а вернее - мои, а ради денег, да еще с такой психопатической дурой и гей может прикинуться кем угодно!
Он все тараторил и тараторил, будто заклятие читал. Редкие седые волоски чуть шевелились на его маленькой, птичьей голове.
 Да, и ведь как точно я недавно подметила: профессор похож на осторожную птичку, которая сидит на ветке и наблюдает, как другие, побольше и поглупее  борются за выживание, а сама эта птичка в дерьме не копается, нет, ей просто дико повезло: она нашла где-то для себя вкусный кусочек, держит его цепко в клюве и ни куда не лезет, но за всем наблюдает, готовая в любой момент незаметно улететь и оставить всех остальных в дураках!
          А мне же сейчас нужно было только одно – чтобы он  поскорее ушел!
Иначе я просто задохнусь, иначе я просто умру вот прямо здесь, на этом самом стуле из синего бархата, в тон шторам, на этом гребанном стуле с ручками-львами…

Прошла, по-моему, целая вечность, и рот профессора, наконец-то, закрылся и сжался в куриную попку.
Ну что ж, и у словесного поноса есть свой лимит!
Уходя из комнаты, он бросил на меня взгляд: так смотрят на умолишенных.
 Во взгяде его больше не было ненависти, не было злобы, но в нем, напряженном, даже слегка сострадающем, читался вопрос: “Как такое возможно?!”

“ Неужели ты и вправду не можешь понять, что это именно ты не соответсвуешь миру, а не мир тебе? “ – вот что хотел сказать этот взгляд.
- И, да, дорогая, - это он уже в дверях, полубоком, - будь добра, готовься к операции, она будет через неделю, не подведи меня, и так - достаточно… Кстати, твой Ромео должен небезизвестной тебе Веронике Андреевне, ну ты же знаешь Веронику Андреевну?! Так вот, я теперь ее тоже знаю, в среду делаем ей веки и колени, так вот, он должен ей порядка ста тысяч… рублей, разумеется… не помню точно, она говорила, но сумма, вроде, на старте была большей, чего-то он вроде даже ей и отдал, но жить за счет женщин, а спать с мужиками, как я понял – это его формат!
Дверь аккуратно прикрылась.
“А портить материальные предметы – это не твой формат, Николай Николаевич… Другой бы, на твоем месте, шваркнул бы дверью как следует, а то бы и по лицу моему с оттяжечкой  так вмазал, а ты, ты…пожил, повидал всякого, чего тебе имущество-то свое портить?! Все так, все так…”.

         А он ведь что-то важное сказал, да!
         Я вскочила и заметалась по комнате, локтем задела барный столик, одна из бутылок звякнула о другую, и, прихватив за собой тонконокий фужер для шампанского, крякнулась на пол, да и хрен с ней!
Он сказал, что-то новое, да…Про свою “нетрационную” оринтацию мне ведь и сам Платон говорил…
Но это пустое все, это давно уже совсем и не важно…
Вероника, потливая лицемерная хохотушка в рюшечках при сказочно богатом мужике!
Ха! Ха! Ха!
Господи, как же я их всех ненавижу… Сто тысяч на книжке у меня точно есть, там больше есть, пойти, снять, кинуть в холеную старую рожу этой твари!
“Успокойся, не пори горячку!” – я отчетливо услышала в ушах голос Платона,  - “решим как-нибудь, я все это решу, тебя вообще не должно касаться это дерьмо, сядь, подыши…”.
Я вздохнула глубоко, так глубоко, что закашлялась… Курить надо бросать, мы, курильщики, зависимы.
Очень, очень много у меня зависимостей, надо бы хоть часть отрубить.
Только не сегодня, в сегодня у меня нет выхода…
Но он найдется, обязательно найдется в завтра.
Ну, куда я сейчас пойду, в таком-то состоянии?!
 Я даже не в силах собраться и  вспомнить, где мой паспорт лежит, не то что сберкнижка…
Руки мои, с длинными, мамиными, после Кипра еще загорелыми пальцами, бегали кругами по коленкам джинс, отбивая на них какой-то неврастинический танец.
Сейчас я уже говорила с собой вслух, интонациями и словами Платона.
- Успокойся, успокойся, милая…
“Милая “.
Разве он так меня называл когда-нибудь?
Ни разу. Вслух не называл, но глаза называли, губы называли, еще и не так называли…
А может, и нет ничего, вот стул этот синий есть, есть подоконник напротив меня, в два раза шире того, что в обычных квартирах, заваленный какими-то медицинскими журналами, профессор есть, а ты, Платон, ты есть?! И да, почему же ты мне ни пишешь и не звонишь со вчерашнего вечера?!
“Не надо сейчас ничего делать, не надо никуда ходить. Ляг и полежи, поспи, а когда проснешься, станет лучше, и все наладится”.
“Да. Да-а-а”.
Я уж было двинулась к развороченному барному столику, ведь что-то там еще, да и осталось выпить, но, передумав, отошла и направилась в сторону спальни.
“Милая”…
Да пусть сейчас хоть атомная война начнется, а я пойду, лягу и буду смаковать это слово, я буду просто ждать, ведь все как-то  должно сгладится…я постараюсь заснуть и во сне буду видеть тебя.
Где-то в коридоре хлопнула входная дверь, как ворона прокаркала.
Да, показалось, наверное…
А теперь -  только спать!





                                                   49

Вчера я видел Лисиного профессора на лестнице. Обычной, к вечеру всегда грязноватой лестнице, в своем обычном подъезде.
 Да, вот так, совсем буднично, совсем просто, как будто он, ну…например, старый папин друг, с кем тот в домино по вечерам во дворе стучит и пиво пьет, а теперь он сидит меня и ждет, типа, ключи забыл, и ему очень надо до прихода жены где-то перекантоваться, а на улице, типа, дождь.
Вот такая была картинка…
Было уже поздно, около десяти вечера, и вся жизнь дома попряталась в квартиры смотреть сериалы, мыться, ругаться, совокупляться, жрать и наглаживать одежду к завтрашнему рабочему дню.
Я жил на втором этаже и лифтом никогда не пользовался.
Когда я его увидел, то почти и не удивился, чего-то подобного я ожидал…
Представительского класса  “тойота” нагло припаркованная на тротуаре возле самого входа в подъезд, необъснимая тревога, с которой я проснулся сегодня утром, раздражающие Никины звонки на мобильный (она всего-то и хотела выяснить, когда у меня точно будет заплата, ей же вечно на что-то нехватало денег!), насмешливое, в глазах коллег: “ну, как поездочка?” – все это нагло просочилось сегодня в ту хлипкую защиту нашего с Лисой  пространства, которую мне удавалось сохранять на Кипре и в первую неделю после нашего возвращения.
Не сказать, что я совсем не думал про него, “того, кто у нее есть”  раньше, тогда, когда все только-только повисло между нами в воздухе , и позже, когда я удостоверился в наличии “еще кого-то” в жизни Лисы - думал, конечно, но точечно, не конкретно, ничего особо не анализируя и не впуская это в себя.
          Он, у кого до сегодняшнего дня не было ни имени, ни отчества (тогда, когда она звонила ему с моего телефона в аэропорту Кипра, она называла его “профессор”), он олицитворял ту часть моей совести, с которой невозможно было примириться или не примиряться в силу отутствия понимания происходящего между ним и ей!
Все это время мне как-то удавалось примириться лишь со своей проблемой, в лице Ники и самого факта наличия у меня семьи, как таковой.
 Но он, чужой и незнакомый мне человек, он ведь тоже что-то хотел от нее, он что-то делал для нее и чем-то жил рядом с ней, я ведь всего этого не знал, она ведь почти ничего не говорила, но тем не менее, я не считал, что это ее часть греха, это была тоже моя часть греха, на которую я, как трусливый страус, просто не осмеливался все это время поднять глаза!
Светлого, дающего радость жизни, после встречи с ней в моей душе было так много, и с каждым следующим днем это множилось и плодилось, привнося все новые и новые оттенки, что само понятие “грех”, как я упрямо все это время считал, оно вроде бы как тут и не вязалось со всем, из чужой оно вроде бы как было книги, не из нашей.
Но как бы не была нежна и желанна ночь, какой бы сказочный полет на яву она не дарила, рассвет, обнажающий все так, как есть, наступит неизбежно!
Я просто не был к этому готов, я просто не знал, что это произойдет так быстро…
Теперь, после вчерашней встречи с профессором, все в моей голове переменилось.
Уже даже не сама Алиса, а именно он поглощал все мои мысли практически не отрывно, не оставляя мне отдыха, заставляя что-то и как-то невпопад отвечать и близким и чужим.
Ее же я пока так и не видел, и с ужасом начал понимать, что и не хочу…
За какие-то сутки мою абсолютную гармонию с собой и с внешним миром слизнуло это новое, гадкое и разрушающее.
            Я думал про него, про ее профессора, и желчная, не находящая выхода ярость, отравляла все внутри меня, я ощущал ее даже физически, почти непроходящей горечью во рту.
Но, насколько же мне, наверное,  было б легче, если б она направлялась конкретно на профессора, но нет… эта, сковывающая все конечности, не позволяющая совершить ни одного созидательного действия ярость, имела только одного адресата и им был я сам.
Когда-то, когда я бессмысленно убивал время, вместо того, чтобы делать приличные деньги, когда-то, когда я убивал его со смыслом, добиваясь своих мечт, бывших,  как я теперь уже понял, не чем иным, как удовлетворением  всего лишь малюсенького, местечкового такого тщеславия, когда-то, когда я спал с циничным до мозга костей мужиком, когда я женился, потому что мама с папой так хотели, вот тогда, в эти часы , в эти месяцы и годы  и просочились в никуда все мои шансы быть с ней по-настоящему!
 И он, уже заметно дряблый, щуплый- даже в пол-удара, ткни и свалиться, захлебываясь в  своих слюнях, победитель-то он, а не я!
Потому что чудес не бывает и она всегда останется  там, где ей обеспечат круглогодичное тепло, где всегда для нее будет свежая и полезная еда, где даже солнце можно купить, купив билет на самолет.
 И это правильно, женщина, как кошка, выбирает спокойствие, стабильность и уют.
А у меня ничего из вышеперечисленного нет и никогда не было.
И молодость моя, мой обычный козырь,  уже весьма относительна: да, он пожилой человек, но и я давно  замечаю на своем лице все новые и новые морщинки, у меня усталые глаза и почти всегда, когда я не вижу Алису, мне ни много ни мало, сто лет…
Я давно уже не так подтянут, как лет пять назад, мне почти ничего не хочется, а если и хочется, то только выпить и спать,  у меня нет регулярного секса, я ненавижу каждый новый день и у меня нет будущего…
Значит, его нет и со мной.
Простая истина, вокруг которой пустота.
Есть только две вещи, не позволяющие мне пока что уйти и раствориться в этой пустоте: это потребность во мне Елисея и Лисина упрямая, до идиотизма, вера, что все должно быть когда-а-ато там хорошо…
   
Когда наш самолет садился в «Домодедово», я что, разве не знал, что в реальность надо будет возвращаться?!
Знал.
Но как липкую муху, просто гнал от себя эту мысль.
И вот еще, почти что целую неделю после, мне там, наверху, позволили насладиться невесомостью!
 Утро-душ-работа-душ-ужин-ночь, за эту неделю я каждый день слышал, но ни разу не  видел Лису, но этого было более чем достаточно, чтобы, теряя все слова от счастья, понять: да, она тоже  еще «там», и она никуда не торопится «оттуда».
А большего мне было и не надо…
 Но этот человек, прервав мои танцующие шаги по лестнице, человек, по факту, никак меня не оскорбивший, не угрожавший мне, по-крайней мере напрямую,  и даже не повысивший ни разу голоса, этот ничем не примечательный внешне человек, за несколько минут отобрал у меня красивую детскую книжку с картинками под названием «Счастье».
И даже объяснил почему он это сделал.
Потому что я  - не достоин.
И не только быть с Лисой, а вообще  ничего не достоин, типа как не моя эта книжка!
Но ведь кто-то все же захотел, чтобы так случилось, чтобы  мне встретилась  именно эта женщина, которую я теряю, так и не обретя, ближе и дальше которой нет никого во всем мире, женщина, которой меня наказали за все, что я сделал и не сделал!   
И пришел он ко мне не столько для того, чтобы сказать что- то конкретное, он пришел для того, чтобы показать мне, как работают на деле простые законы жизни.
Наверное, удача не свалилась на него просто так.
Наверное, и  в этом я был уверен, он всю свою жизнь шагами и шажочками, отказывая себе в желаниях подольше поспать и «просто поваляться и посмотреть телик», переводя в материю каждый час  жизни, закрывая глаза на совесть и поощряя чужие пороки, шел к тому, чтобы теперь, в зрелости, получать то, что ему хочется.
И он получал.
Роскошная квартира в центре Москвы, машина, не как средство передвижения, а как часть статуса, жена с детьми где-то на комфортной даче  с прислугой, и моя единственная настоящая  девушка в роли  его любимой  куклы.
А что я могу ему противопоставить?
Эмоции, чувства? Но их нельзя кушать, их нельзя надеть на себя и платить  по счетам в ресторане. 
Алиса ,тоже, вскоре проснется и каким же горьким будет ее пробуждение!
И виноват в этом только я.
Ни он, а  - я…
Мне просто нечего ей предложить, совсем.
Я должен найти в себе силы и сказать «прощай» первым, я не хочу ее мучить и манить тем, чего нет на самом деле.
Я проиграл уже давно, с момента своего рождения.
 Но как же это больно, как нестерпимо больно обрубать эту нить!
А  ведь из всего потока негромких слов и фраз на лестнице, единственно конкретное, что он сказал про нее, про нас, это: «Молодой человек, для всех будет только лучше, если вы примиритесь и отойдете в сторону. Спасибо. Я очень надеюсь, что вы меня поняли».
Да. Я давно уже все понял.
С самого начала ведь знал – чудес не бывает. 
За что ей любить меня? 

Почти сутки я промучился, но нашел в себе силы не звонить  и не писать Алисе.
Она не поверит в мое «все хорошо», слишком далеко  у нас это зашло… в ту страну, где врать уже никак невозможно.
Но тем не менее, рука моя каждые полчаса маниакально мусолила мобильный – не звонила ли , не писала ли сама?
Я давно уже изучил ее примерный распорядок дня и знал - активность Лисы проявляется к вечеру.
И вот, после Никиного мяса с подливкой со вкусом пепла, после идиотских вечерних новостей, на выдохе оттараторенного «Мойдодыра»  для Елисея, четвертой по счету, выкуренной в форточку на кухне сигареты, когда я ,уже вконец измучив сам себя, вдруг мучительно захотел спать, оно пришло!   
Восторженное и по сути, ни о чем: «Мы с Евой были на выставке))) Платон, это так здорово, Лашапель божественен! Я все расскажу тебе при встрече, до завтра!».
Сердце мое, не слушая более измученную голову, забилось на всю квартиру.
«До завтра!». У меня почти ничего нет, но у меня есть завтра!  И в этом завтра будет она.
Да не пошел бы ты в жопу, профессор?! 






                                               50

Платон, определенно, все же очень странный: то пишет мне по десять раз на дню, звонит, даже и не пытаясь, прикрыться каким-то поводом, а то, вдруг, как будто бы куда-то “выпадает”.
Я все, конечно, понимаю: работа, семья, но за вчерашний вечер от него совсем ничего не было, а ведь сам же и просил меня написать “как я сходила с Евой на выставку”, я сходила и написала, а от него – ничего…
Ну, может, это было слишком поздно, ну, может, он закрутился и не смог вовремя ответить, а потом посчитал, что на дворе уже ночь и я сплю, но он такой чувствительный, внимательный к мелочам, что я что-то во все это не верю…
После вчерашнего объянения  с профессором, очнувшись сегодня утром в своей мастерской на диване, я решила  больше не обострять со стариком отношений, а смысл? 
Пусть, пусть профессор спишет мое поведение на очередной “заскок”, ведь так для всех только лучше будет!
У Платона семья, вот и у меня тоже – семья…
Ведь ничего конкретного Платон никогда: ни словом, ни намеком мне не предлагал…
Знаю – не может.
Да и я не могу.
То,что мы оба переживаем – это одно, а что я могу, ну так, для начала, сама ему предложить, если в порядке бреда представить себе наше совместное житье-бытье?
Вот именно, такой же (рано или поздно!) неизбежный быт, как у всех,  плюс кучу комплексов вдобавок  к имеющимся у меня и у него. 
Я не хочу с ним жить.
Я хочу с ним летать… даже, если мы разобьемся!
За это будет не жалко.
И эта мысль давно уже спит и просыпается со мной каждое утро, эта мысль, она даже старше меня самой.
Раньше, пока мы кружили с ним вокруг да около в ритуальном танце, у меня просто срабатывал инстинкт самосохранения, а теперь я и этого лишилась, я вообще лишилась всех защит, но я больше не боюсь!
Теперь же мне только что и остается притаиться в привычной для всех “форме”, но то, что теперь, таким простым и ясным живет внутри меня, то вызовет пожар неотвратимо!
И он никого не пощадит.
И это не предположение, это данность, которую мы с Платоном несли в этот мир задолго до своего нынешнего воплощения в нем.
Он мне вчера не ответил, ну что ж… значит, были на то причины.
А я и не буду с ним ничего выяснять, а зачем?
В интернете “гуляют” кучи пособий, как правильно выстраивать отношения с мужчиной, чего можно, а чего нельзя допускать, и все это пишется, читается и приминяется с одной единственной целью: чтоб поскорее, да поплотнее затянуть на кобеле ошейник.
И вот, какой парадокс я обнаружила, пробегая вскользь по этим опусам: даже не зная тех правил, я действовала по отношению к профессору почти на сто процентов так, как там написано!
И вот он, итог: посеешь расчет – пожнешь манипуляцию, допустишь фальшь – будешь вечно жить в театре.   
Платон, мне не нужен для тебя ошейник, мне нужна твоя любовь!
Да, не дающая мне ничего, кроме самой любви!

Заслышав мои, почти виноватые шаги, профессор мигом оторвал очки от газеты.
          - Ты куда?
      Наверное, сегодня  утром у него операций не было, а консультации от всегда назначал на вторую половину дня.
- Как куда? Занятия у меня. В группе йогов.
- А…
И вместо ответа, как будто что-то нехорошее дунуло мне в спину, как умер кто за стенкой… да, показалось, наверное, мнительная я стала совсем.
И, после долгой паузы:
- Когда вернешься?
Сегодня я что-то совсем была не расположена к пин-понгу с профессором, а потому, “Лиса, прячь глаза и не оборачивайся!”.
          Я прошмыгнула быстренько мимо стола, и  - вон из           гостиной!
        И только уже из коридора выкрикнула:
       - К вечеру!
       -А поконкретней?
       -А у нас на вечер разве что-то запланировано?
       Ответа не последовало.
       Я, чуть повысив голос, повторила вопрос.
- Я не глухой, не кричи.
- Так что, дорогой, я не поняла?
- Ничего. Я просто хочу знать, когда ты вернешься.

На миг мне стало дико жаль его…
Его-то во всем этом нет, и я далеко не уверена, что он вообще знает, что это такое!
Хотя, откуда мне знать наверняка?
 Я  ж и не знаю про него почти ничего, ему почти пятьдесят воcемь лет и пятьдесят шесть из  них он как-то обходился без меня. Вон, сказал же вчера , что даже любил кого-то…
 -Буду к восьми.
 -Хорошо.
Но в этом “хорошо” было совсем нехорошо.
- Ну, ладно, пока!


                                                ***
                                                   

 Платон шел мне навстречу, его губы упрямо силились сдержать  улыбку, но со мной этот номер у него всегда не очень хорошо получался. Почти всегда, когда в первые секунды нашей встречи я  говорила любое слово,  его губы счастливо, как по команде,  расползались на пол-лица.
А с ними, с теми, кто остался в клубе за его спиной… им он и должен был улыбаться, работа обязывала, но то была совсем другая улыбка. Когда-то, в самом начале, она предназначалась в числе прочих и мне, хотя и тогда, (я ведь точно помню, да!), в нее уже и тогда закралось какое-то сомнение!
Так магнит безошибочно ищет в ворохе разбросанных по столу вещей ту самую, свою иголку, а поймав, все еще не верит, что нашел.
Вот ведь сущность человека: нет счастья – плохо, приходит счастье – и  мы боимся: заслужили ли,  да что теперь с ним делать…
 Платон  одевался и стильно и модно, но так, как будто ему до сих пор лет двадцать. Удобные яркие кеды “Конверс”, простроченные белыми нитками джинсы “Тру релиджн”, чуть растянутая майка, сверху потертая, с большим сроком давности, джинсовка “Леви страус”.
Ботинки, часы, автомобили…
Наверное, как и любой мужик, он тоже этого хочет, но он не живет этим, он умеет жить и без этого. 
И тут я поняла, что же в нем все-таки было такого исключительного.
Он был реальный.
Те, о ком я грезила когда-то, все они почти и не были со мной по-настоящему, зато замыкали меня в кольцо постоянно ожидаемых мною телефонных звонков, обещаниями сходить в самый вкусный ресторан, красивыми байками о море ландышей в постель, каратниками в уши, покорением Эвереста, прыжками с парашютом, многозначительными фразами порешать все мои проблемы, откровенными мужскими намеками о том, что “вот он здесь, самый лучший секс в моей жизни…”
И… и почти ничего из всего этого я так и не получала на самом деле.
Тикали часики, менялись времена года, я избавилась от толпы в метро и пересела в тот проклятый джип (купленный в кредит на свои кровные деньги!), я “вымутила” себе на работе пару колечек с каратниками, иногда ходила с мужчинами в самые лучшие рестораны Москвы и все ждала, ждала…
Что кто-то хочет меня чуть больше, чем на самом деле, что кто-то возьмет да и даст мне неожиданно то, что вбивают нам, девушкам, в головы в высокобюджетных и лживых фильмах, что почувствуют и вдруг позвонят, когда мне и в самом деле плохо, что будет у меня в день рожденья море роз за дверью от того, от самого….
 Да, что-то было, что-то где-то рядом, но, в основном, я увлекалась не живым человеком с банальным запахом пота после близости и не всегда красивыми ботинками в коридоре, я увлекалась своим представлением об этих отношениях, тех, которые идеализировала на старте.
Страсть, драма…
Да, я все грезила этими словами, все искала их, но никогда не находила, потому что эти вещи нельзя  искусственно  придумать, их можно прожить только тогда, когда положено.
А Платон…
Платон и не был героем.
Он просто слушал меня, слушая не только, как я говорю, но и что я говорю, он открывал передо мной дверь, потому что она тяжелая, а я хрупкая и почти всегда на каблуках, он гладил мою голову, чтобы мне стало чуть легче , а в ту ночь, на море, он был со мной оттого, что по-другому и быть не могло, оттого, что он, всегда немного рассеянный, витающий где-то, украдкой шмыгающий носом, и не толкающий никого локтями вокруг, знал о жизни и о нас с ним возможно то, чего я и сама не знаю до сих пор.
Парень из соседнего подъезда…
Эх, жили б мы с тобой тогда в одном районе, ведь все могло бы сложиться иначе, но… значит, так оно и должно было быть!
 Может, встретились бы мы тогда, не разглядели бы, не оценили бы, не смогли бы не потому, что чужие, а потому, что тогда бы мы не и знали – не ведали, до какой степени  родные!
- Лиса…
- Платон…

Здесь – нельзя.
Сейчас же рабочий день, эти, “мои”, крутятся подле своих машин на парковке клуба, приезжая и отъезжая, а те, “его”, могут в любой момент выйти покурить.
Но что они мне?
Да кто они  мне все , в конце-то концов?!
- Платон! – я, не в силах больше сдерживать того, что меня переполняло, кинулась ему на шею.
Он высокий, я не очень, он в кедах, а я теперь – тоже, они украли у меня тринадцать сантиметров роста, зато дали мне несопостовимо больше –  свободу!
- Платон…
Он поцеловал меня в макушку.
- Я ушел из клуба.
- Что?!
- Уволился, говорю, только что, - повторил он моей макушке.
Я отлипла от него.
Господи, почему?! Почему я приношу всем одни несчастья?! Профессор!
Это он что-то сделал!
Я знала, что он - жестокий, но не думала, что подлый.
- Сука…
- Что?
- Сука, говорю… Я не хотела тебя расстраивать, но он, как ты понимаешь, все уже знает, благодетель мой…
- Ты о ком?
- О ком…о профессоре.
- А… да, я его видел на днях.
- Где это - на днях?!
Внутри у меня мигом похолодело.
- В своем подъезде. Лиса, только успокойся сейчас, я принял это решение еще там, на Кипре, твой профессор тут не при чем, - Платон грустно улыбался, - он просто чуть подтолкнул то, что и так должно было произойти!
- Он что, заставил тебя это сделать?!
- Нет. Нет, конечно. Мы просто немного поговорили. Но…это личное, мужское, и останется между ним и мной, забей…

И вот опять этот мерзкий ком в горле.
          Ну вот она, выпрыгнула из-за угла расплата!

 “А ты как хотела? Дура набитая, как ты хотела?! Ты даже не защитила его, сама все слила, а ведь могла бы и гораздо проще сделать, наступила бы на горло своему на фиг никому не нужному чувству собственного достоинства, приласкала бы старика по приезду, может, и не вышло бы так… о, господи!”.
- А сегодня он здесь был? – от стыда я не могла смотреть Платону в глаза и уцепилась взглядом за какую-то трещину асфальта, как будто бы там, под ней, скрывалось какое-то  решение.
- Не знаю, я пришел к открытию и был здесь все это время, формальности все эти с менеджером оформлял, его не видел… а что, разве он должен был здесь быть?
- Не знаю. Не-знаю.
- Лиса! – он обеими руками обнял мою голову и приподнял ее наверх, притянул к себе, - скажи, что? Что ты опять накрутила там у себя в голове?
Может, мне это только казалось, но выглядел  он на удивление спокойным.
- Вчера он сказал мне, что “прикроет эту лавочку”, в смысле, сделает так, что вскоре, я больше в клуб ходить не буду,  сама, мол, не захочу, ну вот, видимо и сделал что-то…
Платон взял и вжал мою голову себе в грудь, совсем так, как тогда, на ферме.
Времени нет, ничего нет, есть только вот это, его и моя энергия, и когда они соединяются воедино, да пусть хоть действительно у них там атомная война начнется, только бы вот так, только бы ничего больше не знать, совсем…
- Его не было в клубе, - гулко отдалось у меня в ушах, - перестань, не уходи в свой кокон, я прошу тебя, постой пока вот так…
Но тут что-то вмешалось извне.
Да, машина мимо проехала.
          Я стояла к клубу лицом, и краем глаза мне сейчас было видно нашу парковку.
  Из  “ролс-ройса”, с заднего пассажирского сиденья, вылезла дочка Вероники Андреевны.
Гребаная семейка!
 Она у нас студентка, но с водителем уже ездит, куда там…
Ну чего, давай, для кучи, обернись что-ли сейчас, рассмотри внимательно, что тут происходит!
 Девушка, замешкавшись со своей длиннющей кремовой юбкой, которую боялась испачкать о дверь до неприличия чистой для московских  дорог машины, заметила нас не сразу.
Прошла вперед пару шагов, а потом, почувствовав взгляд в спину, вдруг резко обернулась ,и, игриво замотав шикарной спортивной сумкой, бросилась прямо к нам.
- Платон! Алиса! Я вас даже не узнала сначала, смотрю – вы, не вы?
Кристина была очень красивой девушкой.
Эх, тяжело тебе, наверное, жить с такой мамашей, которая молодость никому простить не может! 
- Привет! – сдержанно бросил Платон.
Я промолчала.
- Ребят, вы чего, как не родные, случилось чего? – Кристина подошла к нам вплотную и широко улыбнулась.
Тут что-то не так…
 Я выпрямилась и отошла от Платона на шаг, вперилась в ее лицо.
Но она продолжала, переводя попеременно взгляд с меня на Платона, улыбаться.
Милая девушка, искренняя улыбка. 
Чего это я?!
С чего бы мне в ней врага сейчас искать?  Ну, мамашка, да… Но дочь за мать не в ответе. А может, она, дурочка наивная, даже и не знает ничего. 
А она, похоже, и не знает.
Нет у нее еще ни опыта, ни обид на жизнь в ее неполные-то двадцать, чтоб вот так, с ходу, не поведя бровью лицемерничать. Кристина нам просто улыбалась и все.
Просто потому, что весна пришла, просто потому что она молода, красива, успешна в учебе, желанна мужчинам, просто потому, что она встретила старых знакомых с которыми ей нечего делить!
И я вдруг сама засмеялась.
Я вдруг увидела это все глазами Кристины, так, как будто бы она могла знать абсолютно все, что с нами произошло. А что произошло?
Мы еще молоды, мы здоровы, мы живем в столице, мы поели сегодня утром и можем себе позволить поесть и вечером, у Платона есть сын, а мне вроде никто и не говорил, что у меня детей не будет.
А еще мы храним тайну, а за такой тайной иные всю жизнь гоняются, но не догоняют.
Да что, собственно говоря, такого страшного случилось?! Платон лишился работы – это плохо.
 Я со дня на день лишусь профессора – это плохо?
Да нет же, нет, это …
А еще пока и сама не знаю, как к этому относится, но это не катастрофа, нет.
Это не конец, а начало.
Вот только с Евой  все как-то неприятно получилось.
Я не к тому, что если я лишусь профессора, она не станет мне снова помогать.
 Я давно не ребенок.
 И так -  низкий поклон ей за все, что она для меня сделала.
Скверно мне сейчас потому, что я всю жизнь была уверена в том, что она меня понимает чуть больше, чем оказалось на самом деле.
Я потеряла в ее лице подругу – это плохо, да…
У меня есть своя квартира и тысяч сто пятьдесят на книжке, это позволит мне как-то прожить, пока я не придумаю, что дальше делать.
В конце концов пожилых обеспеченных мужиков в столице не так уж и мало, а с моим “товарным” видом это не так уж и сложно…
“Ну-ка, прочь, прочь эти мысли!
Весна вокруг, ты только посмотри!
Когда ты думаешь так, ты предаешь  и себя и Платона.”

- Кристина, дорогая, я очень рада тебя видеть!
Я  обняла девушку за шею и поцеловала в щеку, и не так, как делала это все то время, пока мы встречались в клубе, а от души, с благодарностью за то, что она своим случайным появлением помогла мне вдруг осмыслить совершенно простые вещи.
- Ребят, у вас все хорошо?
- Ну, как сказать…
- У нас все отлично, - Платон чуть приобнял красавицу за талию. 
А я и не ревную, красавиц много, я – одна.

- А чего вы такие, как будто замыслили чего? – Кристинины длиннющие, тщательно прокрашенные ресницы захлопали вверх-вниз, как ласточки весенние.
Ха…весна, весна!
- Да нет, Алиса, просто на работу скоро выходит, вот, стоим, обсуждаем, - он лукаво посмотрел на меня: “Не ожидала?”.
- Что?!  - воскликнула я.
- Да?-  Кристинино лицо тоже выразило непотдельное удивелние, - как здорово, а куда?
- Я… я не знаю, - ответа у меня, само собой, не было.
Вот это номер!
- Ну, она не знает, я знаю, - Платон, даже не давая мне опомниться, ловко вытаскивал, словно ярмарочный фокусник из ящичка, запрятанные в него лоскутки.
- Прикольно… Ладно, побегу я…чудные вы какие-то, - и удивленно улыбаясь, вдруг бросила напоследок, - Счастья вам!
- И тебе!
Ее тонкая  шейка, несущая юную, безмятежную голову, с уложенными в высокую прическу завитушками волос, скрылась от нас за  дверью клуба.
 Еще с утра он был наш общий: и ее, и мой и Платона, а теперь, выходит, что нет, не чужой, а просто клуб и все.
- Ты куда сейчас?
- А ты?
- Ну, если тебя не смутит компания безработного пьяницы с запущенным бронхитом, то предлагаю пойти куда-нибудь погулять! Заодно и расскажу все!
   

                                               51

 Мы припарковались в переулке рядом с Большой Ордынкой.
 За рулем была Лиса, а свою машину я решил оставить на парковке клуба.
В моем кармане  была только тысяча рублей.
Расчет на теперь уже бывшей работе должны будут произвести только в течение двух недель, а с предыдущей запрплаты дома, у Ники, осталось только какое-то минимальное количество денег на еду.
Ни разу в жизни мне так и не удалось ничего накопить! Если уж очень хотелось чего-нибудь, а денег не было, то тогда я брал в долг.
 А после свадьбы я отдавал большую часть денег жене, зная, что она распорядиться ими более рационально.
 А я же с рождения иррациональный.
 Обе наши машины были куплены в кредит, но вот эти тонкости, сколько и куда перечислять денег раз в месяц, были на Нике, окажись эти деньги у меня, я бы и тут умудрился просрочить платеж или потратить их по-другому назначению.
Про то, где я взял первый взнос на свой автомобиль, я даже вспоминать не хочу…Вероника Андреевна.
Я обмолвился, она заставила.
Да нет. Не заставила. На тот момент я подсознательно именно этого и хотел – приобрести себе собственное новое авто, но кто ж знал, что эта безпроцентная ссуда без оговоренного срока возврата,  протянутая рукой обладальницей сладкого шепелявого голоса, так дорого мне обойдется.
Мне шел четвертый десяток, а я оставался полным раздолбаем, до сих пор не способным, при достаточно неплохой  (теперь уже в прошлом!) зарплате пригласить девушку в дорогой ресторан.
Я посмотрел на Лису, она шла рядом со мной, щурилась на солнышко и, как школьница, размахивала своей  дорогущей сумочкой. Была бы на ее месте любая другая, я уже давно бы испытал сто один комплекс: “как выйти из положения?, куда вести девушку с та-а-акой сумочкой, если все, что у меня есть, это жалкая тысяча рублей?”. 
Но только ни с ней!
Эта девушка не даст мне выглядеть бледно.
Нужно только  сразу сказать ей правду.
- Лиса, у нас есть целая тысяча рублей… Что будем делать?
Любая другая на ее месте, будь она не совсем сука, сказала бы мне, что ерунда, деньги, мол, есть у нее - но только не она. Она не станет  меня сейчас унижать, хоть я, наверное, своим образом жизни, давно это заслужил.
- Отлично! Давай погуляем, пока не надоест, а потом кофе где-нибудь выпьем…
- Угу. Ты кушать не хочешь?
- Хочу. И если не съем кусочка два чего-либо, тогда мне придется съести твои уши.
- Шуточки у тебя, однако, - я тут же представил себе, как я  лежу на полу, а она взгромоздилась  на меня сверху и нежно  кусает мои уши.
И я почувствовал себя самый счастливым человеком на земле!
Пускай чудит, как хочет, только бы ей никто сейчас не позвонил, не заставил думать о чем-то другом, только бы она не исчезла, только бы держать, как можно дольше, вот, как сейчас, ее руку!
 Мне и говорить с ней нет особой нужды.
 Нет, не потому, что не о чем, а потому что и так хорошо. Сказочно хорошо, еще лучше, чем было на море, ведь тогда мы знали, но молчали, а теперь мы и знаем и говорим!

Глупцы, не знающие о нашей тайне, шли мимо, но и их наступивший апрель, кричащий, нахальный, задирающий подола женских юбок, заставлял невольно улыбаться себе и всему вокруг. 
Апрель, да! Самый лучший месяц года.
Когда меня, молодого и пьяного, собьет где-нибудь машина или я, старый и дряхлый, с кучей трубочек изо всех щелей, буду отходить в другое измерение, я тебя буду вспоминать, апрель, и ее -  в тебе…
Еще вчера люди, как в мешке, сидели в какой-то сонной дреме, ах давление, ах дистония, а какой сериал  сегодня по первому, а сегодня он, солнечный, радостный, будоражающий, воткнулся в нас и взорвал все миллиардами светлых брызг, и сделал нас еще красивее и счастливей!
Нас ждет долгая и удивительная жизнь, вот в эти, конкретно в эти секунды, я в этом даже не сомневался!
И если даже не здесь, то где-то…
Это – точно!

- Я так до сих пор и не знаю, как ты относишься к “Макдоналдс”.
Мы приближались к этому уникальному, стирающему все социальные неравенства заведению.
А конкретно в этом  даже летняя веранда со столиками имелась, можно и на улице сесть, чтобы потом покурить, ведь тепло-то как уже!
- Ой, хорошо отношусь, я прямо вот сейчас тоже про него подумала, пойдем?
- Отлично!
Мне бы сейчас впору рыдать и волосы на себе рвать, закончилась моя стабильность, теперь даже не знаю, на что семью кормить и что там будет завтра…
Но вместо этого я, как первокурсник, потдавшись внезапному порыву, схватил Лису на руки и аккуратно, чтобы не помять платье на моей солнечной королеве, понес ее ко входу.
 
                                                  ***

Она никогда не узнает, что произошло вчера.
А я и не буду лгать, я просто не скажу ей всю правду.
Аркадий, чье фото в журнале попалось мне (и ведь совсем не случайно!) на глаза за несколько секунд до нападения на кипрский автобус, снова возник в моей жизни.
Но теперь  уже не скользким демоном, а смертельно больным человеком.
Он внезапно перестал мне писать, но вдруг на днях позвонил и будничным тоном сообщив, что у него рак мозга в последней стадии, попросил навесить его.
Это известие меня, конечно, потрясло, но совсем не так, как могло бы, случись это все это какие-нибудь несколько месяцев назад!
Мне стало искренне жаль его, как было бы жаль абсолютно любого, не совсем чужого мне человека.
Но вот этот черный мистицизм, ореолом которого он был окружен в моем сознании, теперь его больше не было.
И я понял – почему.
Просто я перестал бояться.
Я ведь не его боялся все это время, я боялся только собственной темной стороны и упорно не хотел признавать правду, долго оправдывая свое безволие и иннерцию наличием в моей жизни эдакого демона-манипулятора.
Поднимаясь вчера по лестнице в палату к Аркадию я честно признался себе: да, это именно я имел отношения с этим человеком, именно я спал с ним , именно я позволял ему выворачивать наизнанку свое неискушенное нутро, я робел перед его умом и интеллектом, а потом я  бегал от него , как трусливый заяц, и еще очень боялся того, что благодаря его острому языку моя репутация навсегда останется “подмоченной”.
Но если посмотреть на все это со светлой стороны улицы, то можно увидеть, что именно он, Аркадий, ощутимо раздвинул для меня границы мира, он помог мне отыскать среди фальши и плагиата действительно хорошую музыку, он привил мне стиль  в одежде и манерах, он научил меня если и не читать запоем, то хотя бы интересоваться книгами.
Благодаря ему я имел возможность лично познакомиться с известными артистами и певцами, посмотреть какие они на самом деле и чем они дышат, что пьют, едят, трахают, и чем забиты  их “небесные” головы.
Вот это я и оставлю на страницах своей памяти!
Именно эти, наполненные моим сердебиением, воспоминания.
А все остальное – да, было…но улетело и давно отжило.

Аркадий сильно изменился внешне.
Скорей всего, то фото в  журнал, он предоставил достаточно старое, а может – редактора его так удачно “отфотошопили”.
Лицо его заметно похудело, под глазами еще более, чем раньше, обозначились мешки с глубокими синими тенями, но особенно изменился его взгляд.
Нет…Он не стал  жалким взглядом сломленного человека, но в нем появилось то, чего я никогда не наблюдал за ним раньше.
Это было смирение.
Так, дикая собака поначалу смотрит куда-то вдаль, точно зная, что там, на свободе, ей будет  лучше , она понимает, что вынуждена терпеть пинки и ласки хозяев за тепло и жратву, но потом, день за днем, надежда на свободу  уступает место привычке, и вот уже в  глазах гаснет огонь непокорности, оставляя лишь усталость и смирение.
Мы вышли на лестичную клетку.
Я закурил, Аркадий отказался.
Он исповедался мне абсолютно спокойным, даже каким-то отстраненным  голосом…
Все произошло очень быстро.
С полгода назад у него появились регулярные головные боли.
Первое время он продолжал вести привычный образ жизни, спасаясь  горстями обезболивающих, но потом и они перестали помогать.
Под нажимом партнеров по бизнесу пошел обследоваться, и после компьютерной томографии усышал страшный приговор.
Врачи прямо не говорили, но сам он утверждал – ему осталось не больше пары месяцев.
Возможность лечения за границей он отрицал категорически!
Просто из принципа.
“Платоша, мне же не для кого жить. Да если честно -  мне давно уже и неинтересно. “
Я не стал ничего ему лгать в ответ, я просто не смог.

Теперь, насквозь пропитанный стремительно разрушающей его болезнью,  этот человек не врал мне и не врал себе, вот в этих двух простых предложениях, он был  сейчас честен , как никогда!
А я просто не имею права вмешиваться в то, что давно уже не мое.
Да и не было никогда это моим, ни на сколько…
Я сглотнул, долго молчал, потом спросил, а что с его бизнесом.
Он ответил, что гей-клуб они вынуждены были прикрыть, но оставили два других заведения, которые в последнее время  стали приносить неплохую прибыль, но проблема в том, что ребятам теперь очень не хватает хорошего пиар-менеджера, функции которого, в том числе, выполнял все это время Аркадий.
Я спросил, какого именно человека они ищут, смутно подозревая, что, возможно, именно в этом и была истинная причина его внезапного желания меня увидеть, в ответ он будничным, деловым тоном расписал возможную кандидатуру. И явно не мою!
Человек этот должен быть смелым, наглым, упертым, иметь положительный опыт в подобной работе и, конечно, остро нуждаться в деньгах!
 И  я подумал не про себя (ведь кроме “нуждаться в деньгах” я не соответствовал ни одному критерию), я подумал про Алису.
Она дерзкая, она умеет и очаровывать и ставить на место, она не так уж и давно сделала себе неплохую карьеру в хорошей компании, и, самое главное, для нее работа – это прекрасная возможность освободиться от того, что вот уже долгое время прессует ее, загоняя в клетку!
И я, без экивоков, так прямо и сообщил Аркадию, что сам точно не потяну, поскольку напрочь лишен какой-либо деловой хватки, но у меня есть на примете шикарная девушка, которая почти на сто процентов подойдет на это место.
- Любовница? – в лоб спросил Аркадий.
В его взгляде на долю секунды даже мелькнул непотдельный интерес!
- Не совсем…
- То есть ты ее “того”, но только не тем местом, что ли?! Понятно, милый, все та же старая песня… Платоша, знаешь, в чем твоя проблема? Ты определить себя до сих пор в жизни не можешь. И дело даже не в том, что ты и с“нашими” и “вашими”…Ты же не гей, и никогда им и не был, и мне это было понятно с самого начала. Ты в принципе, ни в чем до конца определиться не можешь! Нельзя быть немножко мужем, немножко отцом, для остроты ощущений иногда спать с мужиками, позиционировать себя творческой личностью, стремиться хорошо кушать и жить красиво и при этом еще не пачкать о грязь руки. Не бывает так, понимаешь?!
Я и баловал тебя, и жалел  по -своему, серебряный ты мой мальчик… Но все же, я все это время надеялся на то, что хоть чему-то смогу тебя научить! Хотя бы на собственном примере… Да, да, только не говори ничего, ты прав – мой пример, конечно, не самый лучший! Но тем не менее, я прошел, до конца, без остатка, как было отмерено, так и прошел,  путь мужчины. Я всегда точно знал, чего хочу, зачем мне это и как этого достичь, и  все  это я получал от жизни! Физиология – это всего лишь форма, но суть моя от этого не менялась. А твои проблемы совсем не от того , что ты когда-то не в ту постель попал, а в том, что уже оказашись там, ты и тогда точно не знал, зачем тебе это, и тебе ли вообще это надо! Понимаешь разницу?!

Первым моим порывом было тут же начать сопротивляться не потому, что я был в корне с этим не согласен, а вот просто так , из бараньего ребячьего принципа!
Но я не стал этого делать.
Я понимал, что он, по сути – прав и что прежний костюмчик мне да-а-авно уже мал...
И еще я понимал, что сейчас я, возможно, видел  Аркадия в последний раз.
Я подумал и ответил:
- Начинаю…особенно в последнее время. Но, знаешь, она – такая же. Неопределенная. Но она лучше меня, честнее и смелее.
- Ну, раз ты за нее хлопочешь, раз ей нужна работа, я так понимаю, она не гламурная старая фифа, которая пригрела тебя под свое одеяло?
Он все-таки не смог сдержаться и усмехнулся.
- Да нет, конечно! Она еще молодая, хорошая и ей очень нужна нормальная работа.
Аркадий пожал плечами, отвернулся к окну и замолчал.
Мы постояли еще на лестничном пролете, я прикурил вторую сигарету.
За окно, на карниз, села жирная ворона. Эта наглая тварь где-то сумела раздобыть кусочек то ли хлеба, то ли сыра и теперь, зажав его в своем отвратительном клюве, судя по всему, кумекала, как бы его втихаря сожрать.
Она привлекла внимание Аркадия и он начал внимательно ее рассматривать.
А я рассматривал Аркадия.
Он о чем-то задумался, и в этот момент его болезнь, как будто еще острее обозначилась, делая все черты его, когда-то красивого лица,  уставшими и изможденными.
Чем-то неуловимым он сейчас мне напомнил Лисиного профессора, воозможно, вот этой тоскливой опустошенностью…
Хотя нет, тот  - все еще холеный, собранный, хоть и расстерянный был тогда, да нет, наверное, все дело в лестничной клетке…
Внезапно я понял, что этот человек, стоящий  сейчас напротив меня около больничного окна с облупившейся краской и консервной банкой для окурков, прикрученной проволкой к ржавой трубе, навсегда останется в моей памяти именно в этом скоротечном моменте. Циничный сатир с блестящим умом и большим кругозором, человек, спящий по три часа в сутки и ловко совмещающий бизнес и личные удовольствия, меланхоличный и взрывной одновременно, его портрет, во многом дорисованный моим собственным воображением, в какие-то секунды окончательно расстрескался по швам, оставляя мне лишь прошлый пепел от окурков его сигарилл, да морщины на его нынешнем лице.
И тут мне пришла в голову совсем не гуманная мысль.
Да, оба этих человека, и Аркадий и Лисин профессор, на каком-то этапе нашего жизненного пути что-то делали для нас, но делали не бесскорыстно, вбирая в себя по каплям  нашу молодость и наивность, а теперь вот настало и наше время!
Время жить, время действовать!
И для этого всего лишь необходимо сбросить с себя эту тяжесть.
Потому что, это, во многом, это и не была наша собственная тяжесть, а , скорее, была их разочарованность от жизни, которую они, чтобы продолжать питать себя, пытались частично перекинуть и на наши плечи.
Аркадий, словно подсмотрев в мои мысли, оторвался от созерцания вороны и вдруг спросил, кивнув в сторону птицы:
- Как думаешь, моя душа заслужила хотя бы такой будущей оболочки?
-Да нет, ну что ты…В смысле, тебя ждет гораздо лучшая участь, - я попытался  засмеяться, но  получилось это как-то совсем уж вяло и вымученно.
- А с чего ты так решил-то?
Его взгляд поблуждал по разъеденному временем и никотином потолку, а затем снова вернулся  ко мне:
- Ты не юли, только, Платоша. Знаешь, ты был для меня самым плохим любовником и самым хорошим человеком, - вдруг, почти скороговоркой, выпалил он.
Я расстерялся и сумел только выдавить из себя:
- Прости.
- За что?
- Ну, за то, что не имел смелости поговорить с тобой тогда… и все это время. Я действительно ведь только сейчас начинаю понимать, что я, кто я и для чего я здесь.
- Понятно... Зацепила тебя эта девка.
Он вздохнул, но усмешки не последовало.
- Ты семью-то хоть не бросишь?
- Да нет, конечно. Об этом даже речи не идет!
- Ну, это ты правильно. Я вот, знаешь, сейчас даже спокоен от того, что в свое время, как некоторые из нашей масти, не наплодил детей. И мне даже чуть легче от этого сейчас… А был бы ребенок, пришлось бы всю жизнь во лжи барахтаться. Объяснять ему что-то, выкручиваться.
А нечего тут объснять, судьба у меня такая.
- Угу.
Я отвел взгляд.
- Да расслабься, ты, я же сказал –не твоя это тема! И даже не пытайся больше. И, знаешь, прости меня и ты, за то, что я так методично пытался тебя поломать.

Мы наскоро, безо всяких эмоций обнялись, и я, усилием воли, заставив себя только что не бежать  бегом, поспешил на свежий воздух . 

Мы все в этом мире связаны.
Простых совпадений не бывает.
          Иногда случаются странные вещи, вытекающие из силы   нашей  мысли.
Ворона и пепел с сигареты, я и товарищ по несчастью Аркадия, сосед, прервавший наш гнетущий, для обоих  диалог, и  сообщивший, что скоро обход и лучше бы больному вернуться в палату. 
Но, зато теперь у  меня появилась  возможность реально помочь Алисе!

Вот так, вчера, я  неожиданно и нашел для нее совсем неплохой вариант, с которого можно начать реально менять жизнь.
А сегодня, сообщив ей эту новость между гамбургером и чикен-макнагетс, я имел несказанное удовольствие наблюдать, как сначала расширились от  удивления, а потом  заискрились надеждой и радостью ее зеленые глаза.
Короче, она не отказалась!


                                                                52


      Николай Николаевич снял очки, достал из футляра другие,  и принялся тщательно  прилаживать душки к ушам с таким видом, как будто именно в этих очках будет  легче воспринять то, что он сейчас  должен будет услышать от меня.

- Ну, мы никогда не затрагивали с тобой эту тему, да… Но у тебя ведь раньше тоже были мужчины и что, ты хочешь сказать, что каждый раз так переживала очередной роман?
- Нет. Никогда. Это не роман, по-крайней мере в том смысле, который ты в это вкладываешь…
- Лиса, это все возраст. Сейчас у тебя такой возраст, если бы я только мог,  если бы я только знал как….я бы поменял тебе и биологический возраст, но я и в самом деле не бог… Я все это время пытался тебя хоть как-то понять , но, то что ты делаешь, как ты себя ведешь, это похоже на одержимость какую-то, на тяжелую болезнь! Я понимаю все, я же знаю все с самого начала! Ты, девочка моя, пережила такое… И она просто дремала в тебе, с тех пор, эта болезнь, но всему нужен выход и твое отношение к этому человеку, это просто выход того бессознательного, что ты прятала в себя все это время, после аварии…Твоя психика дала сбой и вот эта тяга с самоуничтожению, связанная с тем чувством вины, от которого ты так и не можешь до конца избавиться, все это  вылилось в нездоровое увлечение этим  абсолютно пустым человеком! И даже не пытайся меня переубедить, я точно знаю, это – так!
- А возраст здесь причем? Вы, профессор, что-то больше меня путаетесь в моих проблемах!
- И возраст, и это все наслоилось, вот так чудовищно взяло и наслоилось…
- Нет. Я  не после аварии…я все свою жизнь это прятала, и от себя - в первую очередь! И болезнь моя имеет название. Это – любовь. Не страсть, такое бывало когда-то и с кем-то, не интерес к ситуации, и так бывало, и, кстати, чаще всего, не благодарность, как к тебе, а самое настоящее чувсто, как кристальный родник…
- Боже! Ну, хоть не употребляй  таких сравнений! Это уже и в самом деле на плохо скроенную мелодраму смахивает, да и главные герои в ней очень, очень сомнительные!
- Хочешь оскорблять – оскорбляй меня! Мне, в общем, пофигу, а я его, будь любезен, не трожь! 
- Извини, - он издевательски хмыкнул в сторону.
- Угу, ничего… А на плохо скроенную драму больше похожи наши с тобой отношения! Всегда! С самого начала!

Ну что ж, я пошла резать его его же скальпелем.
После этих моих слов профессор мигом сморщился так, как будто ему и в самом деле всадили в живот острый предмет.
Да, жестоко, но сколько же, в самом деле, можно резать меня!
- Лиса! Он больной человек, по всем пунктам, больной! Может, жалость в тебе вдруг проснулась к людям, может, твое чувство на каком-то, не ведомом мне доселе милосердии зиждется, ну, знаешь, как начинают люди детей-инвалидов усыновлять, а он – инвалид , инвалид и  души и тела…я не знаю… я даже не понимаю, на что ты надеешься… Я же тебе уже говорил: они не возващаются оттуда, и отношения с тобой, для него это просто игра, затеянная для того, чтобы хоть немного раскрасить свою поганую жизнь! То же самое и с Вероникой Андреевной было, да ты ведь и без меня это знаешь, открой же, наконец, глаза! Он не может тебя любить как нормальный мужчина, это не возможно, не-воз-можно! – уже выкрикивая все это, профессор привстал, и брызги его слюны пролетели через стол и упали мне на  халат…фу.
- Я была счастлива рядом с ним, не сколько-то времени, а каждую минуту…Всю свою жизнь  я даже не знала, что это такое! А то, что с ним произошло, тебя это вообще не касается! Он всегда был и остается нормальным мужчиной, да что ты понимаешь во всем этом, старый ты сноб!
Но вместо ответного удара мне, профессор отчего-то в секунду сбросил темп и устало плюхнулся обратно на стул. За сердце, правда, хвататься пока не стал….

- Боже ж мой! В какой же дреме ты живешь! Мне всегда было тебя искренне жаль, девочка ты моя, убогенькая, а сейчас особенно, так, как никогда…
Вон оно как, качает его из крайности в крайность.
Жаль ему меня.
Да мне тоже, в общем и целом, его очень, очень жаль.
Ну что же сделаешь, я должна бороться за свое право иметь то, чего у меня никогда не было, за то, что поселил во мне Платон и даже, пускай, на этом все оборвется и ничего уже не будет в будущем, (а кто ж это знает наверняка?!), но я никому больше не позволю размешать все это с вашим вчерашним каре из ягненка, с пустыми холодными объятьями, с грудами таблеток на пахнущих полиролью прикроватных тумобчках, позволяющих хоть как-то протянуть еще один такой же, с пробками и злобой, день, с  вашим снобизмом, пофигизмом, алчностью, с тем, что ежедневно что-то  воруя у других, вы обкрадываете, прежде всего самих себя!
- Лиса, хорошо… Я очень устал. Пускай твой гомик оплатит мне все твои операции задним числом.  Да, а как ты думала, я для него, тебя лепил, что ли?! Нет! Пускай рассчитается со мной, а я предоставлю вам, само собой, очень хорошую скидку, и ты – свободна!
Кстати, не удивляйся, если Ева перестанет с тобой нормально контактировать. Чтобы вернуть тебя к жизни, мы шли на жертвы со своей стороны, в том числе и на материальные.  Но хочешь падать – лети одна, мы слишком много в тебя вложили и души и средств,
 сучка ты глупая, да… А вообще, у вас это семейное: непорядочность и нечистоплотность в отношениях. Я зарекся тебе об этом говорить, но сейчас, все же, скажу…
Твой отец как-то продул мне в преферанс приличную сумму денег. И все кормил меня обещаниями, что отдаст.  Хоть и сам знал наперед, что все это – вранье! Нечем ему было отдавать! Не-чем! И ты такая же пустышка. Работу-то, эту, Платон ведь твой тебе нашел, да?! Ну чего ты, глазами-то бегаешь, Ева бы мне первому сказала, если б это ее была идея, поэтому даже и не пытайся сейчас лгать! Работа! Пустая брехня все это! В лучшем случае он сможет только в бордель тебя пристроить, а то ему, видно, свою собственную жопу стало вдруг жалко!

«Ничего, ничего, пусть выговорится. Его очень даже можно понять, его нужно понять. Пускай, пускай говорит!» - твердила я про себя и накручивала пальцами круги по  коленке.
Помогает, да…
Профессор встал, собрал лицо в кулак, всем своим видом показывая: аудиенция на сегодня закончена.
И, как он всегда это любил, уже в дверях, напоследок:
  - И, да, самое главное: на следующей неделе у тебя будет операция, поэтому про ваши прекрасные прожекты с твоей работой, боюсь, придется на время забыть!


                                             ***


Ева никогда не закончит говорить по телефону.
Но ей, конечно, все же немного любопытно, с чем это я так неожиданно к ней пожаловала.
Время от времени она впивает в меня извиняющийся взгляд и начинает гримасничать, косясь на трубку и демонстрируя «как же они мне все надоели!». 
Но они ей не надоели.
Надоели бы – давно б закруглила разговор.
Вот если б у нее с сыном что случилось, да хоть бы и просто проблемы в институте, неужели же она так и продолжала бы нести всю эту околесицу?!
Конечно, нет…
И потому, с чем бы я к ней не пришла, в общем и целом, не представляет для нее большую ценность. 
Я так не думаю. Я это знаю.
А вот если б не я, если б профессор к ней пришел…тогда  - да, заволновалась бы и, может, ненадолго, но все же отодвинула куда-то свои ва-а-ажные дела.
А я – так.
Давно уже не человек, а «человек – проблема» .
И к этому быстро привыкают, даже самые близкие.
С тех пор, как я зашла в эту комнату, прошло уже минут пятнацать, не меньше.
От нечего делать я  походила по комнате и подошла к окну.
Большой подоконник выглядел  абсолютно в духе Евы – яркий, бесстолковый, заваленный всевосможными журналами и нотами.
Зачем ей ноты?
Ах, ну да… Это же бывшая музыкальная школа, она мне что-то рассказывала про никому ненужные старые пианино, пюпитры и партитуры.
Белый лист, лежащий на самом верху макулатурной кучи испещрен черными знаками.  Это ноты песни, и у нее есть название.
«Любимая моя».
Серце мое бешено застучало.
Все вокруг  меня давно наполненно знаками, надо их только уметь считывать!
Господи, где-то я совсем недавно это видела.
«Милая моя».
Так называлась песня,  ноты которой держала женщина за соседним столиком в кафе. Это было почти сразу же после Кипра.
А теперь уже -  любимая…
Значит, все хорошо.
Может, и зря я здесь.
Хотя, почему  - зря?!
Тем более, раз оно так, а я знаю, я чувствую, что именно так, и никак иначе, значит  - пришла пора уже серьезно поговорить с единственным родным для меня человеком!
Так больше продолжаться не может.
Я летаю по городу на крыльях, но, как только попадаю в квартиру на Пятницкую или просто вспоминаю про профессора, я чувстую себя так, словно меня долбанули об асфальт и тащат, абсолютно голую, на кострище моих кошмаров, обреченности и отчаянья.
Настало время решать.
Настало время действовать.
Настало время все изменить.
Ева старше, опытней.
Пусть ей не нравится эта ситуация, но она же моя сестра!
Она должна подсказать хоть какой-то выход.





                                                               53

С момента моего ухода с работы прошло уже две недели.  Денег, которые я получил при  расчете в клубе (а выдали  мне их, к счастью, уже на следующий день), почти не осталось, ведь первым делом моя рачительная Ника выплатила долги по кредитам, и из нашей семейной жизни стремительно, всего-то за какие-то считанные дни, ушла стабильность.
Под раковиной больше не копились пакеты из “Азбуки вкуса”, чтобы растянуть остаток денег до “решения  вопроса с моей новой работой”, Ника, не говоря ни слова, и, пока что, ни в чем меня не упрекая, поменяла колхозный рынок и престижные магазины на супермаркеты эконом-класса. Да, в общем-то, она даже в “хорошее” время умела экономить и худо-бедно тянуть на себе хозяйство…
Не сказать, чтобы это “новое”, а на самом деле и для жены и для меня хорошо забытое “старое” было как-то гадко и видеть и есть, да нет, вполне себе приемлимо…
Но вот пакеты, эти пакеты под мойкой, дешевые тонкие пакеты из “Пятерочки”, именно они почему-то больше всего остального меня раздражали!
И еще запах, когда я разбирал их.
Я так и не понял, в чем тут фокус, но одна и та же банка консервированного гороха в разных магазинах пахнет по разному. В “Азбуке” и “Глобус Гурмэ” она пахнет чуть кофе, чуть свежей выпечкой, отделом дорогого алкоголя, прилавком нежнейшего мяса, десятками вкуснейших колбас, сладостями, тортами-картинками, шампунями по тысячи рублей за флакон, красивыми чужими бабами, кожанными портмоне успешных мужчин, а если все сложить это в два слова – “у меня все хорошо в жизни”, вот чем она пахнет. И точно такая же банка, того же, мать его, производителя, такого же размера, и с точно такой же этикеткой, в “Пятерочке” или  нижнем гастрономе для гастрарбайтеров и мало имущих жильцов окрестных домов, она ими же и пахнет! Безнадегой, хроническим недостатком денег, усталостью, дешевыми сигаретами, пивом и паленой водкой и тем, что завтра будет все равно таким же, как и сегодня.
В первые дни после увольнения я еще пребывал в эйфории.
Друзья (читай просто приятели) , многие из которых варились в том же мире, что и я, восхищались моим поступком, хвалили за смелость, пророчили мне успешную частную практику и грозились подогреть клиентами.
Я же, в свою очередь, честно просматривал объявления по аренде залов, честно звонил туда, торговался и оговаривал условия, запустил в интернет свое объявление о том что “ с нуля и с любого уровня учу детей всех возрастов бальным танцам”, а дам и и мужчин могу еще учить и йоге, я даже записал имена пары детишек в телефонную книгу, наобещав их мамам что за вполне приемлимые деньги буду взращивать из них звезд, по пьянке договорился со старым приятелем-предпринимателем из соседнего подъезда, что возьму его в долю, когда придет время регистрировать и развивать мою собственную школу и…
          И больше ничего.
По истечение  двух недель проекты так и остались  всего лишь проектами в звенящих от возбуждения словах, на мое объявление продолжали, но как-то совсем не активно, приходить письма,  я даже дал пару уроков в арендованном зале ,и, по факту, за две с половиной недели , заработал денег  ровно на два похода в магазин…
А Ника же по-прежнему ни во что не вмешивалась, ни о чем спрашивала и не тюкала меня, но вчера за ужином она объявила, что выходит на работу в какую-то контору друзей ее мамы помощником бухгалтера, пока что на испытательный срок.
Ну что ж, яблочко от яблони…
Я попробовал включиться в процесс, с позиции мужа разобрал по полочкам все “подводные камни” ее новой жизни, но достаточно быстро понял, что козырей у меня, в общем и целом, никаких нет.
Не моргнув глазом, она сообщила мне о том, что Елисея, ввиду моего нового статуса, из школы теперь забирать мне, жратву готовить тоже лучше мне, а если я возьму на себя и поход в магазины, то она будет  мне за это “очень признательна”.
Что касается работы, то это, возможно, было именно ее решение, а вот эти милые дополнения, да… я как-будто в этот момент слышал голос своей тещи!
Ну что ж…
Я сказал, что очень рад.
          Сказал, что давно пора.
Насколько я успел узнать Нику за годы нашего брака, домохозяйкой по призванию она не была, но и к самостоятельности никогда особо не стремилась.
Она вообще ни к чему не стремилась.
Я так ни разу и не заметил у нее не одной амбиции, ни одного истинного, ее собственного желания. Даже в сексе она вела себя таким образом, как будто бы  совсем непрочь, но так, через  одолжение, типа того, что нам, супругам, так положено, и потому, это для чего-то необходимо.
И Елисея она воспитывала с позиции “так надо”.
Отдали его по понедельникам и четвергам в бассейн-  потому что остальные тоже ходят, потому что это “хорошо для здоровья”.
Купили на зиму куртку, не потому, что красиво или ей самой  эта вещь понравилась, а для того, чтоб “не хуже, чем у Ваньки Людкиного”.
И так во всем…
Надо тещу с тестем на восьмое марта к нам пригласить, и на мое “а зачем?” снова это пустое: “так надо, давно не виделись, а в ресторан идти  дороже выйдет”,  и на мое: “а зачем нам вообще с ними надо быть в этот день?”, “ ну, что ты…так же принято, так положено, ведь праздник…”
Ну надо, так надо.
Елисею пока что все равно, в какой куртке ходить, лишь бы тепло было.
Елисею были совсем не интересны бесконечные тещины пазлы – подарки почти что ко всем праздникам, он капризничал, он совсем не хотел ходить в бассейн!
Мой сын любил рисовать, и это было единственным, что занимало его внимание по-настоящему и надолго.
Обростя свободным временем я, как-то тут, с дикого похмелья, попинавшись  утром с Никой словами, взял и отвел его после школы в ближайшую к нашему дому изостудию.
Крепенький мужичок лет пятидесяти, обернулся на нас, кивком головы предложил присесть, и продолжил свое занятие.
Он писал городской пейзаж, который он переносил на холст с  прикрепленной рядом фотографии.
Елисей в момент перестал приставать ко мне с вопросами и зачарованно смотрел, как учитель работает.
Мы провели там два часа, в процессе которых непринужденно болтали и шутили с новым знакомым, а сын, после недолгих уговоров, достаточно хорошо для своего возраста изобразил  своего любимца – огромного, рыжего тещиного кота.
И мне и сыну очень понравился и этот человек, и сама атмосфера старого, но чистого помещения в подвальном этаже  жилого, построенного еще пленными немцами дома, и то искусство, которому он был готов (за вполне разумную плату!) обучить Елисея.
Но Ника отрезала: не стоит, пустое это.
И занятия ему эти не нужны, и дорого это для нас, и время неудобное.
Ребенку ведь нужно быть дома не позже семи, а почему так  (если уж он все равно делает большую часть уроков на продленке!) – она так и не смогла мне внятно аргументировать.
В тот вечер у меня не было сил сопротивляться, я устало зевнул и отложил продолжение разговора  на “потом”.

Пока работа отнимала процентов восемьдесят моего времени, я как-то, но принимал все Никины возражения и то “что только она лучше знает, как надо”.
И вовсе  не потому, что я тоже так считал, а исключительно по причине физической и моральной усталости.
А если разобраться, то я просто отвественность за наш быт таким образом на нее перекладывал, вроде бы как “ты сама замуж за меня хотела, вот и рули”.
Но все то время у меня был достаточно весомый аргумент – я полностью содержал семью и даже тещин дежурный букетик к празднику покупался на мои деньги.
А теперь, освободившись от материального и получив взамен вагон свободного времени, я с раздражением, буквально на каждом шагу замечал, насколько все здесь не так, не мое, не мне это надо, не я создал этот, пропахший стиральным порошком и кухонным жиром, без настоящих чувст, лишенный какой бы то ни было красоты, домик…
Когда денежки стали стремительно таять, а я все продолжал, сам не зная чего, ждать, я  думал, что вот сегдня, сейчас, в какой-то миг, Ника брезгливо швырнет в сторону эту пресловутую банку с горохом и крикнет мне прямо в лицо: “Почему же ты такой мудак, Платон?! Почему же мы теперь только тратим и жрем, и никуда не ходим, и когда же ты ответишь, на что мы будем жить через пару недель?!”.
Но ничего, совсем ничего…
Ни прямого вопроса, ни косого упрека.
Я понял – она меня теперь «выносит» только лишь для того, чтоб я не ушел.
На  смену глуповатой радости когда-то влюбленной в меня по уши девочки, теперь в ней поселилось терпение смешанное с безразличием.
А между этими двумя полюсами, за все эти годы, так и не появилось самого главного – любви.
После возвращения с Кипра я начал избегать интимных отношений с женой больше, чем когда-либо.
 Но что-то все назойливо мелькало на экране телевизора «про это», то  обладательница новой прокладки в экстазе сняла трусики, то в шоу зачастили шуточками на «эту тему», и опять жена начинает косить глаа в мою сторону , да не дурак я, понял, когда Елисей заснет, может, и попробую… я ж тут, какой-никакой, но муж.
А лучше всего будет для нас – так это чтобы Ника снова заснула под свой очередной сериал….

Лиса же продолжала существовать в моей жизни совершенно отдельным явлением.
Я заметил странную закономерность: в те дни, когда с утра на небе было солнце  -  мы переписывались-перезванивались вдвое больше обычного.
А хмурое небо вызывало у меня приступы тоски, которую я просто не имел права ей демонстрировать, потому что я все же мужчина, я ведь должен быть сдержанным и сильным, и поэтому, прикрываясь поисками работы или домашними хлопотами, я вместо того, чтобы ее видеть и слышать, просто тупил, мечтал,  страдал и беспрерывно думал о ней.
Со времен той ночи на Кипре, секса, как такового, между нами не было.
Хотели-то оба, отчаянно, безумно, и почти в каждом ее движении я считывал, как она, так же, как и я,  старательно пытается закупоривать эту дикую силу  внутрь , а я хотел затащить ее в любой подъезд, в любые кусты, но… делал то же, что и она.
Терпел.
Я слишком боялся ее потерять, боялся, что если я так все же сделаю, спущу ситуацию с тормозов, проявлю  настойчивость, то ее тут же постигнет разочарование… Ведь бездна звезд над головой и песок под нами – слишком большой контраст с вонючим лестничным пролетом или тесном сиденьем машины.
А больше было и негде. Брать у кого-то ключи от квартиры, тащить ее в дешевую гостиницу…нет!
Мое отношение к нашей связи было над ситуацей банальной интрижки женатого мужчины и не свободной женщины.
Я и не знал, что такое в жизни и впрямь бывает.
Думал, только в кино.
Тем более, что мы оба отлично понимали, что так, как было,  это – не планируется, это может повториться только вдруг, если только кто-то свыше подарит нам вновь  такую возможность!
Да, я ни раз признавался сам себе, что может я и не совсем полноценный мужик, что расскажи я кому о своих физических муках  – никто б меня не понял, но я действительно боялся того, что позволив  вот этому “как у всех” проникнуть в нашу связь, я быстро потеряю Лису.
И Лиса это, вроде, понимала, и старалась, насколько могла, меня особо не провоцировать.
За все это время мы лишь поцеловались пару раз, да обнимались  постоянно.
 Я понимал: ей не секс в чистом виде нужен, ей нужны чувства, отношения.
И она, недополучив  весь спектр эмоций когда-то от других, теперь всю эту романтику пыталась полностью выплеснуть на меня.
И все это и разрушало и окрыляло меня одновременно…
Одним словом, я ждал именно от нее руководства к действию.
Потому что знал, я могу все опошлить, а она не может! Потому что все, что бы она не сказала и не сделала , воспринималось мной как истина в высшей инстанции.
Как-то раз я, правда, спросил у нее, не считает ли она нашу связь странной, на что она лишь долго, куда-то в сторону, улыбалась, а потом тихо ответила, что я – удивительный.
Я  уже ни раз побывал в этой жизни и красивым и талантливым, но вот удивительным…
Еще неделю я засыпал с этим словом и просыпался с ним.

С самого детства я улавливал в похвалах на мой счет некий элемент лести,  как следствие того, что хвалящему было что-то, да надо от меня.
И я практически никогда  не ошибался.
Родителям нужно было послушание, друзьям – денег в долг или оказать какую услугу, женщинам была нужна верность и восхищение , а Аркадию…так этот питал себя всеми этими  желаниями  в одном флаконе.
Но этой девушке нужно было что-то другое, то, что не имело название, потому что это было свыше слов и даже моих поступков. Она даже и не пыталась доминировать надо мной, не подкалывала прошлым, не единым словом не задевала Нику, хотя, вероятно, догадывалась, что я должен время от времени «бывать» и с женой.
И потому, каким бы словом это не называлось, то, что ей на самом деле было нужно, я тоже считал истиной.
Потому что она была первым и единственным человеком в моей жизни, который принял меня таким, каков я есть.

И вот этот другой, пареллельный, нереально красивый мир рядом с ней, он-то и лишал меня, на самом деле, мотива к почти любому действию в реальном мире!
Все это время мне по-настоящему  хотелось только двух вещей: быть рядом с Лисой в любом месте и в любом качестве, а все остальное время, когда ее нет рядом, так это чтоб меня никто не трогал.
Совсем.
Тем человечком, на которого я еще продолжал адекватно реагировать, был мой сын Елисей.
Возможно, потому, что его собственный, детский, огромный и красочный мир, не вступал пока что в конфликт с тем состоянием, в котором я сейчас прибывал.
Общаясь с ним, я часто думал о том, что если бы люди могли сохранить в себе мировозрение ребенка, они  были  бы все поголовно  счастливы.
Вопросы, которые он задавал мне, были просты и понятны, они значали ровно то, что значили, никаких двойных смыслов, никакой слоенной лжи…с ним было все прозрачно, все правдиво, а потому и спокойно.
Даже его вопросы про Нику, которую я  раньше почти не замечал, а теперь, в силу своего постоянного нахождения в доме,  волей-неволей заметил, совсем не раздражали меня, а воспринимались мною как что-то теплое и само собой разумеющеся. Они словно оправдывали меня перед собой же.
«А мы сегодня будем маме готовить ужин?»
«Конечно, будем».
Мне сложно  было себе представить на месте жены любого другого человека, ради которой я мог бы поднять свою задницу с дивана и что-то там еще придумывать на кухне, но это слово -  «мама», теплой пушинкой постоянно слетавшее с губ Елисея, оно все расставляло на свои места…
Она –мама, значит, так положено, так надо, и все, что я делал для нее совместно с  нашим сыном, имело только положительный оттенок.
Но когда я колдовал над курочкой или салатом, я играл в игру – я представлял, что делаю это все для Лисы.
И почти всегда  получалось божественно!
При этом я даже и не смел, даже и не пытался представить  себе  Лису в роли нашей мамы, ведь богини не моют посуду и уж тем более не ходят по дому в полинявшем халате, богини живут в профессорских роскошных квартирах, расхаживают там томно в шелковых пеньюрах и у них есть прислуга.
Раньше меня интересовал только один глобальный вопрос в отношении Лисы: «Какая же она внутри?».
 Все остальное было  в той или иной степени интересным, но несущественным дополнением к главному.
Теперь же, познав ее, (а меня все еще не покидало наркотическое ощущение того, что это было вчера!) мой мозг требовал  любые подробности ее жизни, начиная с того, где она покупает сигареты, как и в какие дни у нее протекают месячные (да-да, даже так!) и заканчивая тем, о чем она думает вот в эту самую минуту.
Поскольку большую часть свободного времени я теперь проводил в Интернете, мне просто необходимо было знать, чем же там все-таки занимается Лиса!
Я  был не сильно искушен всякими соцсетями и, пока работал, использовал их преимущественно для того, что бы лишний раз кому-то не звонить и лишний раз с кем-то  не встречаться.
Но сейчас, чтобы убить время в ожидании непонятно чего, я вдруг понял, что этот искусственный мир, день за днем затягивает меня все больше и больше, и вот  я уже и завтракать спокойно не могу, предварительно не просмотрев новостную ленту друзей.
Смешные и тупые шутки, красочные пейзажи от тех, кто и в самом деле может себе позволить объездить весь мир и от тех, кто дальше Турции все равно никогда никуда не уедет, замыленные до дыр «умные» мысли, знакомые красавицы, от некоторых из которых в реальности разве что не вырвет, подробности из жизни звезд всех величин, окрасов и мастей, возвышенность и цинизм, чужие пластмассовые горести и радости и…одиночество, так и подлезающее из углов этих нарядных картинок.
Пришло бы мне в голову вывешивать в соцсети хоть что-то, даже полунамек на нас с Лисой?
Да нет, конечно.
Вот и простой ответ, почему они там все – это одно сплошное одиночество.
 И она, не спящая по ночам, не расставающаяся со своим ноутбуком даже на Кипре, она тоже, была одинока.
 Но что она-то там искала?
 Или кого?
 И как в сегодняшнем дне обстоят у нее с этим дела?

Как-то раз, на Кипре, я подкрался незаметно к Лисе.
 В послеобеденный сонный час она сидела возле бара одна, на столике – ее обычные чашка с кофе, да дымящаяся сигарета в пепельнице. Вся ее поза выражала крайнюю сосредоточенность, и я, совсем не планировав специально подглядывать, увидел  открытую страничку в соцсети с пошлым названием «Кураж».
«Ахули», был ее ник, я помню, это - девочка-лиса, персонаж романа Пелевина. Своей аватаркой Лиса логично выбрала иллюстрацию обложки книги, такой рисунок, в стиле японского аниме.
Она обернулась тогда, поймала мой заинтересованный  взгляд, мигом захлоплнула комп и рассказала, что эта соцсеть была, типа как, для продвинутых, тех, кто имеет в голове некие умные мысли и считает себя гораздо выше фоток «мороженок-пироженок» в стиле «я и Греция», но вскоре закруглила разговор и перескочила на какую-то другую тему.
Ну, раньше-то мне и некогда было во все это вникать, а теперь, вот, время позволяло…

Сегодня утром я проснулся, выпил подряд два кофе, отвел Елисея в школу и вернулся на кухню с твердым намерением выяснить, чем же  живет Лиса в виртуальном пространстве.
По началу мне все что-то мешало, то Ника позвонила, напомнила про то, что сегодня у сына бассейн, то в мою «лоховскую» сеть пришло пару сообщений так, «ни о чем», а потом еще клоун какой-то старый из нашего подъезда в дверь позвонил, мол, вы будете , наконец-то, заявление против курения в подъезде подписывать или нет?!
Не бывает случайностей, ох, не бывает.
Не даром меня все что-то отводило от того, куда входить мне было совсем не нужно!
Нашел я ее быстро.
Все осталось на своих местах: и ник и картинка. Последним ее визитом на форум значались  три часа прошедшей ночи.
Тексты, которые она вывешивала на своей странице, были не длинные, и не короткие, а ровно в самый раз, чтобы читающий не потерял интерес и не уснул.
Для начала я попытался разобрать, как устроен этот сайт и достаточно быстро понял, что к чему.
Ничего нового: вверху, над авторским текстом, значилось время и число, когда он был вывешен, ниже, после текста, шли обсуждения от остальных участников форума.
Сегодняшней ночью ей была написанна только одна фраза: «Не могу  отделаться от скверного ощущения, пытаюсь думать только о хорошем, но ожидаю скорую катастрофу…».
И сразу, ниже, хлесткой плетью прямо по глазам, от какого-то «Шрека»: «Что, Ахули, неужто твой голубок обратно в голубятню свои крылышки направил?!».
Так, так.
Очень интересно.
Следом шли разочарованные «охи» и «ахи» от каких-то женских ников, но я лишь бегло пробежал по ним, женский пол , как обычно, все не устраивало, их любопытство требовало каких-то подробностей!
Пока я разбирал, что тут, к чему и о чем все это, у меня взмокли ладони так, что периодически приходилось их вытирать об штаны, я проспустил пять или шесть звонков на мобильный, и я настолько был поглощен процессом, что  даже не заметил, как у меня выкипила кастрюля с водой для макарон, и только когда стало гореть дно, я оторавался от монитора ,и,  забыв про обед, бросил ее в раковину, а заодно разбил грязную тарелку на дне мойки.
Я вернулся к компу, я выкурил полпачки сигарет, даже не удосужась открыть настежь окно, я пролил себе на майку остывший кофе, я расчесывал руки, я забыл сходить в туалет, но… часа через полтора я все выяснил.
То, что написанное ей, могло быть лишь плодом авторского воображения, пришло мне, конечно, в голову, но как-то так, неважной, проходной мыслью. 
Слишком много совпадений, так не бывает…
Нет, там не было моего имени, там не было вообще никакого имени, она обозначала своего героя только унизительным местоимением «он».
Я не читал от начала и до конца все эти ее посты- повествования, преподнесенные в форме онлайн-романа, начало которых значилось октябрем прошлого года (время, когда она переметнулась от Гришки ко мне!), мое яростное любопыство просто не могло сразу переварить такой объем информации, но, читая какие-то предложения и фразы целиком, а по какии-то пробегая лишь вскользь, я получил в сухом остатке вот что: некая печальная, разочарованная от жизни девушка, которая и есть моя Лиса, затеяла в сети спор, « а можно ли совратить гея?», типа того, что это тщеславная мечта чуть ли не всех искушенных простыми отношениями девушек, грубо говоря, такого рода девушек,  как «скучающих сук».
Народ, в основной своей массе, считал – что нет.
Тогда она объявила себя писателем, нашла в реальности «объект» и стала с завидной периодичностью описывать в сети всю историю развития отношений с этим самым «объектом», особо и не стараясь придать всему этому хоть какой-нибудь художественный вымысел.
Судя по откликам читателей, они разделились строго на две группы: одни были уверенны в том, что она все это  сидит и придумывает, другие же верили в то, что так оно и есть.
Ей задавали вопросы, она отвечала, так, как на самом деле думала, а то, что все это время думал я, ну так она брала и просто додумывала за меня, и достаточно часто почти попадала  в точку!
И дело было даже не в том, что среди этих потоков признаний и откровений я обнаружил то святое, сокровенное, что зародилось между нами, то, что дало мне надежду, свет, да то, чем я, б…ь, жил все последние месяцы и что, оказывается, все это время было достоянием безымянных задротов и циничных тварей в бигуди, это-то  еще полбеды…
Весь ужас, рвущейся изнутри меня, не видящий выхода черный жуткий ужас шел от того, что сейчас я буквально видел перед своими глазами, как образ моей богини стремительно расстыпался на тысячи острых осколков, оставляя мне вместо моей Лисы  отвратительного, гадкого и больного монстра.
Тонкие ручки с  ручейками-венами, рыжие растрепанные волосы, которые  всегда так хотелось гладить и целовать…монстр все это где-то украл или просто  позаимствовал на время, чтобы обманывать, подпитывая себя бесценным – чувствами других людей.
Я вспомнил расстерянную, вымученную полуулыбку профессора, жавшегося к перилам лестничного пролета. То, что я принял тогда за врожденную интеллегентность, мешающую ему по-простому дать мне в репу или конкретно запугать, было на самом деле ни чем иным, как действительным, не показным страданием опоенного бездушной бабой мужчины, которым попользовались, приручили, да и пнули в дальний угол. 
Монстр давно присытился, ему подавай свежей крови! Впервые я подумал о нем с жалостью.
Теперь я  начал сочувствовать ему, как человеку, как мужчине…
Может, она и была когда другой, я не знаю…
          Но то, что сделала с ее сущностью эта авария…да лучше бы она тогда умерла!
Хотя я не знаю, я ничего не знаю о ее прежней жизни , что она там оставила в прошлом, какие рванные раны, какое разрушение…может, и авария тут ни при чем!
Базара нет, она в своем роде гений, так ловко она вплетает в  чужие жизни что-то , от чего вся кожа становится воспаленной, она отравляет медленно, наблюдая и наслаждаясь, ей нужны гнойники и нарывы, ей нужен крах мужского «я», она королева боли и страдания, ее корона из пепла, а она сама давно сгнила заживо!
И все же мне было ее жаль…
 Я почему-то, по-прежнему  упрямо хотел хоть во что-то верить: встреть я ее когда-то маленькой девочкой, подростком, я бы согрел, я бы не допустил, я бы… но ничего уже изменить невозможно, я же не встретил…
Да, нет, мне совсем не стыдно, что кто-то, какая-то безликая масса несчастливых , алчущих подсмотреть в замочную скважину чужой жизни людей, узнала, что есть я, некий такой «душевный пидарас», испытавший настоящее чувсто (о, сколько раз в ее текстах встречалось слово «настоящее»!) и им, то есть мной, все это время, оказывается ловко манипулировали, чтобы не просто банально совратить, но заставить чувствовать, любить…
И ей удалось это сполна.
Браво, мои аплодисменты!
Мне горько, мне дико больно, что единственный яркий свет в моей никчемной, кто бы спорил, жизни, оказался лживой надеждой во мраке хаоса.

          К тому моменту, когда я пришел забирать Елисея из    бассейна, я выпил уже не менее полулитра водки.
 Потом весь вечер, задним фоном, я слышал недовольный голос Ники, хныканье сына и новости по телевизору.
 А потом я провалился в пустоту.
 
          Уже под утро мне приснился профессор, он сидел в какой-то темной , смрадной комнате и у него не было обеих ног. Даже в полумраке, я отчетливо рассмотрел во сне, что лицо его выражало нечеловеческое страдание.
И еще, прямо перед моим пробуждением, из окна вдруг запахло дивными весенними цветами.
Какая дикость, какой бред…
         Я встал, открыл окно – цветов за окном моей панельной новостройки не было и быть не могло, часы показывали шесть утра, в доме все еще спали, я нехотя закурил в туалете, и, тут же, бросив  под себя окурок, почувствовал, что не в состоянии встать с унитаза.
Тяжелая, свинцовая плита словно придавила, плюща все внутренности. Это не позволяло мне думать, я не понимал, что я должен делать сегодня, завтра, вообще…
Я хотел было пойти обратно в постель, но спать я тоже не хотел, я вообще ничего не хотел кроме одного – самоустраниться.   
«А хули» - точнее и не скажешь…




                                                 54

 Я сильно порезала ноготь.
Обычными маникюрными ножницами.
Хотела аккуратно состричь едва заметный заусенчик , но левая нога, закинутая на бортик ванной,  соскользнула в самый неподходящий момент и вместо этого я чуть не пропорола себе большой палец!
Дерьмо, тупые ножницы, дерьмо и ванная эта…сколько же еще профессор будет терпеть мое присутствие в этом доме, сколько же еще боли мне нужно будет  принять, чтобы распатиться с ним за Кипр?!
Операция назначена на пятницу, это через три дня, он сказал, вроде месяц реабилитация, а по факту, считай два-три месяца я опять буду испытывать хронические боли и общее недомогание.
Знаем – проходили…
Платон не звонил уже два дня.
Я набирала ему сама два раза: вчера днем и сегодня, десять минут назад, но он опять не ответил, гудки есть, а трубку не снимает.
Такого еще никогда не было.
Вероника Андреевна со своим баблом, конечно, занимала сейчас в моих мыслях далеко не первое место, но все же, заноза-ревность, подсжаженная профессором, нет-нет да и напоминала о себе.
Вот так и вышло: сложился мой пазл, моя хрустальная картинка мира, а я и встала подле нее, открыв от слепого счастья рот.
А теперь…
Теперь я ощущала, как фргамент за фрагментом, отваливались от нее кусочки то с одного, то с другого бока.

Вчера я сходила на собеседование к тем людям, которым порекомендовал меня Платон.
Два хорошо одетых мужика, в небольшом, но приличном офисе в центре Москвы, в меру наглые, в меру обаятельные, расспросили меня подробно, чем и когда я занималась, угостили настоящим китайским чаем, ненавязчиво попросили заполнить анкету и обещали дать ответ через пару недель.
Интуитивно я почувствовала – шанс есть. Вроде бы я им понравилась.
А мне понравилось то, что они, исключительно по -деловому, без масляных глаз, оценили не только мои внешние данные, а прежде всего, мои прежние успехи в работе.
Или геи, или счастливы уже с кем-то в любви, или их мозг давно  запрогромирован исключительно на бизнес.
Ну, лично меня устраивал любой из этих вариантов. 

Но вчерашний разговор с Евой  в ее офисе, куда я отправилась сразу же после собеседования,  достаточно быстро принял гнетущий для нас обеих характер. В моей просьбе обставить дело так, будто бы, это именно она нашла для меня работу, она мне сразу и категорично отказала. Причина? Да такая же, как и у профессора. Она просто во все это не верила. В то, что я готова начать все с нуля. В то, что я готова пахать по десять часов в сутки за какие-то две тысячи долларов в месяц.
“Я тебе не верю” , - сказал сестра, а потом, пытаясь говорить как можно более ласково, намекнула на то, что данное мое решение есть результат моего неусточивого психического состояния.
В процессе разговора, она подошла к подоконнику и вдруг схватила в руки те ноты с песней “Любимая моя”, (ох, ничего ведь не укрылось от ее взора!), повертела их в руках, усмехнулась, а потом, подытожив, совершенно пустой для меня разговор, сказала, что во всем виновато происшествие на Кипре и мне просто необходимо восстановить  психическое равновесие и отдохнуть.
Я воззразила.
Я сказала, что совсем не устала и спросила : “отчего же мне отдыхать, если я вот уже третий год отдыхаю?!”.
Она кивнула головой на ноты и ответила: “От него”.

Теперь во мне поселилась злоба.
Пока еще не настоящая злость, которая могла бы взять, да и родить действие, а именно гаденькая, оттуплющая, бессильная злоба.
Злоба на профессора, на сестру, на жизнь, но самое главное – на Платона.
Я постоянно придумала какие-то оправдания его поведению  и в ту же минуту их сама же и разрушала.
Нет и быть не может никакой причины, кроме физической смерти, по которой за двое суток невозможно было бы изыскать возможность позвонить или написать мне!
 Или написать в соцсеть. Хоть как-то, смайликом, одним коротким словом показать, что он получает мои сообщения и видит мои звонки.
С каждой минутой я все больше и больше убеждала себя в том, что таким образом он просто стремиться от меня избавиться.
Сказать напрямую – кишка тонка, значит, он еще и трус ко всему прочему!
В безусловной еще вчера неправоте профессора и Евы, теперь я стала различать и здравые вещи.
И еще в голове навязчивой кукушкой стучало Гришкино: “Счастья тебе с НАСТОЯЩИМ мужчиной” или что там было в этом духе?!
И, что Платон нашел мне работу (на которую, еще не факт, что меня вообще возьмут!), очень складно вписывается в такую конструкцию, которая говорила за то, что он, таким образом, вдруг захотел от меня избавиться.
И да, хороший вопрос, который я почему-то ему не задала: а кто ему эти люди и откуда он их вообще знает?!
Так, на поверхности выходит что он, типа, порядочный, отвественный человек и (надо же!), побеспокоился о моем будущем. Вот именно, что  - “типа”…
Возможно, он опять спутался с Вероникой Андреевной.
Из-за денег, из-за безысходности.
Она же хотела его, любого, значит, эта тварь ни чем ни погнушается!
И  что ей с того, что она ему, мягко говоря, неприятна?
Остался без денег и на собственной шкуре узнал, что это такое, заваривать один и тот же пакетик   дешевого сурогатного чая по нескольку раз.
Ну, если это и правда так, значит, он еще и блять.
Блять мужского пола.
А что? Сейчас их развелось даже больше, чем женского!

Теперь я панически боялась писать.
То, что мне так помогало не сорваться с “катушек”, то, что по сути если и не убирало, то ощутимо корректировало мои прежние страхи, эти мои откровения перед безликими читателями, после ситуации с киприским автобусом превратились в новую фобию.
Может, это, действительно, тяжелое психическое заболевание стало у меня развиваться, но только я почти наверняка знала: чтобы я теперь не написала, в той или иной форме это  сбудется.
Да, я настойчиво убеждала себя в том, что кошмар на Кипре – то было совпадение, но если бы только один этот факт имел место быть, если бы…
«Они едут в Одессу и  проводят там целую неделю, никого не замечая вокруг. Они пьяны, они счастливы».
Вот это вот – когда?
Десятое декабря. За три месяца до…
Тогда я еще плохо знала Платона.
Бред, сумашествие…
Единственным разумным объяснением всего этого было просто наличие у меня  врожденной женской интуиции, ну, догадывалась я, базара нет, что он, почти с самого начала, не ровно дышал в мою сторону, догадывалась… Но про такое, как сбылось, даже думать не мечтала, уверенная в том, что так – не бывает!
«Герои попадают в экстремальную ситуацию» - а вот эта пометочка в «заметках» телефона точно была сделана на Кипре, в первый-второй день отдыха.
Я сидела одна на террассе и долго вымучивала из себя, чтобы бы такое им придумать, моим героям, чтобы раскрыть и характеры и  истинное отношение к друг другу.
Цунами? Сцену, где она тонет, а он, не умея плавать, ее спасает? Пожар, революцию?
Мои опусы к тому моменту ведь постоянно читало уже, как минимум, десятка с три человек. 
Я зацепила их, и все они до сих пор хотели продолжения…
Моя безликая публика, чтоб вы понимали во всем этом на самом деле!
Слова это просто слова, даже если бы я знала  все, что существуют в этом мире во всех языках, то все равно их никогда бы не хватило на то, чтобы описать КАК это все было на самом деле!
Мои читатели все были не довольны, что я как-то куцо, избегая физиологических подробностей, описала сцену близости.
А там и не было никаких подробностей, по-крайней мере в их представлении об этом.
Но им, убогим, этого не понять…
 
Ну, кто из нас, из человеков, любил по-настоящему, полностью расстоворяясь  в другом и не жалея ни единой частицы себя?
Вот, то-то: единицы…
Они бы поняли.
Но они отстутствуют в рядах тех, кто проводит вечера в соцсетях.
Они смотрят на звезды, вспоминая что-то свое, они тихо и благодарно плачут, они умирают и воскресают каждый новый день, они несут в себе свою вселенную и им чужая не нужна.
 
Если разделить часы на минуты, минуты на секунды, секунды на мгновенья, а потом это все сложить – получится целая гора песка.
Это столько, сколько я не слышу Платона.
Эта тяжесть придавливает меня, она не дает мне нормально дышать, теперь я могу только тихо скулить на кафельном полу в ванной и размазывать кровь по ноге, сил нет даже на то, чтобы выместить  злобу на гадкие ножницы, протянуть к ним руку и закинуть в дальний угол.
Я больше ни о чем  не могу думать, в голове только Платон.
Но пушинки-воспоминания - и легкие и тяжелые одновременно, сейчас только мучают, кружа надо мной и улетая куда-то.
 Читатели мои все ждут, но, боюсь, больше они ничего не дождуться…
Игра окончена, я просто не смогу продолжать дальше жить без него!
Мне надо куда-то бежать, надо что-то делать, но я не могу даже встать, эта песчаная гора не дает мне сдвинуться с места.
Его нет в соцсетях – я проверяла. И он  не пишет, он не звонит…
Платон, сжалься надо мной, так нельзя, нельзя так!
Если б я только знала, где тебя искать, я б давно забила на гордость, я б побежала туда, но я не знаю, где ты и почему ты так со мной поступаешь.
Платон, я люблю тебя.

                                                            54

Сегодня с утра я еле-еле вспомнил какой на дворе год.
И начал-то вспоминать, в связи с тем, что подумал о том, что мы с Лисой еще в том году познакомились.
Вот и заело, какой же по счету новый год я, не так уж и давно, встречал здесь, с семьей?
Господи, человека от скотины отделяет всего лишь пара нужных извилин в башке.
А меня чего-то совсем закоротило, наглухо.
Еще какой-то месяц назад, да что там месяц, может, неделю с небольшим, я ждал его, нового  утра, редкого московского солнышка в небе за окном и первого глотка кофе. Неужели у еды был вкус, неужели окружающие люди вызывали у меня  хоть какой-то интерес?!
Работа в клубе, как в яму, провалилась куда-то в прошлое.
А ведь и там были радостные дни…
Как будто все в другой жизни…
Но я  еще помнил то состояние освобождения, почти полета, в котором  я жил первые дни, когда расторгнул контракт с клубом.
А потом что-то стало надвигаться, что-то темное замыкало меня в свое кольцо, по-началу как будто бы и незаметно: в дребезжании соседской дрели, в Никиных сжатых губах,  в дешевом кофе, в потертых прошлогодних сапожках Елисея, в профессоре на моей лестничной клетке, в болезни Аркадия.
И закончилось все предательством Лисы.
И теперь это темное захватило в себя почти все мое мироощущение.
До недавнего времени, пусть, хоть и мелкие, бытовые, но у меня всегда были планы на день.
А теперь уже и этого не стало.
Как можно строить планы, если разлепить глаза и встать с кровати – и то, уже подвиг?!
А позавчера меня рвало в сортире, мерзко так, сначала дешевым спиртом, (а ведь на бутылке почему-то было написано «коньяк»), а потом – пустым больным желудком.
Свою кожу я теперь ощущал лишь одним воспаленным, зудящим пятном.
Теперь у меня чесались не только руки, у меня чесалось и лицо и, даже, простите, жопа.
А вчера ,вроде, еще теща сюда приезжала, бурчала и охала неперставая, и все что-то нашептывала Елисею на ушко, а потом, брезгливо так, будто боясь об меня испачкаться,  перед уходом сунула мне в руки какую-то мазь от аллергии.
Моя теща упорно делала вид, что я не алкаш, а так, приболел чем-то, типа. Такое вот, наше вечное «шито-крыто», излюбленная русскими бабами форма  ухода от открытого конфликта.
Хоть гори ты, Платон, в аду, лишь бы не было войны!
И еще тут мать моя была, тоже, вроде, вчера, к ночи ближе.
Конечно, она же работает до семи.
Пока доехала, пока то - се…
Мать и не кудахтала особо, это, вообще,  не в ее стиле.
Присела рядом на краюшек кровати. У меня, помню, телевизор работал, вроде как устал я , вроде как сериал по первому смотрю.
«У тебя сын» - уронила глухо.
«И у тебя тоже».
Я не помню, сказал ли я это вслух.
«Что с работой?».
«Ничего».
Какая, на хер, работа. Меня бы сейчас в медицинскую энцикплопедию сфоткать, наглядные иллюстрации к описаниям болезней, так сказать.
«Это мы с отцом виноваты».
Ой, только вот этого не надо!
 Хоть вырвите вы сейчас все волосы и на своих головах и на моей, это же не поможет отмотать пленку назад и вместо того, чтоб с детсада меня на бальные танцы водить, отвести, например, тогда на шахматы! Тогда б умным вырос, практичным аналитиком. Как Абрамович. И был бы сейчас богатым самоуверенным самцом.
«Мам, мне вот девушка одна нравится, но она сука и дрянь».
А вот это (точно помню!), я уже сказал вслух…
«Платон, тебе подлечиться надо, отдохнуть. Так бывает. Это кризис».
«У тебя был?».
« У меня нет».
«Откуда тогда знаешь?».
Она не ответила. Потом долго молчала. Потом сообщила, что завтра – пятница, у нее короткий день, и она после работы заедет сюда и заберет Елисея на все выходные.
«До нормализации обстановки в этом доме» - как она выразилась.
В ответ я только спросил, не тринадцатое ли завтра число.
Она встала, пошла к дверям и грустно так выдала следующее:
«Платон, твои демоны живут не во вне, они в тебе живут! И не надо свой инфантилизм списывать на каких-то призрачных девушек и числа…».
Да, все так. И каким-то остатком здравого смысла я понимал – мать права.
И все же – нет девушки, нет и сказки. А если нет сказки, зачем тогда вообще все это?!
Все это?!
Вот стол есть журнальный, на нем бутылка воды «Ахрыз» стоит, но в шкафу, за коробками, у меня еще приприятано!
Грамм триста будет.
Есть вот эта дверь, она из темного дерева. Я сам ее выбирал, когда ремонт тут  делал. У нас в доме вообще все двери одинаковые.
А если  еще немного позволить себе памяти, есть колющий, секундный страх, когда в самолете вдруг, среди размеренного урчанья мотора,  раздается новый, какого еще до этого не было, звук, есть тревога в  глазах Алисы, когда она берет и  зачем-то читает то, что написано на обороте пачки сигарет и задумывается, глядя куда-то в сторону. Есть  мои ботинки, есть ее снятые туфли под столом в кафе, вот это что – реальность? Допустим…А что за ней? Никогда, не единым волосом своим не поверю, что - ничего… В том, что мы не видим, тоже есть дверь и за этой дверью вопреки всем законам времени жило и будет жить мое счастье.
Оно пахнет жасмином и немного костром.
Откуда знаю?
Откуда-то…
Но это им всем не расскажешь, ведь это - не доказуемо.

А сегодня, после того, как я отвел Елисея в садик, я что-то взял в соседнем магазине, в котором, как я понял по лукавой усмешке продавщищы, меня уже стали ждать.
 Я даже не вспомню, что именно это было, но потом меня опять долго рвало, а затем вырубило.
Мне показалось, прошло минут десять. Но судя, по тому, что произошло потом, на самом деле прошло несколько часов.
Ника, с видом злобной и больной собаки, ворвалась в мою комнату и впервые, за все эти годы, начала базарно и мерзко кричать.
Елисея, маленького и красного от слез, в дурацком, купленном Никой пуховичке, который был ему явно велик, увела к себе соседка этажом выше, с ребенком которой он вместе ходил в школу.
Жена была мне отвратительна. Я и раньше-то никогда не испытывал никаких иллюзий насчет своих эмоций  к ней, но вот чтобы такое, животное отвращение…это я почувствовал впервые.
Да и жена ли она мне вообще, ну так, если по жизни, а не по тому, что в паспорте написано?!
Если дает, то не через свое желание, а благодаря «супружескому долгу» и готовит от души только одно блюдо, мясо «по-французски». Маме ее безумно нравится, а меня уже с порога от запаха прелого лука воротит.
За несколько лет совместной жизни  ни одного общего интереса, ни одного сколько-нибудь волнующего разговора!
И на работе у меня она появилась лишь раз, когда ключи забыла.
Она влюбилась в меня от безнадеги.  И забеременела по тому же принципу. От собственной ограниченности. Просто поотому что я, молодой-красивый  оказался рядом в нужное время, а не потому, что я был тем, кто ей и правда  нужен.
Потом она  пинала меня, выкрикивала оскорбления.
Ее простое, но всегда такое миловидное лицо, теперь выглядело старой распухшей маской.
Я почти не слышал ее, я видел перед собой жизнь мышей. Никину мать, бухгалтершу из Подмосковья, ее недалекого папашку, который раз в три года меняет старую машину на чуть менее старую, чтоб не «хуже, чем у Петра Иваныча», я слышал голос Малахова из «Пусть говорят», я чувстовал во рту вкус пригорелой яичницы, вкус тела  жены, пропитанного отрекламированным  по телеку  дезодорантом, и пошло-поехало!
Пропахшие супом волосы, грязные тарелки в раковине (ну, неужели так сложно их хотя бы в мыльном растворе замочить!), тещины, унижавшие меня, пятитысячные купюры «купи себе что-нибудь, доча», ну сейчас-то понятно, но ведь все эти годы было совсем не так, она сама почти никогда не просила меня ей что-то купить, я сам покупал, почти без радости, но повинуясь мужскому чувству долга дарил ей последние модели дорогих мобильных, а она даже музыку себе никогда в них не закачивала…Спрашивается, зачем они ей?!
Да нет, мне не жалко потраченных в пустую ужинов в неплохих ресторанах, времени, когда б я вместо этой бодяги мог бы чему-то учиться и познавать мир, не жалко даже этой квартиры!
Они все: и мои родители, и ее родители и она сама – мыши. Серые, живущие по инерции.
А  для меня , выходит, мой больной, жестокий монстр по имени Лиса, во сто раз круче!
Потому что она - личность.

И тут я сделал то, что не позволял себя никогда.
Я с силой оттолкнул  жену , а потом ударил ее.
Ее крики и проклятия вмиг  усилились, как будто бы адскую музыку кто-то на полную мощность врубил.
«Платон, ты больной придурок!»
Да, я больной.
И придурок.
И еще я ненавижу мышей. Я мечтаю только об одном – спасти от вас Елисея.
Мыши бегали по полу. Мерзкие твари, они плодились прямо у меня на глазах. Они цеплялись мне за ноги, и моя кожа явственно ощущала их шершавую шкурку. Они были почти все жирные, но иногда среди них попадались и тощие, и эти, костялявые, были еще гадливей.
Ника забилась в угол за дверью и закрывала лицо рукой.
Она, видно, совсем  дура.
- Ника, зачем ты впустила мышей?!
Жена молчала. Из под ее задранной  вверх, защищающейся руки, на меня с ужасом смотрели два глаза.
Я всмотрелся в нее повнимательней и уловил в этом взгляде и кое-что еще…
Я понял – это было торжество.
В общем, она добилась того, что хотела.
В  последнее время это и так висело в нашем доме – так больше продолжаться не может, кто-то должен уйти!
Я не хочу быть мышиным королем.
А  ведь это – именно то, чего ей  всегда хотелось!
Но я никогда, ни дня в нашей совместной жизни не соответствовал ее ожиданиям. Значит, уйду я. Хлопать дверью не буду. В конце концов я на свои кровно заработанные деньги покупал и ставил эти двери. Я все оставлю ей.  Никаких разменов жилпощади. Нет. Я просто оставлю ее в этом ужасе, она ж его все равно не замечает! Она еще молода.
На мое место придет другой и тогда он станет мышиным королем.
А мне и так хорошо.
У меня ничего нет, но у меня есть больной монстр.
И я его никому не отдам!



Они меня не долго уговоривали.
Точнее, вообще не уговаривали.
Надо же, какими креативными и отвественными могут быть, оказывается, мои близкие!
Раньше, когда дело касалось немедленного принятия какого-либо решения, их излюбленной манерой было толочь одно и тоже на месте, и, в конце концов, в той или иной форме, выуживать окончательный ответ из меня, таким образом переваливая с себя всю ответственность.
Даже если это была и не моя идея.
          Все равно.
Я же, типа, мужчина!
А тут скооперировались сами, и даже деньги быстренько откуда-то нашлись.
- Платоша, ты полежишь там пару неделек, прокапаешься и все, как новенький выйдешь, - сказала моя мать, изо всех сил пытаясь смотреть мне прямо в глаза. Но взгляд у нее  получился какой-то виновато-неопределенный.
А Ника лишь изображала  участие, а на самом деле пребывала в глубочайшей обиде за то, что я поднял на нее руку. Что бы она не говорила вслух, но вот эти поджатые губы, с всегда одинаковой на все случаи жизни, бледно-розовой помадой, выдавали ее с головой.
Да я и не сомневался ни минуты.
Я виноват.
Я и никто другой.
Но мне на самом деле все это было уже совершенно безразлично.
Елисея же на выходные, в итоге, забрали  родители Ники.
 Уж не знаю, чего там наплела им про меня жена, но, теперь  мне это тоже стало совершенно безразлично.
Единственное, что немного меня смущало, так это вопрос денег. У нас в доме их точно не было. Мать могла снять с книжки, ну это еще полбеды. Намного хуже, если моя зажиточная теща участвует еще и рублем в этом процессе!
Теперь я стал ощущал себя червем, растоптанным в мышином царстве.

На стоянке рядом с больницей Ника долго и неумело парковалась.
Зачем-то заставила выйти мою мать на улицу, в промозглый ветер, сумбурно пояснив, что потом ей, с ее габаритами, мол, неудобно будет дверь открыть.
Моя мать давно уже была заметно полновата, но Ника в ее возрасте будет точно такой же, я в этом не сомневался.
Хотя, конечно, они разные. В чем-то главном. Вот так, на поверхности, как будто бы мать с дочкой, та же печать усталости  на лице, те же серые, неитересные вещи на теле. Но только мама, она, как это принято обозначать у нашего народа - интеллигентная женщина.
Ей всегда неудобно что-то попросить для себя лично, ей всегда неудобно что-то хотеть, неловко ей что-то все.
И Ника тоже особо ничего не хочет, но по другой причине – ей просто лень. Не охота ей вылезать за границы мышиного царства, ведь все в нем  давно придумали за нее.  И меня, выходит, тоже придумали…
Заставить их хоть что-то сделать может только угроза краха. Вот я и предоставил  им такую возможность!
Если б я оставался не опасен,  (в их понимании – не опустился бы до рукоприкладства ) ,ну так, тихо-мирно месяц за месяцем ,спивался бы  в своей комнатке, выполнял бы несложные функции в семье, мнение  бы свое фрагментарно куда-нибудь вставлял, то тогда б они  и свыклись постепенно.
И в этом заключается самый ужас.
Ведь так живет подавляющее большинство мужчин в нашей стране!
В самом активном и деятельном возрасте.
 
Я ухмыльнулся. Стыда не было. Страха тоже. И вообще, ничего не было, только констатация фактов.
В больнице при входе сидит охранник.
«Мы договаривались».
Мать назвала имя-отчество какого-то врача-еврея.
Врачи, они почти все евреи. Я помню это с детства. Я тогда много болел, а мать все таскала меня то к гомеопату, то к аллергологу.
Ей бы в спорт меня тогда  отдать. В серьезный какой-нибудь, мужской спорт.
Ох, мама…
А папа что? А папа  почти всегда безмолствовал, живя по описанному выше мышиному сценарию. Тихо-мирно запирался  после работы в своей комнатке.
Надо же, а до конца ведь так и не спился до сих пор!
Сколько его помню, он просто существует. И даже иногда имеет свое мнение.
У медсестры нет задницы. Даже у худосочных моделей  часто бывают задницы. А у этой, не такой уж, кстати, и тощей, нет совсем.
Доктор не старый. Моложе отца. Говорит вежливо, но безразличие так и капает из его рта.
Ну, а что…
Я ж не Павел Воля. И тем более, не Хабенский. И даже не этот…который больше, чем снимается, появляется в скандальных хрониках. Забыл фамилию. Страшненький такой, полу-дебилов  часто играет, но роли все проходные, второго плана.

Мать с женой, по счастью, быстро выпроводили.
- Платон, я приеду завтра, - сухо бросила напоследок  Ника.
Пускай приезжает, только зачем?!
Телефон не отобрали, это самое главное. У меня в нем музыка, а что тут телевизора  нет в лечебных целях -
 так это не проблема, мне он и так, задаром, не нужен.
И то, что вай-фая нет, тоже  - к лучшему.
Чего я там еще до сих пор не видел, в этих соцсетях?!
Сытые, довольные рожи на каждой фотографии только и думают о том, как бы друг друга перекливлять.
Типа того, что жизнь удалась.
Ну, я не против.
Пускай у них так и будет .
А я просто хочу спать.



                                               55


“Мое сердце, оно из шелка, да, тончайшего, бледно-розового. Но тонкое, не значит, слабое, оно ранимое просто очень. Если посмотришь в него, заодно и увидишь, что там, за окном.  А там – дождь, в этом городе если ни снег, то дождь, все привыкли давно, ну ты же помнишь, помнишь, как было в другом городе, в городе солнца?! А ты все молчишь, ты соскочишь пытаешься, я вижу…
И, вот, ты берешь и тонкой своей бритовкой, не нарочно вроде бы как , берешь и режешь его, кромсаешь в лоскутки! Я залатаю, милый, ну раз, ну два, но больше не смогу, мне проще умереть, чем каждый раз предполагать, что же ты хочешь  сказать, а не говоришь, что же ты хочешь сделать, а не делаешь…  Не можешь сказать? И я не могу. Я не боюсь, я просто не имею права…Ранить тебя, а потом потерять, вот чего я боюсь на самом деле. Если я потеряю тебя в сегодня, я просто не знаю, зачем мне завтра. Если я хоть чуть ослабну, тресну под обстоятельствами, тогда и меня тогда положат в соседнюю палату, это ж вообще все давно моя тема, хотя да, ты же сказал, что это только мужское отделение, ну, значит, в соседний корпус, и будем тогда в окнах друг друга глазами вылавливать, делая вид, что скамейки с урнами во дворе рассматриваем.
А ты ведь здесь не случайно, закономерно все это, вот ты всю жизнь бежишь от себя, лжешь себе, а я просто твоей подножкой оказалась. Упал ты, нос разбил об асфальт, я знаю, милый, как это больно, полежи немного, посмотри, какое там небо, только перевенись для этого на спину.
Отдохни немного, я подожду, ты только не уходи!”

- Уходи, Лиса, скоро Ника должна прийти.
Платон не грубо, но достаточно твердо отстранил от себя мою руку, лежащую на его затылке.
- Зачем?
- Она моя жена.
А взгляд у него совершенно ясный, трезвый, вот это-то как раз и пугает!
- Да я понимаю, не объясняй, я пойду, конечно, сейчас, а завтра приду, да?
- Как хочешь, - он нарочито безразлично пожал плечами и отвернул в сторону свой точеный нос.
 Вот ведь дурачок упрямый.
- Ты против, что ли?
- Да нет… приходи, мне приятно, мы ж друзья.

“Черт! Друзья… Друзья – это что?  Это, вот если тебя тут завтра  паралич от того дерьма, которым вас здесь пичкают разобьет, мне это так, по-дружески к тебе ходить надо будет и судно выносить, да?!   Не-е-ет…
По-дружески не получится, никак.  Я-то приду, по-любому, чтобы ты сейчас тут не выдавливал из себя, только не надо подменять понятия. “

- Конечно, Платон.
Я приклеила ко рту картонную улыбку и застыла, не зная, что еще можно сказать.
- Ладно, Лиса, иди, поздно уже, вроде.

Угу. Офигенно поздно, шесть вечера.

“Что же случилось с твоей головой? Ты скажи, ты только скажи мне правду, я приму любую правду, только не надо так со мной, умоляю, только не толкайся, мы ведь оба сейчас из последних сил  поддерживаем такое шаткое, такое относительное  равновесие друг друга!”.


*****
Я нашла его здесь на четвертый день.
Вероника Андреевна сгодилась.
Ей приспичило найти какой-то телефон, какого-то известного в Москве гирудотерапевта, с которым Платон, якобы, был знаком. Ну, может, это был только повод. Она же просто клещ.
Оперироваться она, со слов профессора, должна в конце этой недели, ну вот, наверное, и решила , а вдруг?!
Вдруг  Платон теперь, оставшись без работы, пересмотрит свое отношение к ней, великой…
Оторваться, так сказать, захотелось тете перед операцией. Что там  у нее, веки, колени? Ну, примерно с месяцок придется ей потом воздержаться от физической активности.
Так вот, Вероника Андреевна, не дозвонившись Платону на мобильный, стала названивать ему домой.
Надо же, я вот, например, никогда не знала этот номер!
А она, вездесущая, откуда-то все знает.
Да ладно, чего там у них когда-то было, да как – все это  уже не имеет ровным счетом никакого значения.
Жена же Платона, и глазом не моргнув, поведала , что у мужа, мол,  нервный срыв  и сейчас он в больнице, от невроза лечиться.
Ну и добрая наша тетушка, придя в очередной раз к Николай Николаевичу что-то там обсуждать на будущее, слила ему информацию. Насколько я поняла, эти двое сдружились.
А профессор, в свою очередь, с явным удовольствием, на мое ему, ставшее уже обычным: “не хочу-не буду-отвали”, даже и не скрывая издевательского тона, сообщил эту новость мне!

Несколько часов я потратила на маниакальное ковыряние интернета, делая паузу только для того, чтобы заварить кофе и прикурить очередную сигарету.
Пришлось включить мозги и вспомнить, что это такое –аналитическое мышление.
Зная Платона, я понимала, что в обычную, государственную “дурку” он не при каких обстоятельствах лечь бы не согласился.
Теперь по территориальному признаку: он очень привязан к семье, из-за сына, а это значит,  что место  должно быть в относительной доступности к его дому, ну мало ли, что там может произойти без него?
В конце концов, я составила список из десяти больниц и начала туда названивать.
Мне повезло.
К обеду, какая-то милая девушка на другом конце провода подтвердила, что Романов Платон нужного мне года рождения действительно находится у них.
Я поехала туда на следующее же утро после того, как узнала, где он.
Опасалась я только одного – случайно наткнуться ни столько на его жену, сколько на Веронику Андреевну.
Жена –это жена, а “мы” – это “мы”.
Вот так и получается: Платон просто переместился из дома в больницу, и все сразу встало на свои места.
В смысле того, что формально я ему никто и звать меня никак.
А Вероника Андреевна…
Ну, мало ли, что взбредет ей в голову, может, она захочет его навестить, я же и в самом деле не знаю, чего там у нее в башке на его счет все еще копошиться!
В том, что меня все-таки  пропустят к Плтаону,  я и не сомневалась, когда мне надо – я же могу быть чертовски обоятельным человеком!
По большому счету, они и вчера, по телефону не обязаны были  выдавать информацию, но я прикинулась взволнованной сестрой, потерявшей любимого братика.
Акстрисы нервно курят.
Я могла бы им преподавать.

И вот я здесь.
И он совсем мне не рад.
Он что-то недоговаривает, что-то очень существенное.
Ни уход с работы, ни конфликты в семье даже и ни встреча с профессором упекли его сюда, со всем этим он весьма неплохо справлялся, я же помню, я все это не просто наблюдала, а сопереживала и проживала вместе с ним!
Я чувствую своей кожей, покрывшейся еще вчера с вечера нервными прыщиками на лбу и щеках, чувствую так не во время растроившемся желудком, трясушимися руками, головой, которая отказывается спокойно думать, поцарапанном на ровном месте капоте машины – причина во мне!
Он молчит, но я знаю, что причина эта есть и она ужасна.


                                                             56

      «Иди, строчи дальше свои опусы, делай свои бесконечные операции!  А я вот тоже теперь после операции, и срок моей реабилитации  никому не известен. Ты, да, именно ты, провела ее такими нежными, такими хрупкими на вид  пальчиками.
Ты сделала мне операцию души.
Хладнокровно так, все спланировав заранее.
И что теперь ты имеешь, мы имеем?!
 Да нет, я  был совсем не против, я сам этого хотел.
 Просто я не знал, что в  моем боксе все стены прозрачны и там, за стеклом, ни в силах ничего понять и прочувстовать, собралась толпа любопытных уродов, ради которых ты и затеяла свой эксперимент со мной.  Я и сам немного тщеславен, моя странная девушка, я и не скрываю, что и мне когда-то были нужны конкретные люди для достижения конкретных целей.
Но то была моя работа, в конце концов я жил на это и жил этим, а ты зачем, ради чего?!
Мне почти никогда  не удавалось стать в чем-то первым, и лет до тридцати меня это, ой как расстраивало, а потом  отпускать стало, смирение подкралось и незаметно так, в первые глубокие морщинки  примешалось.   Радость к жизни  у меня пропала, а новой  я все не находил.
До встречи с тобой.
И  что сделала ты?!
 Нашла живую душу, потрясла ей  в своих руках, как будто она мячик, как будто, продырявив ее ,насквозь, отполированным ноготочком ее потом можно будет залатать  скоточем, надуть заново и сделать вид, что все нормально!
Вот ты второй день кряду приходишь сюда, болтаешь вздор, сигареты мне покупаешь…
Спасибо, мне не нужно твое участие, мне не нужны твои вечно влажные глаза, мне нужно только одно: поскорей заснуть и оказаться там, на берегу, где не лгало хотя бы твое тело.
Или как?!  Что, это была такая же часть твоего плана?
 Ну что ж ты тогда подробности опустила, им же всем был интересен  размер, ширина и глубина!
Тебе, вон, в комментах так прямо и написали: «отстой, давай подробности!», а ты, типа, воспитанная, типа возвышенная, что даже не удосужилась ответить им…
 Не разум, нет, мое тело, предательское, дрожащее от каждого стука дверей в коридоре «а вдруг это ты вернулась?» отказывается до сих пор во все это до конца поверить…
 Когда ты уйдешь, я снова и снова буду слушать его, но только когда ты уйдешь.
При тебе нельзя, нет, если я позволю себе это, если хоть на минуту отпущу себя, тогда я возьму и проткну тебя вот тем, что у сестрички медецинской должно лежать в процедурной на столе, как же это называется, вроде корнцанг, и откуда я знаю это слово? А…это же ты  любишь умные слова, а корнцанг – это точно из твоей оперы, как ты там себя назвала, Франкенштейн? Пока ты спала в очередном наркозе, твой профессор тебе в голову чип какой-то подсадил, а самое главное, что там было – он ловко вытащил, не поняла?!
 У тебя ж давно уже нет души, убогая ты моя. Она была когда-то, и там, на море, ты зачем-то про это вспомнила, ты так прощалась с ней, да, я  только  теперь это понял…
А теперь ты стоишь тут напротив, умничаешь и лучше меня знаешь, как мне лучше.
А как мне лучше: стать одним из вас, среди мороженых устриц  и пересушенных сигар делать вид, что все в жизни получилось?! Мимикрировать в ваш картонный мире хоть кем, хоть как-то, и тут и там подкорректированным, подправленным,  и искусственно начать сосуществовать рядом с вами?!
Вы же почти ничего не чувствуете, вы ж под анестезией давно… Вот именно, что существовать, а там, тогда, с тобой я ведь жил, вдох-выдох полной грудью!
 И ты приняла меня таким, какой я есть и, знаешь, спасибо тебе за это,  спасибо в тысячный раз, я запечатаю этой самый яркий отрывок моей собственной книги, закатаю его в те камни, у которых мы стояли возле кристального родника, у которых я понял, ради чего я мучался, живя тридцать с лишним лет на этом свете…
Кстати, а что же ты про это тоже ничего не написала, а?! 
Не святое, то, что трогать нельзя, в тебе говорит, нет, ты боишься просто, что тот, наверху, кто нас, как шахматы туда-сюда переставляет, вселит твою гиблую душу вон в ту, например, озябшую от ветра ворону, и будешь ты, всегда одинокая, всеми нелюбимая, искать для себя жалкие крохи все последующие жизни. 
Но я-то еще пока держусь, хотя вот она, черта, совсем рядом…
После каждого твоего ухода я касаюсь ее большими пальцами и все таки отхожу назад только потому, что после тебя Ника приходит, а она  всегда рассказывает мне про Елисея и даже приносит на кончиках  волос его запах…
 Но, если ты вдруг вернешься сейчас, придумав, что что-то забыла, я скажу тебе все это, все, что ты пытаешься из меня выдавить!
 А ты же другое хочешь услышать, верно?!
 Я знаю, что другое, поэтому я тебя берегу, поэтому я прячусь здесь…
И каждый раз, когда ты садишься за руль своей машины, уходя от меня, я боюсь за тебя, боюсь что ты своим извращенным мозгом не верно истолкуешь мое к тебе внешнее безразличие, заплачешь раздирающе и горько, как только ты, тварь,  умеешь, потеряешь контроль и, повинуясь внезапному импульсу, полетишь кратчайшей дорогой на встречу со своими родителями, потому что только так ты сможешь вновь обрести себе душу!
Да ладно, я не виню тебе ни в чем, я все тебе уже давно простил…
И ты прости. 
В моей палате нет телевизора – не положено. Типа того, что  агрессию или депрессию  ящик  может только усугубить.
Хорошо, хоть телефон не отобрали, а там – музыка, а что мне еще надо?   
«Падаю и не больно, думаю но не вижу, кожа моя ослепла, ты от меня ушла…Тьма меня задушила, спрятала как могла, плечи сжимают горло, пыль заполняет вены, тело мое остыло, ты от меня ушла… Кожа моя ослепла, холодно мне и стыдно, сделала и довольна, ты от меня ушла…глупо боятся пепла, спрятался и не видно, нет меня и не больно, падаю ниже нуля…».
Это Леня Федоров, только он, в отличие от меня – гений. Если б я его сейчас встретил, я бы задал ему только один вопрос: «Хочешь ли ты, Леня, чтобы наступило завтра?».


                                                          56

В квартире на Пятницкой жить стало совсем невыносимо.
Теперь профессор включил новую программу под названием «жалость».
Его давление и издевки, вдруг, разом куда-то исчезли, но я-то знала, эта доброжелательность и сочувствие несет в себе абсолютно продуманный характер, как почва для его дальнейших  действий!
Он вообще перестал упоминать Платона и даже ни на что не намекал, так, как будто днями раньше и не было никаких разговоров. Он перестал говорить про мою операцию, как будто бы и забыл про нее, как будто бы это важнейшее в его ремесле событие, никогда и не обсуждалось между нами!
Он не спрашивал про то, когда  я планирую выходить на работу и планирую ли вообще.
Будто бы я просто неудачно пошутила на этот счет.
Профессор до глубокого вечера пропадал в клинике, почти не звонил мне днем, и всем своим внешним поведением демонстрировал  спокойствие и доверие.
Зато, когда он бывал дома, то ненавязчиво, как будто бы между прочим, спрашивал, не надо ли мне чего: начиная от чая и заканчивая деньгами на новую одежду.
Во как! Вообще-то профессор был всегда скрягой и эгоистом…
Да, он тратился на меня с тех пор как мы стали вместе жить, но всегда регламетировано и в рамках установленного бюджета.
А уж про чай в постель…
Знаки внимания, цветы и подарки без повода никогда не входили в  его стиль отношений с женщинами.
Ну, по-крайней мере, со мной.
Но эта новая игра стала выводить меня еще больше, чем открытый конфликт.
Я просто не знала, чего же теперь от него можно ожидать!
А то, что у него припасен следующий ход – так я в этом и не сомневалась.
В моей голове засвербила одна тревожня мысль: а что, если он решил зайти с другой стороны, со стороны Платона?
В конце концов – он известный в Москве врач, а у врачей, как и в любом сообществе, должна быть своя взаимовыручка.
Возможно, он уже встречался или разговаривал по телефону с теми, кто лечит Платона.
На что он их мог уговорить, чем подкупить?
То, что при желании с его стороны это вполне себе осуществимо – так это сто процентов!
Профессор был из тех людей, что всегда хладнокровно и последовательно идут к своей цели.
Уж мне ли этого не знать!
За два года он превратил меня, да раздавленную, да пережившую горе, но все же, большую часть жизни целеустремленную и самостоятельную женщину, в нарядный сорняк, который даже с собственной сестрой не может встретиться без его ведома.
Сама виновата – это да…
Кто ж спорит.
Надо было сопротивляться.
Но не было воли.
Потому что не было смысла.
Да и он, профессор, мог бы получить меня по-другому.
Любил бы он меня по-настоящему, тогда бы он не тело мое хотел совершенствовать, а помогал бы, в первую очередь мне  личность в себе не убить. И делал бы это сам, а не с помощью сомнительных психологов!
И вот это было, пожалуй, самой главной, единственной важной, перекрывающей все остальное, моей претензией к нашей связи.
Чтобы он не придумал теперь, как бы не менял свое внешнее ко мне отношение, наша связь навсегда останется для меня не тем взрывным, болезненным сексом, что швырнул меня по началу к нему, не чувством защищенности, которое он давал мне долгое время, не милыми пикировками за обязательными совместными завтраками, не трогательной заботой о здоровье друг друга, а давящим ошейником на шее.
Любовь  не подразумевает капканов, она не может шептать на ушко варианты хитроумных манипуляций.
Любовь – это когда твое собственное «я» становится ровно в два раза больше, принимая в себя «я» другого человека.
Любовь – это когда мысли и чувства другого человека порой важнее его реальных действий.
Ведь действия, как слова: среди сотен наших действий, правильных, тех, что идут от порыва сердца, от истинного желания,  очень, очень мало…
Жить с кем-то, вообще, сложно и все это очень важно: вовремя смолчать, к месту сказать, напомнить или забыть, укутать пледом и вспомнить про таблетку, но все это, немножко не про это…
И профессор это прекрасно понимает.
А это значит, что у него есть план.
В противном случае он давно бы уже указал мне на дверь.

Ева звонит почти каждый день, но после того, как она озвучила мне свое категоричную позицию насчет моих отношений с Платоном, я не чувствовала в отношении нее ничего, кроме печальной пустоты.
Да, я и не надеялась на то, что  все это ей должно понравится, я не предполагала каких-то конкретных вспомогательных действий с ее стороны, но, если честно, я была уверена в том, что она внимательно меня выслушает, пропустит  мою проблему через себя и попытается помочь хотя бы советом!
А теперь, вот, я снова одна «в поле воин».
Но разница между тем одиночеством, в котором я оказалась после аварии и этим, новым – огромна.
В сегодняшнем дне внутри  меня есть свет, какого не было раньше!
Он зародился на кончиках пальцев Платона, держащих меня за плечи, он набирал свою силу в наших взглядах, стремился вырываться наружу из нежных краскок утреннего неба на Кипре, бушевал в шуме прибоя, и, вспыхнув в ту самую ночь, озарил весь смысл моей жизни!
И вдруг я поняла: если я завтра умру, то покину эту жизнь с блаженной улыбкой на лице, а не с гримасой отчаянья и боли,  как было бы еще каких-то полгода назад.

57

 Болт я свинтил еще вчера, перед вечерним обходом.
 Сначала  хотел  было  выкинуть его в окно или в мусорный бак, но потом подумал – могут найти, догадаться и проверять еще все здесь начнут. Короче говоря, я тайком подсунул его Нике в сумочку, пока она меня навещала. Она рассяная стала в последее время, я это вижу… Туговато ей без меня, но это ничего, она привыкнет, она справится. И мать у нее хорошая, хваткая женщина, не даром – бухгалтерша. Поначалу, конечно, будет тяжеловато, но потом они смогут, они должны поставить на ноги Елисея, ну, куда ж они денутся, жизнь же должна продолжаться!
Жизнь –спичка, любовь пламя.
Не моя мысль, ведь сказано что-то подобное было тысячи и тысячи  раз до меня, но все истинное, вымученное, живет как раз таки вот в таких банальностях…
Сколько горит спичка, столько и длится жизнь, все до  - это подготовка, все после – пустая трата времени в надежде, что где-то там, еще, быть может, заготованы для нас бесчисленные спички. А я все равно хочу вытащу эту, свою, после этой я не хочу никакой другой, да и не было никогда никакой другой, мне только эта нужна, моя, но как же она быстро сгорает, боже, как быстро!
А ведь она пыталась тогда, в ту ночь на море, уйти и все оборвать, не дать до конца разжечься и вспыхнуть, а ведь она всегда знала, что – это бесполезно – куда-то бежать, а пытался бы бежать я – она б меня догнала, какая разница?!
Я и она – одна и та же душа, трепещущая, сомневающаяся, и так дико, неистово истосковавшаяся по любви. 
А спичка-то наша, ведь до сих пор не погасла, нет…
И вот, пока она догорает, я должен в ее все прощающем пламени, совершить единственное, что может нас спасти, что может оправдать наши никчемные жизни: уйти в это пламя, уйти, чтобы остаться  с ней навсегда… 
Шаг, переходящий в падение.
И он совсем небольшой, этот шаг.
Я возьму ее в свои руки, она же будет спиной к ветру, она и не поймет, что я задумал, всего один миг, а потом мы будем летать.
Вечно.
Только с ней одной.
Я знаю, как это они называют – маниакально-депрессивный психоз, пусть так, определяйте меня, как хотите, я  совсем не в  обиде на то, что вы там пишите в наших больничных историях. Большая часть ваших пациентов – счастливцы, которым сам Он улыбнулся и в темечко поцеловал, а вам же просто  мусор, который останется после нас в виде тела убирать хлопотно, вот вы и придумали, что будто это грех большой, добровольно отправится к Нему, а я-то ведь уже давно с ним, и это она меня к нему привела…
Да, теперь я вспомнил…
Теперь я вспомнил все с самого начала!
Она стояла возле клуба, в строгом черном платье, прямо под вывеской «Крылья» и  громко смеялась над тем, что рассказывала  насквозь фальшивая, как все ее жеманные манеры, Ева, о которой я потом столько всего слышал , но с тех пор так больше и не видел.
 Потом наши взляды столкнулись и она кинула в меня не думая, не сомневаясь более, всю свою обреченность, всю свою усталость и тоску, всю свою жажду вспыхнуть и понять, отчаянно, и более уже не сомневаясь, понять  именно, то, что мы с ней на двоих узнали, не где-то, а здесь, на этой земле!
И я, зачем-то, даже не успев подумать, уже тогда слепой и счастливый в своем неведении, это поймал.
И это, захваченное с тех пор в мой невод, сотканный из моих снов о ней, моих, почти что всегда размытых, смазанных, как случайно получившийся гениальный кадр, грез о ней, моих не смелых, глубоко тайных надежд, моих падений, моих побед, лишь одно это, всегда, а теперь особенно ярко, озаряло все мою короткую, длинную, серую, заляпанную нелепыми пятнами жизнь…
Лиса, ты сейчас так близко, что я слышу, как ты дышишь мне в такт. Я знаю, что ты опять ничего не ела с самого утра, вот и я, сегодня, размял и затолкал ложкой  овсянку в раковину, пусть они думают, что я ем, ведь именно эти действия они каждый божий день заносят в мою историю  болезни.
А еще они любят мерить давление и пульс, расспрашивать о том, что мне снилось, заглядывать в зрачки  и демонстрировать мне свое превосходство. Пусть так, я не в обиде на них, я совсем не в обиде на Нику и на свою тещу, интересно, какое же количество раз она успела бросить :« я так и знала!»…
Я тоже так и знал, всегда знал, что ты появишься и спасешь меня, что ты откроешь передо мной эту самую дверку в невесомость, в чистоту и пустоту, которую ты, до самой последней молекулы,  заполнила смыслом…
Уйти, чтобы остаться с тобой, чтобы обладать и принадлежать одновременно. Уйти, чтобы вернуться к тебе в любом обличие, в любом образе…да пусть хоть тем самым серым столбом напротив, на котором сейчас сидит птичка, она вольна улететь в любой момент, но она не сделает этого, потому что они сейчас  – одно целое.
Лиса, никто пока не заметил, что я вытащил болт с балконной двери, и не заметит еще как минимум до самого утра, часов в семь уборщица начнет налимонивать коридор, а я очень устал, мне просто не хватит сейчас сил, чтобы бесшумно открыть эту дверь, так похожую на дверь последнего вагона поезда.
Я пойду, полежу немного, ведь времени до утра еще вагон, я промотаю еще раз все то, что было, все то, что еще когда-то будет, я полежу немного и вернусь сюда опять, ты же дашь мне знак, когда будет пора…
Все, что я хочу сейчас знать, это какой же будет последняя строчка в этой истории. Не медли больше, допиши ее сегодня.
Я подожду немного, ты только не затягивай.

58

Я открыла глаза и поняла: если  сегодня от него не будет хоть какой-то весточки, какого-то знака, я сойду с ума.
Я просто не до живу до конца  дня.
Он давно уже не звонит и не пишет сам, дней семь точно, с тех пор, как он там, и  к этому я уже как-то, но  привыкла.
Но все это время, после того, как я появилась у него в больнице и умоляющим голосом просила «не пропадать»,  он нехотя, наверное, из вежливости, хотя бы отвечал на мои сообщения.
Не сразу,  и очень коротко, но отвечал.
И не гнал меня в шею, когда я приходила.
А тут – ничего…
Второй день ничего.  А вдруг они там  вообще его убивают, эти, в белых халатах, уж мне-то не знать, как они любят ставить эксперементы над живыми людьми!
Внезапно я стала в этом на сто процентов уверена.

Я вскочила, отбросив одеяло на пол.
Пока я тут бухаю и сплю, его методично уничтожают!
Жуть…Липкая гадкая жуть…
Сомнений больше не было: их подговорил или подкупил Николай Николаевич, чтобы избавиться от этой ситуации!
Нет человека – нет проблемы.
Вот так просто и все.
Он может, он все может…
Я убью его. Просто возьму нож и убью его, когда все точно узнаю. У меня ничего больше нет и терять мне нечего.
Но сначала мне надо собраться. Куда-то. Совершить любое действие, которое выведет меня из ступора. Мне просто это необходимо сейчас, как дышать.
А дышу я как рыба, хватая ртом воздух. Это нервное, неконтролируемое, от сигарет и коньяка постоянно пересыхает горло, даже мысль о еде вызывает рвотный позыв, я уже два дня не выходила на улицу, а профессору сказала, что у меня болезненные месячные и мигрень.
Он, похоже, не шибко в это поверил, в последние дни он завален работой, но он исправно заходит ко мне в комнату утром, а потом еще и вечером, пытается быть дружелюбным и водит носом: «Пила?».
Нет, блин, алкоголик под окнами проходил, вот и навеяло…
Но я знаю, я точно знаю, хоть он ничего прямо не говорит, но он и сам понимает – это агония…
Два с лишним года моей стабильности сгорают сейчас в топке, у лжи ведь тоже есть свои пределы!
А он  все продолжает нагло лгать, делая вид, что верит в эту хрень! Ладно.
Для начала я решила включить телевизор.
Новости, сразу -  к черту, я просто физически не готова воспринимать  сейчас цифры и умные слова.
Пощелкала по каналам, вот, хорошая картинка: фильм эпохи позднего Хичкока, точно не он, его-то я всего знаю наперечет, но что-то в таком же духе… Двое бандитов  тащили в машину толстого человека в шляпе, а тот, почему-то, почти и не упирался.
В этом телевизоре есть электронные часы.
Время сейчас пять вечера. 
Крайний раз, когда  я вставала в туалет, было что-то вроде  около девяти  утра…да, меня поднял с кровати переполненный мочевой пузырь.
Я вспомнила, как вставала, как  сходила, куда хотела, как собиралась в очередной раз набрать Платону, но даже своим воспаленным мозгом поняла, в такое время – неудобно.
С этой мыслью я и провалилась в тяжелый, потный, бесконечный сон. 
Если не найду сейчас в себе  силы собраться в ближайшие пару часов, то можно и не начинать, часам к семи-восьми может вернуться профессор. 
Толстяка на экране зажали с двух сторон и куда-то повезли.
Вот именно!
Как же мне это сразу  не пришло в голову: если Платон еще жив, я просто возьму и выкраду его оттуда!
Как? Думай, Лиса, думай, а то превратишься в насекомое…
Но для начала надо собрать себя, надо, очень надо, ведь в таком-то виде, с опухшими от слез и коньяка глазами, с нечесанными волосами и уже насквозь пропитавшим все тело запахом пота, тебе вряд ли кто-то поможет, девочка!
Все как обычно: охмурить, уговорить, подкупить.
Ничего нового, все те же действия.
А уж куда мне бежать – решу по ходу, свинья всегда грязь найдет.

Я включила воду в душе, пусть ванная прогреется, мне постоянно холодно, мне насквозь плохо,  я приближаюсь к чему-то очень страшному…
Я схватила с зеркальной полки маминого фарфорового барашка, с отколотой передней лапкой, он давно стал моим талисманом, когда я чего-то очень-очень хотела, я всегда просила об этом барашка.
«Барашек, милый, помоги, не оставь меня! Дай мне силы осуществить задуманное, я знаю, я безумна, и это давно, но только ты один знаешь, что это - не  так, безумны они, те, кто живет, не живя, те, кто просто ходит из зимы в лето, протирая подошвы, те, кто просит о о деньгах или вообще ни о чем не просит. А я прошу тебя помочь мне спасти его, даже если это никому больше не нужно! Это очень, очень нужно мне! Почему, все что я люблю погибает?! Если с ним что-то случилось, я просто этого не выдержу, всему есть предел! Помоги мне спасти его, и тогда ты спасешь и меня! Умоляю тебя, барашек, заклинаю тебя, барашек…».
У-у-у…Как же это больно – жить…
Барашек все понял, и, пока я прерывистыми, дерганными движениями  приводила свое тело в порядок,  встал  ждать  меня на краю раковины.
Через час я была почти неотразима.
Если убрать лихорадочный блеск в глазах – настоящая женщина из красивых фильмов про  любовь и кровь. Хотя, вот эта неверная дымка в моих глазах , как раз таки гармонично вписывалась в финал! Сто процентов, моя героиня еще появится в том триллере, который продолжает идти в комнате…
Какой бы не была развязка, но она наступит уже сегодня!
Если я и в самом деле сошла с ума, я примчусь, а он меня прогонит и все, и я просто удостоверюсь в том, что ему там хорошо, что все идет так, как идет, что там ему и место, и я, как-нибудь, найду в себе силы, уйду, а потом -  брошусь под машину или выпью все таблетки из аптечки профессора.

Пытаясь унять непрекращающийся тремор рук и ног, я закрыла кваритру, спустилась по лестнице вниз, остановилась у двери подъезда и вдруг, простая, внезапная мысль, как будто обретя человеческое тело, выскочила из моей головы и  толнкнула меня со всей силы в бок!
Господи, как же это раньше не пришло мне в голову!
Да тише, ты, поняла я…
Надо поторопиться! С Платоном или без него, но теперь я точно знаю, куда мне нужно ехать!
 Я завела машину, в двадцатый раз посмотрела на часы – профессор должен был еще оперировать в клинике.
Отлично, значит вмешаться в задуманное он пока что не сможет.
Надо заставить себя мыслить последовательно.
Для начала мне нужны ключи.
Ключи теперь хранятся где-то у профессора.
По фигу, буду действовать разбойным способом, в конце концов, я к себе домой еду!
Еще мне нужны нелегалы.
Думаю, что за меньшую сумму, чем я обычно оставляю в месяц у косметологов-парикмахеров, они должны помочь мне.
Деньги я сейчас сниму в банке.
Паспорт и сберкнижку я, повинуясь какому-то предчувствию, еще третьего дня положила в свою дежурную сумку.
Да, все верно – вот они.
Итак, где  искать нелегалов?
Рынки, обочины дорог на выезде из города.
На Ярославке совершенно точно есть место, которое еще называют «рынок рабов».
Вот туда мне и надо.

Сегодня была суббота, и, выйдя из отделения банка,  я пролетела город почти незаметно, зато, при выезде на Ярославку пришлось поталкаться изрядно, первые дачники, мать их…
Я почти беспрерывно курила, в салоне моей машины орала музыка, ведь с ней всегда проще не думать, а любые, даже мало-мальские думы начинают рождают сомнения!
Рвущая душу скрипка, демоническая гармошка – ваши звуки изобрел тот, кто был в похожем состоянии, это факт!
Еще с неделю назад я точно помнила фамилию того, из тусовки Адольфа Гитлера, который, в свободное от убийст время играл эту вещь на скрипке… По кабельному сюжет про него показывали в передаче «Кто есть кто», а я эту музыку  сразу узнала, у меня сейчас как раз-таки она и надрывается на диске…А теперь я не могу вспомнить его фамилию даже приблизительно, ни Гиммлер и не Геббельс, но что-то похоже…
И ведь почти не одной мажорной ноты, почти, но все же, если тщательно прислушаться – они были!
Ну значит, все должно наладится.
Слабая надежда, не оставь меня, не дай мне снова начать сомневаться!

      Каким-то чудом припарковавшись на обочине около скопища диковатых, похожих на какое-то древнее племя людей, я машинально схватила маминого барашка и положила его в карман своего шелкового пальто, хотя костет или нож в этом месте были бы куда уместней!
Я вышла из машины и плюхнулась в первобытную, животную энергетику этих мужчин.
Кто же их довел-то  до такого состояния, господи…?!
Но сейчас я с ними на одной волне, я слышу их мысли, я чувствую микродвижения их тел.
Я их госпожа, я их добыча…
- Здравствуйте, товарищи, мне нужен ваш начальник!
Несколько пар глаз  безжалостно пилили мое тельце, сгибали его в коленях, залымывали до крика руки, выдирали волосы,  грызли меня заживо, все…скрипка исчезла, осталась только адская гармошка, я не должна идти за ней, я должна ей противостоять, а то конец может наступить гораздо раньше, чем я думаю!
После двух-трех минут дикого танца со мной, за время которого, они, похоже, насквозь просветили даже лейбл на моих трусах, наконец-то, один картавый, как дерьма в рот набрал, спросил:
-Бригадир?
- Да!
«Да, да, черт побери, он самый!».
- Щас.
Чернявый, дурно пахнущий человек шмыгнул  в кусты.
Там они, наверное, испражняются и там же и жрут.
«Терпи, Лиса, если тебе крупно повезет,  тогда кого-то из них,  тебе придется еще и покатать в своей машинке».   
Я принялась исподлобья рассматривать их .
Все правильно, вот только бы пот еще так не лил по спине, а так все правильно, мне именно это мне сейчас и нужно: нерастраченная сила так и перла из сдутых с голодухи, но все еще крепких торсов, жажда скорой добычи сочилась из дерганых ртов, затягивающихся поочередно одной на всех вонючей сигаретой. Безжалостные глаза доведенных до отчаяния людей. Для начала им нужно просто пожрать. И я охотно предоставлю им такую возмжность. А если им захочется чего-то еще, так что ж, в кармане-то у меня барашек, а вот в сумочке, в машине,  есть и  кое-что посерьезней. Уходя из квартиры я прихватила с собой кухонный  швейцарский нож для резки мяса.
Ну так, на всякий случай.  Ха)
 
Бригадир  оказался славянином. С каждым днем этих черных голодных жуков становится все больше и больше, но пока что «наши» держат порядок на своей территории, пока что, да...
Я попросила его пройти со мной в машину и там, сразу и коротко объяснила, чего мне надо, пригладив, само собой, все сказанное в ту сторону, которая была мне выгодна для того, чтобы он не отказался сразу.
Я тыкала ему в лицо паспорт, я блефовала, пытаясь быть как можно более убедительней, повторяла свою фамилию, просила ее запомнить и если он сомневается, если мне не верит, то сверить мою фамилию и фамилию больного, который  приходится мне нежно любимым братом.
 Он посмотрел на меня прозрачными похмельными глазами, и четко сказал, что в общем и целом ему на все на это «по хер», он даст мне двух «ишаков», но  лично ему надо двадцатку (ох, вот это-то я не предвидела!), а также, если что, то он меня никогда не видел, а я его – тем более.
Я согласилась, быстро вытащила из сумочки четыре купюры по пять тысяч и они тут же исчезли в кармане его мерзких зеленых штанов, (я так и чувствовала запах его мочи!), потом он вышел, что-то сказал двум из стада ,и те, под довольное хмыканье остальных, уселись на заднее сиденье моей машинки.
Все. Обрыв кадра.
Гармошку и скрипку, чтобы не провоцировать чужие инстинкты, я сменила на тихий бубнеж диктора новостей радиостанции в перемешку с «народной» музыкой.
Время от времени голоса певцов сменялись на мой собственный: я говорила, эти двое слушали, почти не переспрашивая и не задавая лишних вопросов. Не думаю, что они так уж и стеснялись, скорее, у них просто с русским языком была  проблема….

В следующем кадре мы уже выходим из машины, которую я воткнула почти впритык к  больничному  забору, ворота были закрыты, да и нельзя нам на стоянку.
 На ходу я расстегнула пальто, а под ним у меня был белый врачебный халатик,  накинутый на платье-комбинацию, халатик я стянула еще когда—а-а-то в процедурной профессора, он, вроде, так хотел, чтоб я в нем по дому…
Хотел-не хотел, все одно, я ничего этого не хотела, никогда!
Ничего это-го!
Я только хочу войти в это чертово помещение, да, там есть охранник на первом этаже, но сегодня-суббота и сейчас уже поздно, девятый час вечера, посещения закончены, а психи к этому времени должны были поесть и потихоньку готовиться  ко сну.

- В общем, я к нему, к охраннику, отвлеку, а вы минут через пять после меня на второй, тридцать седьмая палата, читаете хорошо?
Тот, что был почище и получше одет, в ответ только хмыкнул:
- Да понэли мы, понэли.
Мы обменялись номерами мобильных телефонов.
Так, все, эти пока пусть ждут за дверью на улице –а  я бегом внутрь!
На что же я так нагло  надеюсь?!
Есть вероятность того, что он просто не хочет меня видеть настолько, что перестал отвечать на звонки и сообщения, но я в это не верю!
Не верю сейчас, не верила утром, не верила вчера и позавчера.
Все! Поздно размышлять, двадцать тысяч я уже за что-то отвалила.
Вперед, красавица!

По дороге сюда, постоянно прикуривая то и дело затухавшую от ветра в окне сигарету, я медленно, тщательно выговаривая простые русские слова, внушала этим двум, что им нужно будет делать при всех вариантах развития ситуации.
Ну так!
Даром я, что ли, когда-то, закупками в солидной конторе занималась, да нет, я еще не забыла, как это – внушить людям делать то, что им нужно делать на благо мне!
Но, на благо ли?
Все, Лиса, пошла!


                                                 ****

- Здравствуйте, здравствуйте!
- Девушка, посещения уже закончены.
- Ой, да знаю я… Мужчина, я это все знаю, помогите, мне так больно,- я скривила лицо, делая вид, что сейчас заплачу, и, навалившись на  стол, почти вплотную приблизилась к нему. 
Мне ведь это совсем это не трудно, я и так вся сейчас -как один восплаленный нерв. И  тут мне вдруг показалось, что от меня разит вчерашним перегаром.
- Что случилось? Девушка, вы трезвая, вообще? – он уставился на меня с  подозрением (а все–таки, не показалось - разит!) ,но счастье-то какое, он еще не стар и почти не урод!
- Да, нормально все со мной! То есть –ненормально… Я сама медсестрой служу, в военном госпитале, а тут брат у меня, не буйный, в платном у вас лежит. Он если день не увидет меня – закисает совсем, понимаете?
- Ну и что? С четырех и до шести, будьте любезны! – коренастый, лет тридцати пяти-сорока, охранник начал привставать из-за стола.
«А ведь он ,скорее всего, мне  ровесник…Господи, как же плохо у нас выглядит народ! И вот это недоверие в глазах, ожидание подвоха всегда и во всем, именно оно делает людей в разы старше реального возраста…Хотя, чего это я разошлась,  я что, сюда, нежданную премию от мэра ему  принесла?»
- Пойдемте, буквально на секундочку, я вам сейчас пожалуюсь, мужчина, больше не кому, - чуть приволакивая одну ногу на тринадцатисантиметровой шпильке, я, еще громче подскуливая, с помощью жестов завлекала  его к окну в конце коридорчика.
На  лице охранника застыло нешуточное замешательство. Но он ведь не выгнал меня сразу и все таки пошел за мной!
 На это окошко была вся моя надежда.
 Я, само собой, не имела никакого точного плана в своей дребезжащей башке, но сориентировалась мигом, с учетом обстановки, так сказать.
- Ну, и чего там у тебя, сестричка? Чего ты, мужчина да мужчина, Виктор меня зовут.
О, как! Пошел процесс…
- Алиса я, -  (а чего мне скрывать, если выгорит – значит выгорит, а нет – так терять мне да-а-авно уже нечего ), -Алиса я, да,  вот бегу по лесочку по этому, сюда, в клинику в вашу  и…
- Да как же ты бежала-то, красивая, на таких-то копытцах?
- Да вот как-то, мужчина… то есть Виктор, торопилась очень к брату и тут, представляете, какой-то, в кустах, прямо на меня уставился, глаза стеклянные и ширинка растегнута, вот!
- Да ладно?! Это где ж это? – он довольно присвистнул.
 Еще бы, закисает тут мужик, а здесь – целое событие!
- Да вот, там, там!
- Где кусты, што ли?
- Да нет… А!!!!!
Я ,обвив Витюшу одной рукой, затыкала пальцем на свою ногу, - вот, гад,  не успел он ничего, но как напугал, как напугал, в общем, я бежать бросилась и, похоже, сломала там что-то…
- Господи, ну дай гляну, не ори ты так, психов разбудишь, тише, тише, красивая!
Где-то позади как будто бы повеяло воздухом  с улицы, может, зашли уже…давайте, гориллы, давайте!
- Ой! Ой! Виктор, дайте я ногу лучше вот так на батарею поставлю, ой, так легче чуть, ой!!! 
- Ну че ты, как потерпевшая орешь,  мне еще нагоняй за тебя тут устроят, погоди ты, сейчас посмотрю…

Все. Остался последний, решающий аккорд.
Сколько им нужно, чтобы подняться на второй этаж, отыскать своим тупым мозгом, что нужно, и спуститься с Платоном?
Минут пять, это как минимум.
Ой, дай мне бог вынести эти гадкие ручонки на своих ногах, дай мне бог…
- А че у тебя, сестричка,  разве муж – не хирург? А? – он, не шибко-то стенсняясь, заерзал своей лапой верх-вниз по моей ноге, - где конкретно-то больно?
- Да здесь, здесь, нет выше! Господи, приоткройте, окно, чего-то плохо мне совсем, ой!
Никогда еще время моей жизни не шло так медленно.
А я ведь и вправду сейчас тут грохнусь.
А с мужем-то он, почти в точку, только он мне не муж!
И Платон не муж, то есть он муж – но чужой…
Мама, зачем я здесь?!
Скоро все закончится, как-то, но закончится… Даже если чувак вызовет ментов – все к лучшему, ведь чтобы не произошло потом, все равно это будет какое-то действие, а любая минута бездействия  просто убьет меня сейчас, буквально так убьет, навсегда.
- Ну, чего ты, здесь, что ли, больно?
А Виктор-то этот сердечный какой оказался.  Ведет себя так, как будто он мне родственник ближайший.
- Витя, -  я повисла уже двумя руками на его толстой шее, - Витя, мне очень плохо, очень.
Еще пока тихо, еще пока никто не кричит, значит, надо тянуть, как угодно, время.
– Витя, у тебя типа кровати здесь ничего нет? Ну, ты же где-то спишь сам? – перейдя с ним на «ты» я, таким образом, внедрялась на  его «территорию».
А теперь,  хорошо б еще, чтобы  «родственничек» этот, меня прямо здесь, в больнице этой чертовой, где даже стены смотрят с безумием, не завалил!
- Тю-ю-ю, сестричка, а ты, случаем, все же не выпила?
Он совсем поплыл, еще бы)
Знал бы ты, Витюша, сколько денег стоит то, что ты сейчас тут лапаешь…
- Вчера выпила, - призналась я.
А чего мне?
Простота – залог успеха, тем более, с таким не сложным пассажиром.
Он воровато оглянулся назад, на ту самую дверь, которая вела на лестницу второго этажа…
Бедное мое сердце, не стучи ты так громко!
          А там-то все, вроде, тихо.
Виктор ткнулся в ближайщую к окну дверь, открыл и щелкнул выключателем  в обычной больничной палате,  приспособленной под комнатку отдыха для охраны.
Вот, кстати, хороший вопрос: а где второй? По логике вещей, их же должно быть двое – один спит, другой дежурит, а если тут никто не спит, зачем ему эта комнатка, если он не может покинуть пост? А может, он просто запирает на ночь вход в больницу и спит за столом?

Окончательно забыв про свои непосредственные обязанности, охранник все же (ура!)прикрыл за нами дверь и указал мне на койку:
- Сядь, красивая, вот так, ножку-то вытяни…Доктора-то все ушли давно, там сестричка только ночная осталась, да она тебе ничем не поможет, сама же медсестра, а?
- Ага. 
Либо у меня фантастически обострился слух, либо начались на нервной почве галлюцинации, но я отчетливо различила какую-то возню вдалеке. 

- У нас в госпитале, - я продолжала громко нести свою «хрень»,  - тоже, ерунда какая-то происходит! Недавно в окрестностях появился маньяк, который….поливает детей мочой!
- Да ладно! – он громко, от души, заржал, - а че детей? А че мочой?
- Да вот загадка! У нас только об этом и говорят!
- Да не кричи ты так, не глухой я, ты ногу-то положи ровно, дай я тебе хоть бинт эластичный пока наложу. Еще бы вспомнить, где тут у них чего.
Вот оно как, значит -новенький  он.
Потому и повелся. Был бы опытный, вряд ли бы прокатило.
Похоже, я могу сейчас услышать, как режут картошку в ближайшем доме на последнем этаже…
Вот, как будто где-то голос, как будто он женский…
-Витя! Ой, да, да, прости, я потише буду, может хочешь пятьдесят?
Я торопливо заерзала  в своей сумочке, а в ней было, было! Но это я так, для себя, машинально выходя из дому прихватила, во фляжечку, вот, весь оставшейся в спрятанной под кроватью бутылке коньяк перелила на тот случай, если совсем хреново со мной случится.
- Тю-ю-ю, -он аж вытарщил на меня свои зенки, -ты че, сестричка?! Эх вы, женщины…И молодая, и красивая, и че – совсем нет никого?
- Виктор, - я откинула назад волосы, пытаясь чуть «затуманить» глаза, но все мои движения  сейчас были ненатуральными, как у робота, выполняющего какую-то самую примитивную программу, и, уж не знаю, каким же идиотом нужно быть, чтобы не заметить такую «лажу»!
 - Виктор, вообще-то, я вам ничего более и не предлагаю…не поймите, так сказать, неправильно…Предлагаю только глотнуть очень хорошего коньяка, тем более психи наши спят уже, а у меня стресс!
- Странная ты какая, - просто и тихо, совсем по-домашнему ответил  он, а потом вытащил из моих рук и с интересом начал рассматривать серебрянную круглую фляжечку, подарок Евы, - и че, так хорошо у вас там платят, в военном госпитале?
Я прям увидела, как в его, не слишком богатой на мысли башке, тут же закралось сомнение : «а не свалить ли и мне отсюда в военный госпиталь?»
- Да нет, как и везде… Мужик у меня богатый, хирург, угадал ты…Только он того…. На работе все время.
- Понятно…
Какое же многозначительное это «понятно»!
Понимай, короче, как хочешь.
Это первый этаж.
Здесь есть есть окно, обычный стеклопакет.
А еще у меня есть нож.

- Витя, приоткрой окно, душно мне очень.
- Душно тебе все, ну, напсиховалась, понятно…
И опять ему что-то «поня-я-тно».
- Да уж…
Он чуть хлебнул из фляжечки, затем передал ее мне.
Черт их разберет, мужиков этих, может и вправду, просто делать не фиг, а может и замыслил чего.
И все же я  слышу, слышу какой-то шум!
- Витя, ты не подумай чего, я посижу тут немного и пойду к брату! Я просто очень не хочу, чтоб он увидел меня в таком состоянии, он же лечится, а тут  опять расстроиться!
- Так, нельзя сейчас, сама же знаешь – до шести, ну, если только…
- Да! Да! – я опять перешла почти на крик.
Нет, там точно есть какой-то шум, мне ничего не кажется!

- Да-да, я все поняла!  – в моей руке зашустрила пятитысячная купюра.
- Тю….Как шибко ты брата-то любишь…Точно брат-то здесь у тебя?
Он внимательно посмотрел на деньги и тут вдруг  вперился в мне в лицо грустным, и даже укоряющим взглядом:
- Не надо. Ты знаешь, ты это…брата навещать будешь, заходи ко мне иногда, а?
Господи, какая же я все-таки дрянь!
Конечно, он сразу понял, как в том анекдоте, что «о сексе не может быть и речи…». Такие вещи мужчины способны считывать с нас, женщин, сразу, и чем проще мужик, тем, кстати, он быстрее это понимает.
Это тебе не Платон с его «достоевщиной».

С улицы послышался короткий автомобильный гудок. Платон?!
О, боже, неужели, неужели кто-то сверху помог мне и все получилось?!
А если они сейчас возьмут и увезут куда-то давно уже ослабевшего здесь Платона?! Как же я это не просчитала, как?! Моя машина дорогая, Платон против этих дикарей не боец, как же я об этом не подумала…
- Вить, я скоро!

И тут я, вместе с  пружиной, подскочила на кровати, встала трясущимися от перевозбуждения ногами на пол, кое-как воткнула их в туфли, схватила под мышку сумку, намеренно забыла фляжку (ну, надо же ему хоть чем-то весь этот бред компенсировать!) и бросилась  к выходу.

-Э, сетричка! Ты че? Вот, сумасшедшая…
Мои длинные, совершенно здороые  ноги на тринадцатисантиметровых шпильках, убегающие прочь, возможно, стали одним из самых сильных душевных потрясений в жизни охранника больницы, хорошего и простодушного мужичка.
Когда я бежала через двор, мне показалось, что все психи сейчас проснулись, прилипли к окнам и одобряюще присвистывают мне вслед.
«Сумасшедшая…».
Да, и мне тоже  давно сюда пора, нам всем давно сюда пора!

Машина , к счастью, стояла на месте, эти двое – чуть поодаль.
- Где он? – я, как обезумешая кошка, затормозила, застряв подскосившимся каблуком в каком-то дерьме (вот ведь и взаправду как бы мне тут еще ноги  не переломать!), и вцепилась в одного из них, того, что показался мне еще с самого начала чуть поумнее.
Он же, не скрывая явного желания побыстрее отделаться от меня, испуганно стряхнул с себя мои руки:
- Деньги?
- Вот. Ключи?!
- Держи.
- А он?
- На заднем он. Похоже, скоро помрет.

Через несколько секунд я осталась на улице совершенно одна, за мной пока никто не гнался, а эти двое буквально расстворились в шизофриническом, весеннем воздухе…
 




                                                         59


Я медуза.
Насквозь прозрачная, плывущая  в  зеленой полутьме.
У меня нет мыслей, нет тела, есть только невесомая оболочка.
Это состояние мне категорически  не нравится, но то, вероятно, вопрос привычки:  тяжкое похмелье ведь тоже, ни кому не нравится, но, потом конечности худо-бедно расправляются, наливаются потихоньку жизнью…
А сейчас мне надо просто привыкнуть, просто смириться с этим новым ощущением и подождать…
Тем более, что теперь у меня, похоже, нет выбора.
И все же, это не так страшно, как я думал: никаких чертей, никаких котлов…
Самое жуткое и противное, это то, что здесь никого больше нет.
А может, я их просто не вижу, других медуз?!
У медузы же нет глаз, и это все объясняет…Ну, а если замереть и перестать толочь внутри себя несвязанные мысли, может, я тогда их хотя бы услышу?
Как будто бы машина где-то вдалеке, как по небу, проехала.
Как будто бы птица крыльями хлопнула.
Да нет, это, наверное, осколки того, что на моем жестоком диске хранится, всплывают…Это все еще было до того, как я здесь  оказался, было бесчисленное количество раз, а теперь где-то просто случайно задели нужную клавишу.
Да, видно, память не сразу целиком стирается, вот и чудится мне…
А теперь и голоса!

- Коля, иди на хер!
Да нет, я не ошибся - это прозвучало достаточно отчетливо, но не рядом, а как будто бы за толстой стеной.
Вот так, вот так-то лучше, значит, я все таки здесь не один!

- Саша, ты не объективен  ни в чем, и объективным ты быть уже давно не можешь, мой друг! Это тяжелейшей стресс для тебя, я  понимаю… Пожалуй, после того, что произошло, после этого твоего решения…
- Коля, я тебе повторяю: иди на хер!
Значит, другие медузы тоже есть и их пока, вроде, двое…
 И, судя по ругани, ничто человеческое им не чуждо.
 У одного, который, видимо, был Коля, голос как будто бы даже знакомый, похожий, вроде бы как, на голос врача, высокий, в конце предложений срывающийся  на фальцет. Ну, точно, где-то совсем недавно я его слышал…
Значит, сокскребли, собрали и я не чувствую тела, не потому, что я  умер, а потому, что я теперь инвалид, вот этого-то я и не учел, дебил несчастный!

- Ты понимаешь, во что ты вгонишь ее, навсегда, до конца ее жизни, если она тебя увидит!
- Значит, так оно и должно было быть, значит, ошиблись мы изначально…
- Не я ошибся, ты ошибся, это твое было желание, настойчивое, параноидальное даже! Твое, Саша, не мое! А теперь ты не можешь сделать для нее элементарного, просто уехать отсюда на пару дней, пока она с гомосеком со своим не разберется! Ты хоть понимаешь, к чему это приведет ее и без того расшатанную психику! Все эти два года, что я боролся за нее, пойдут псу под хвост…Сколько нервов, сколько денег!
- Сука, ты достал меня!
Второй голос был глухим, ухающим, и каждый раз он оппонировал собеседнику так, как будто топорик в трухлявый пень втыкал. 
- Саша, хватит! Хватит этой дешевой мелодрамы! Ты сам, в ясном уме и при памяти пошел на это, это ты меня попросил, ты! А я  только подиграл тебе, понял тебя, как мужчина, как отец. Скотина ты неблагодарная…ох, скотина…
Голос того, кого называли Колей, вдруг стал таким, как будто бы он хотел от души так, по-человечески  разрыдаться, но не делает этого, только благодаря чувству собственного достоинства и собственной значимости, возведенной в превосходную степень. Господи, да я же слышал, я где-то уже слышал именно эти сложносочиненные  интонации, ставящие тебя в тупик похуже откровенного «наезда»!
- Коля, ладно… Прости за резкость, но я должен ее увидеть!
 А этот, «с топориком», надо же, чуть сбавил обороты, но, все же, явно ощущалось, что это лишь временная, вынужденная позиция с его стороны.
- Это погубит ее окончательно.
И вот оно! «Это погубит ее», вот с этими самыми нотками, категоричными, все наперед знающими, как будто он пророк!
Тогда, на лестнице в моем подъезде, я, похоже, сильно не дооценил его…
А что же  этот, «с топориком»?
Судя по всему, этот мужчина был стар, много курил или болел, потому как местами его слова срывались просто до хрипоты.
- Коля, я хорошо ее знаю, и, знаешь, я тебе  не верю…Она цельная и честная девочка, и то, как ты представляешь мне здесь все это, вызывает у меня множество вопросов… к тебе…
- А что именно?! После того, как ты все решил для себя, а я тебе помог, мы заключили соглашение и все, все его условия  я выполнял и выполняю! Я привел ее в порядок, и, хочу лишний раз отметить, не только ее тело! Да, ты бы ее тогда видел, уродина, которую, не то, что замуж, на работу бы никто не взял официанткой! Я привел в порядок ее психику, по первому же ее зову во всем ей помогал, нашел, в конце концов для нее заработок! Да и ты, тоже, здесь ничем не обижен был, да?! Какие у тебя есть вопросы? Этот недочеловек за стенкой пользует ее, как хочет, ты бы видел этого дебила и….

          Да, я всегда знал, что я дебил, ничего нового этот человек   в мое самоощущение сейчас не прибавил,  но вот только это уже не важно. Надо как-то собрать себя из того, что осталось и просто пойти и дать в репу этому умнику! А, тот, «с топориком», похоже, тоже совсем не  прочь это сделать, но ему что-то сильно мешает…

          С  непроходящим изумлением, что я все же до сих пор материальная субстанция, я пошевелил правой конечностью и тут же почуял  шепоток-сребок двери где-то за головой.
Я замер и крепко зажмурился – так пока надежней будет. Поступь вошедшего выдавала женщину, судя по ощутимому шарканью по полу –немолодую.

- Ой, милый, как тебя звать –то величать, не знаю, ой духота-то какая тута, - она склонилась надо мной и от нее повеяло свежесваренным супом.
Я вспомнил, что я теперь медуза, и, сжавшись в матрас, застыл…
Она зачем-то поправила одеяло, натянув его мне почти что на нос, (ну так-то, воздуху, точно больше будет, бабуля!) и отошла.
Недовольно заскрипело окно.
Господи, счастье-то какое, что живой! Нос, как разведчик, чуть высунулся из-под ватной горы  толстого одеяла и  мигом учуял запах  костра.
Такие костры, тягучие, глубокие, выжигающие весь мусор, скопившейся с осени, бывают только в одном месяце года, в апреле.
Значит, еще апрель, значит, прошло совсем немного времени с тех пор, как я видел Лису в последний раз…
Господи, я дебил, идиот конченный!
Господи, спасибо тебе, что я все еще здесь!
          Там, где я был, в этом мутновато-зеленом небытие, там ее не было, но она есть, есть  где-то здесь, я чую, она -  рядом…
А вот этот, благодетель, за стенкой, вон он что-то совсем мне не нравится…Мой расколотый на фрагменты мозг, теперь кое-как склеивавшийся вновь, конечно, понял – это – он самый, ее профессор.
А вот кто же второй…
Да, неужели?!

- Ой, дурдом-то какой, ну ладно, тот-то, калека неприкаянный, горемыка старый, а ты-то с чего, молодой такой, удумал беду сотворить?! Так и будешь тута трупиком зеленым лежать, милок? Вона, здоровый какой, длиннющий, и че, то же под себя ходить будешь?

Кстати, да. Мне вдруг дико захотелось по малой нужде. Ладно, выжду еще, может, свалит старушка, а пока я и сам не знаю, под себя или как…
Потрещали тугие кольца на палке для занавесок. Ворчунья, будто волшебница,  впускала в эту вязкую зеленую пелену  жизнь, и даже сквозь плотно сжатые веки, я увидел много света!
«Ну что ж, с возвращением тебя, Платон» -  ухнуло что-то и провалилось в самую печенку, в самое дно.
Я не умер, я лежу в старой кровати, от белья потягивает сыростью, но оно чистое.
Я нахожусь  где-то загородом, возможно, в деревне, и те, двое, кто за стеной, имеют непосредственное отношение к моей Лисе.
Только я об этом подумал – их голоса вновь перешли на повышенные тона, позволяя мне различить почти все, что говорилось.

- Коля, мы ничего тебе больше не должны, я сполна с тобой расплатился! Десятый раз тебе повторяю, я должен, я хочу увидеться с дочерью, а будешь себя достойно вести, про многие вещи я  ничего ей не скажу, обещаю!
- Ой-ой-ой! Саша, да твои иконки и прочий хлам столько не стоили, поверь! И не в твоем положение меня шантажировать!  И что это значит – достойно?! Не достойно, это дочка твоя себя ведет. Я  отдвал ей все, в каждом дне, капля за каплей, все, что у меня было, все, что во мне еще осталось,  -  он почти визжал, - а в качестве благодарности получил гомосека-альфонса, к тому же он – придурок, она к нему в психушку моталась и….
Второй вдруг резко, до хрипоты, до рвотных спазмов, закашлялся.
Вот это номер…
Это же, точно, отец ее…
Как же так?!
Бабулю же, похоже, суть  разговора за стенкой совсем не интересовала.
А может, она просто плохо слышала.

- О-на, расшумелися не на шутку, чегой-то! Ладно, лежи, проспись, непутевый, пока указаний насчет тебя не было. Наш-то деловой больно, все химичит что-то, алхимик, а еще эта чума болотная, тебя на кой-то ляд притащила сюда…
Чу! Уходит, вроде, старая, и дверку за собой, умница, прикрыла.
Я сгруппировался мысленно и, не думая больше, сжато, туго, одним рывком, вскочил с кровати.
Ноги, руки, тряслись не на шутку, но все, вроде, было на своих местах…
Господи, спасибо тебе еще раз!
Господи, ведь не спроста ты сохранил мне жизнь и поместил сюда, в этот запах, запах дерявянного дома, отчнвушегося от зимы, запах забытый, знакомый, родом из детства, я и сам вырос в таком вот доме, почти с рождения и класса до девятого родители сбагривали меня на все лето к бабушке-дедушке в деревню под Серпухов…
Господи, как же давно это все было, будто бы и не со мной…
Я опперся о кровать, под моей тяжестью резко скрипнула половица. 
Я испугался, и, словно ожегшись об пол, поднял, как аист, все еще продолжающую предательски трястись, ногу.
Глаза-то мои на месте и они хорошо видят, еще раз, мой тебе низкий поклон, господи!
На стене, обитой вагонкой, висит детский рисунок. Девочка с огненно-рыжими волосами держит мяч, внизу, под ее ножками в зеленых башмачках, голубым карандашом размазанно море.
А для тех, кто не понял, крупно, черным  фломастером сверху было подписано : «Море». )
Да, я знал этот рисунок всегда, всю свою эту, и все свои предыдущие жизни!
У меня никогда ничего не было и нет, кроме этого изрядно пожелтевшего листа бумаги формата А4.
И никогда больше не будет.
Господи, ты так испытывал меня, швырял, топтал в темноте, душил в зеленой пучине, в небытие, но я прозрел, я выплыл, назло, вопреки, господи, не оставь нас больше, я твой, делай со мной что хочешь, только эту девочку больше не тронь!
Господи…
Не смея пошевелиться, так и застыв на одной ноге, я беззвучно рыдал…
И  мне не было стыдно от своих слез.
Они, очищающие, кристальные, как тот наш родник, будто разом хлынули из всех отверстий, из глаз, которые видят, из ушей, которые слышат, из носа, который так остро, так жадно ощущает сейчас все запахи вокруг.
Я не смог разрыдаться тогда, перед тем как решился на эту мерзость, не смог, потому что был во тьме, потому что собственную разобиженную гордыню принял за единственно верное!
Я струсил, я просто нажрался украденных в больничной аптечке таблеток, да, теперь я точно все вспомнил, я предал себя дважды и потому что, задумал такое и потому, что так и не смог…
Но почти все время я слышал ее голос, и я воспринимал его, как нечто совершенно естественное, как голос внутри меня, как будто он мой, как будто он – мОрок, а он был и в самом деле , и это был голос Алисы, это она спасла меня, иначе, как бы я мог еще здесь оказаться?!

За стеной что-то с грохотом упало на пол.
Похоже, мне действительно пора туда заглянуть…
Я ведь не третье лицо, не надо так со мной, господин профессор, зря вы так, почем зря, словами сорите, мы ведь даже толком и не знакомы!

В уголке комнаты стояло старенькое трюмо.
Вытягивая и размяная поочередно, то одну, то другую ногу, я понял, что могу нормально ходить.
Трясучка, вроде, тоже отпускала.
Не жрал давно, вот и ослаб организм. А есть-то, кстати, совсем  не хотелось, запах бабкиного супа, навязчиво тянущейся из глубины дома, вызывал, скорее, отвращение.
Да подтравился, организм, ясно дело.
Я на цыпочках подкрался к зеркалу. То ли зеркало такое мутное, то ли  вправду зеленоват я. На мне футболка и трусы, а джинсы кто-то снял.
Она?!  Стало и неловко и приятно одновременно.
Ну, она, конечно, не профессор же будет с меня штаны снимать…
И кто б поверил, что у меня с ней секс-то был всего один единственный раз?!
 
Чей это дом?
Ведь тут отец ее живет, а она, горе мое, счастье мое, до сих пор об этом  не знает!
И куда она делась? Может, сидит где-то у апрельского костра и думает, что делать, как жить дальше.   
А мне и думать больше не надо, а то вон, до чего уже додумался…

Под трюмо я заметил  железный горшок.
Ее, наверное, детский.
Так вот она берет, и знаки мне везде, где можно оставляет, и глупо и трогательно аж до дрожи…
Я осторожно достал горшок, внимательно рассмотрел желтую крышечку с облупишейся вокруг ручки краской, и, стараясь быть как можно тише, сделал то, о чем давно просил мой организм. Ну в самом-то деле, не у бабки же спрашивать, где тут можно еще пописать!
Теперь осталось только найти свои штаны.
Профессора я, в силу недавно услышанного, теперь презирал не меньше, чем он меня, но вот перед Лисиным отцом  в одних трусах и майке было бы как-то уж совсем не солидно нарисоваться.
 Искать долго не пришлось, джинсы висели на кресле, еще как-будто чуть влажном с зимы, с выцветшими цветами на коричнево-бордовой обивке.  Старую мебель ведь любят из городских квартир на дачу свозить. Может, когда она была маленькой,  то любила съежившись в калачик смотреть «Спокойной ночи, малыши» именно в этом кресле, и поэтому его поставили  в эту, ее комнату.
Я даже и не сомневался в том, что это - Лисина комната!
На полочке трюмо я разглядел колоду пухлых, старых карт, пустые флакончики духов, не помню, как они назывались, но  у моей мамы  тоже такие были когда-то, одни ландышем пахли, а другие, глубокие, густо-желтые, чем-то терпким, восточным.
Если б это была не ее комната, весь этот хлам давно бы снесли на помойку, а для нее это – не хлам, это часть ее самой - ну что я, Лису что-ли не знаю!
Пока я натягивал джинсы, на лбу образовалась испарина, но не смотря на это, теперь я был наполнен какой-то упрямой, жестокой энергией, пружиной сидевшей внутри меня.  Я не отдавал себе отчета в том, что именно  хочу  сейчас сделать, нежданным гостем вмешавшись в диалог этих двух, продолжавших шуметь за стенкой, но я понимал, что  тем, кем рисовал меня все это время чертов профессор, я просто не имею права оставаться в глазах ее отца!
Сейчас меня мало интересовало, как же так получилось, что он жив и живет (исходя из того, что я услышал, живет тайком в этом доме!), меня намного больше беспокоило то, как она, рано или поздно появившись здесь, (а то, что она где-то рядом , я это чувствовал  нутром!), справится с этим новым знанием.
Отчасти профессор был прав, но он преследовал какую-то свою, неясную мне пока что  цель, и она, я это точно знал,  была дурна!

- Саша! Машина -  под окнами, да не тяни ты, не время сейчас отношения выяснять! Если в тебе хоть что-то уцелело здравого, разумного, если ты действительно так сильно любишь ее, пойми: она сейчас и так в жутком стрессе из-за этого полудурка! Да, моя ошибка, я проморгал, не спорю, но никому от этого не легче, а если ты будешь упорстовать так слепо, ты просто отшвырнешь ее обратно в то растительное состояние, из которого  я ее еле-еле вытащил! Прости, что говорю тебе это, но ты сейчас не можешь себя оценивать объективно, увидеть тебя и чужому-то человеку – шок, а она твоя  дочь!

- А вы не подумали о том, что в сложившейся ситуации шок  был бы для нее существенно лучше, чем продолжать так жить, в каждом дне мучаясь нестерпимым  чувством вины?

Я стоял в дверях  полутемной комнаты.
В комнате, как я и предполагал, находились только эти двое.
Занавески на окнах были почти наглухо задернуты, а дым от сигарет, густой, смрадный, щипал глаза .
Так что, когда я попал сюда, тихо отворив дверь, я сначала заметил только профессора, стоящего лицом к собеседнику, а к входной двери - спиной.
От неожиданности профессор чуть вздрогнул, обернулся, но, лишь на секунду расстерявшись, мигом собрался и сразу же перешел на повышенный тон:
- Молодой человек, а кто вас сюда приглашал?!
«Вали отсюда, ублюдок и чтоб я тебя больше никогда не видел!» - вот, что он хотел сказать на самом деле. 
Но не сказал.
Ну что ж, воспитание превыше всего!
Так что, пока, поиграем  по его правилам…
Я откашлялся, да уж, накурили здесь знатно!
Меня серьезно подташнивало.
- По всей видимости та, кому принадлежит эта дача, - я постарался сказать это  громко и четко, но слова, как будто бы какой-то лентой выползавшие изнутри, казались мне самому  металлическими, как у робота.
- Ну, та, кого вы имеете ввиду, не совсем адекватна в настоящий момент и…
- Коля, затнкнись и отойди, будь любезен!
Под нажимом руки в толстом вязаном свитере, профессор все же чуть сдвинулся в сторону.
О, боже…
На меня смотрело чудовище, самое настоящее чудовище из фильмов. Половины лица у него просто не было, вместо нее была какая-то бугристая, рубцеватая поверхность красноватого цвета. Из второй же половины лица, которая еще была похожа на человеческое,  выглядывал единственный глаз под набрякшим веком.
Сначала я подумал, что это – карлик, потому что его голова была где-то на уровне груди не высокого ростом профессора. Но не дюжинная сила, с которой эта рука продолжала толкать профессора в бок, все же заставила того сдаться и отойти на пол-метра вправо, и я увидел, что этот человек, сидящий в инвалидном кресле, лишен обеих ног…
         Я попытался сглотнуть рвотный позыв.
         «Франкенштейн» – как–то вырвалось у Лисы.
         Да, это было тогда на ферме, когда все думали, что мы совокупляемся, как собаки, а мы лежали и сплетали в невесомое кружево наши сущности, наши души. И  ее мечущаяся, не находящая покоя душа все это время что-то такое знала, что-то такое чувствовала… Откуда же у нее еще могло взяться такое определение по отношению к себе, да, возможно, где-то чуть подлатанной, чего-то там переделавшей, но совершенно здоровой, красивой женщине?!
Не разумом, чем-то глубинным, абсолютным, не требующем доказательств, она все эти два года знала – внутри этой жути, живущей в ней, что-то не так, и отпустить это невозможно, потому что это – не прошлое!
Ведь, смирившись с прошлым, возможно, с болью, но все же обрести покой…
Но покоя ей не было, она всеми своими артериями, всеми саднящими детскими шишками, которые ей папа  когда-то мазал зеленкой, понимала - это где-то существует, эта незавершенность, нарушение цикла, втыкающая ежедневно, ежечасно в ее измученное тело острые ножи…
По-началу у меня поднялась к нему  дикая злость.
Вот оно что, удумал, б…ь!
Типа, девке лучше без отца-инвалида, а давайте–ка пристроим ее к старому фанатику, не хай себе, эксперементирует над ней за харчи!
Я уж было открыл рот,  не обращая внимания на доктора, вертящего своей жилистой шеей и что-то раздраженно говорившего, я уж было направился прямо к инвалидному креслу, преодалевая физическое отвращение к увиденному, но нет! Он смотрел мне прямо в глаза, он не прятался, нет, он опять, в десятый раз сказал Коле, чтобы тот ушел или заткнулся, он-то как раз таки был готов ответить на все мои вопросы! 
Загнанный в самый угол, истерзанный, но так и не сломленный до конца человек- зверь, смотрел на меня единственным глазом, сглотнул, подумал что-то про себя, (а я ведь для него такое же явление, как и он для меня!), и, наконец, бросил коротко:
- Кто ты?
- Платон.
«Боже! Помоги мне! Она ведь как-то раз называла его отчество, когда рассказывала мне, как его в школу к ней вызывали за драку в туалете… Вячеславович? Петрович? Нет, не то…»
Да, сейчас совсем не момент для формальностей, но все же мне почему-то очень захотелось мигом перечеркнуть  все то, что ему тут успели внушить обо мне.
Он – отец.
Отец той, которую люблю, да люблю, и все это нагроможднеие из мыслей и эмоций вокруг нее вдруг отвалилось, от меня, от нового, оставив  вот только это, одно единственное верное слово!
И как  бы он не выглядел, кем бы он не был, мне правильней будет ему понравится, зачем  - не знаю, но это же ведь так правильно…
«Простое, простое русское имя, так еще во времена наших бабушек-дедушек любили называть, есть, есть, вот оно, почти…. точно - Захар!».
- Александр Захарович!  Я хочу сказать вам, что…
- Ну, а мне ты для начала, ничего не хочешь сказать?- профессор и не собирался так просто сдаваться.
 Пока что здесь его территория, и пока что он дирежирует оркестром, по крайней мере, до сих пор именно в этом он и оставался уверен.
- Вам – не хочу!
«Сейчас не время для пустых слов, ну, ну, лаконичней Платон, ты не с бабами в клубе!»
- Вам мне нечего сказать, вы мне – никто, а с Александром Захаровичем…
- Пацанчик, а не съехал ли ты с катушек окончательно? – профессор начал напирать на меня теперь «по –дворовому», со всей  своей клокочущей энергетикой, в долю секунды позабыв про то, что он «интелигетный человек», -  ты чего, думаешь, я не понял, откуда она тебя забрала? Вот, туда тебе и дорога, как подлечат – в гей-шоу выступать сможешь, ничего, проживешь как-нибудь, может, и семью свою худо-бедно прокормишь!
- А вы, оказывается, хам…
- Коля, дай мне с парнем поговорить, прошу тебя! – тихо, но жестко сказал Александр Захарович, - прошу, очень прошу, оставь ты нас минут на десять!
- Саша, ты давно уже оторван от мира, ты вообще не понимаешь - кто это такой! Это – никто! – прозрачная слюна вылетела изо рта профессора и шлепнулась мне куда-то в район подбородка.
Фу, как будто больницей снова завоняло, а точнее – зубными протезами, жидкостью какой-то, ну, чем он их там полощет, эскулап хренов…
Почему-то этот калека, каким впору детей пугать по ночам, стал мне за считанные минуты намного приятней, чем надушенный доктор со своим прозрачным подбородком и хорошим пиджаком.
Он – отец, он мне не соперник, потому что он – любящий отец, преследовавший только одну, сомнительную, но понятную цель – спокойствие  своей единственной дочери.
Я и сам отец.
Я не вправе его судить, я вообще никого не могу судить , особенно после того, что я пытался вытворить намедни…
Но вот этот, образованный, обеспеченный, разложивший тут все по полочкам, земной, здравый, именно он был тут лишним, он мне мешал, он всем мешал…неужели же он до сих пор так этого и не понял?!
- «Де юро» этот сарай на восьми сотках принадлежит нашей обшей драгоценной подруге, пока так… Но по факту он давно уже принадлежит мне.  Если это все, дай бог, оценят в тысяч пятьдесят , даже этого, боюсь не хватит, чтобы расчитаться со мной за ту работу, что я проделал над нашей девочкой за два года. Ну, я пока ничего точно не считал… Плюс содержание вот этого приятного господина, кормежка, медикаменты, зарплата человеку, который за ним смотрит…
- Вы- отвратительны!  - только мое врожденное, давно уже обшарпанное со всех сторон, но так до конца и не вытравленное мамино воспитание, не позволяло  мне сделать то, что я захотел сделать еще в соседней комнате – двинуть ему в харю.
Да и не умел я нормально драться никогда, если уже так, по совести…
 
– Александр Захарович, простите, но я услышал тут кое-что случайно… Вы сказали про то, что давно уже с ним рассчитались. Это все, конечно, не мое дело…но все-таки это, как-то,  черечур… Лиса, вообще-то, относилась к нему, - я кивнул в сторону профессора, -  как к мужу.

После этих моих слов, взгляды обоих, как по команде, разбежались от меня в стороны.
Я осекся и замолчал.
Хотя, ну, в самом деле, не придумал же я такое…
Ведь  говорили же они про какие-то иконы!

- Она не должна об этом знать.
 «Франкенштейн» достал из пачки, а затем прикурил очередную сигарету.
Это был недорогой и крепкий «Галуаз».
В институские годы я тоже баловался этой маркой, тогда мне казалось, это так стильно-  курить «Галуаз».
А теперь я даже курить не хотел, я хотел лишь одного –  выяснить, что же, черт побери, здесь на самом деле происходит?!
Раз она привезла меня сюда, в этот дом, где она бегала, сменяя одно лето на другое, значит, теперь я точно, что-то, да значю, во всей этой истории!
На лице профессора застыло серьезное напряжение.
Да, похоже, про их денежные дела, это было уж совсем не для третьих ушей…Выражение его лица сейчас однозначно говорило о том, что он думает, думает, как и здесь выкрутится…
Доктор  нарочито громко закашлялся и подошел к окну, затем открыл настежь форточку  и подперел ее какой-то грязной тряпкой.
 Но, видимо, так и не придумав, что сказать, он просто молча уставился  во двор.

- Скажите мне, я же почти все слышал, пока за стенкой лежал, скажите, а что он с вами сделал?!
- Ничего особенного…а тебе зачем?
- Не знаю. Нет, знаю… Мне не хочется больше видеть, как страдает ваша дочь от той неправды, в которую вы ее общими усилиями засунули после того, как произошло, то… что произошло.
- А еще зачем? – он пытливо изучал меня, как какое-нибудь неведомое и любопытное насекомое.
- Больше не за чем.

Я сказал ему почти что правду. 
Но снова струсил.
Вопить тут: «люблю»- глупо…
Любишь – что ж вместе не живешь, отвественность не берешь?!
 А я не могу и профессор знает – почему.
Сказать – мы с ней друзья, но друзья не спят, даже один раз, да и кого это вообще касается, один раз или десять!
В самом-то деле, я ж не могу сказать этому, сейчас  уже более чем реальному человеку напротив, в мучительных, даже для глаз того, кто их просто видит, шрамах, без двух ног (а что ж, наш добрый доктор не может протезы «свекру» купить?!), с адом в глазах, с таким знанием каждой последующей секунды, которая заставляет корчиться меня в мурашковом страхе, но не дает сдвинуться с места, я же не могу вот так просто взять и сказать ему: «Ваша дочь – это что-то свыше, выше слов, она над, она вне, она была перед, она будет после»!
Если я так сейчас скажу, то лишь подвержу  свое нездоровье, на радость и потеху профессору, и только испорчу свое и без того дурацкое положение.

- Саша, - профессор очнулся от раздумий и  выдвинул из темного, заваленного каким-то хламом угла, стул, затем поставил его в центр комнаты, ровненько между нами, и уселся на него, как на трон.
 - Саша, ну что ты, так и не понял, мальчик неформал, мальчик и сам до сих пор не знает, чего он в жизни хочет, а тут дочь твоя подвернулась! Я щадил тебя, многого не говорил, но после того, что случилось…она странноватая, мягко говоря, девушка стала. Это совсем не та Алиса, которую ты помнишь…Саша, не делай такое лицо, именно я не позволил ей сдохнуть от алкголя, наркотиков или  попасть в психушку! И теперь, - как же доктор ловко умел мигом  «включать» этот пласкивый тон, - я получаю вот такую  ненависть в твоем во взгляде, во всем…господи, да за что?!
Его голова, чем-то похожая на птичью, заходила на  шее из стороны в сторону.
Да, и у него тоже есть своя правда…
Должен ли я его понять?
Нет, ему я точно ничего не должен!
Я «должен» так, как лучше Лисе. 
Но кто б еще  знал, как же ей и в самом деле лучше?!
Он, ее отец,  теперь должен знать, как будет лучше.
Я уйду отсюда.
Я исчезну навсегда из их жизней. 
Я найду причину для Алисы, найду в себе силы, но только если он, ее отец,  или она сама меня попросят об этом.

- Давно ты знаешь ее?
- С полгода.
- Ты что-нибудь сделал для нее?
И никакого напрасного сотрясания воздуха, что ж, у него каждая минута - за год.
- Нет….То есть, да. Я нашел ей работу.
- Вот как?  Коля, ты же рассказывал, что Лиса работает в издательстве и делает иллюстрации к детским книгам?!
Профессор в ответ лишь страдальчески сморщился и махнул рукой в сторону. То ли тактику меняет, то ли правда,  устал нападать.
- Саша, ну хватит, хватит…Она физически не в состоянии ходить на какую-либо работу.  Я сделал ей в квартире мастерскую, где, время от времени, она пишет свои посредственные картинки.  Я берег тебя, как же ты не можешь этого понять?!  Рассказывай я тебе чистую правду, сколько вопросов, сколько лишних страданий и тебе и мне…
- Это так? – «Франкенштейн» старался его  не слушать и теперь обращался только ко мне.
- Нет. Она полноценный человек. Она может, она должна работать.  Я думаю, только это сможет ей по-настоящему помочь…
Я хотел еще как-то так культурно ему завернуть, что она тяготиться своим нынешним положением, что ей стыдно, что ей часто очень, очень плохо, что она очень хочет, но не знает, как сорвать этот хомут, но не стал…
Как бы мне не был неприятен профессор, но все же я не имею на это морального права: опускать сейчас человека, годящегося мне в отцы, человека не доброго, но который, действительно, как мог, как умел, но заботился о ней…
Я не благородный, нет, я просто сейчас, как идиот, на самом деле счастлив от того , что я вообще здесь стою!
А мог бы лежать в больничном морге, или, что еще страшнее, мог бы, вот так, как мой новый собеседник…
Боже….по спине пробежал жуткий холодок…
Я представил себе Нику, Елисея, безумие в глазах матери…
И все это -  со мной.
Вряд ли бы я решился на подобный Лисиному отцу поступок, да и возможностей годами скрываться, продолжая существовать, у меня нет!
Боже….меня спас ангел!
Мой ангел.
И в этот мир мой ангел пришел благодаря вот этому, обманувшего саму смерть, человеку напротив. 
А благодаря второму, так или иначе, все равно не случайному здесь, я смог ее встретить в заданных обстоятельствах…
Ярость моя, так и не успев целиком и полностью мной завладеть, тут вдруг совсем испарилась.
Вылетела в форточку, плюхнулась в костер и сгорела.
Я не буду никого бить, я не буду никого оскорблять, и это не из-за слабости, нет, я сильный сейчас, я могу свернуть горы, я могу заставить подуть в нужном мне направлении  ветер, я должен создать себе новый мир, в котором и мне и ей будет хорошо и радостно жить!
Вот только, где же она?!





60

 Я вышла из леса и  поняла, что сделала это  очень вовремя -  рядом с нашим забором  стояла машина Николай Николаевича.
Я не удивилась.
Все в этой жизни, в конце концов, становится логичным.
Ну нет, а что вы хотели, хэпи-энд, в котором профессор  выкинет «псу под хвост» два с лишним года своих трудов и ожиданий, в котором он где-то и вдруг, случайно, в шаловливом апреле встретит Нику, жену Платона, и их обоих тотчас сразит любовь, и она примет его, не так как я, а искренне и с благодарностью, с желанием быть при нем и музой и любовницей до конца его дней, а он, прозрев, приняв это чувсто, как дар свыше, наплевав на общественность,  охладев к работе, наконец-то разведется и жениться  на ней и будет умиротворенный, счастливый, теперь всегда уже спокойный, ждать утреннего кофе, поданного ему в кабинет заботливой  женской рукой и выкинет в помойку все таблетки, потому что она своей верой и надеждой воскресит в нем страстного мальчишку, и все тогда будут счастливы, и все будут пристроены!
 А Лидия Матевеевна… 
Так она и без того уже давно устала и со всем смирилась.
Лидия Матвеевна никогда не была «моей» темой, и грех этот, выходит, не мой…
А по выходным Платон будет ходить с Елисеем в зоопарк, а я не буду им мешать, я буду его где-то ждать и писать свои посредственнык картины…
О, как все было бы просто и счастливо, если бы в мире могли происходить такие чудеса!
А Платон ведь часто говорил мне, что верит в чудеса!
Я же только снисходительно улыбалась ему в ответ.
Я с ним почти и не спорила, я никогда ничего не хотела менять в его представлении о мире, таком наивном, таком прекрасном, уцелевшим и выжившем несмотря на всю чавкающую грязь за оградой, и я не позволила ему уйти из реального мира лишь потому, что теперь и я сама, пусть хоть кирпичиком в стене, пусть хоть незаметной птичкой, хоть маленькой травинкой, но я хочу остаться в нем, в этом его мире!
Вот только пустит ли он меня туда вновь?
Что он там вчера видел, где летал?

     …  Вчера, пытаясь тащаить на себе его бесчуственное тело, скинув на ходу каблуки, подламывающие мне ноги, я лихорадочно вспоминала , как же звонить с мобильного в скорую помощь,  и как вспомнила, то тут же поняла, что я забыла, что я не знаю адрес, по которому нужна помощь…
Ну как же так,  когда-то, в прежней жизни, я  знала здесь каждый закоулок, каждую тропинку в окрестном лесу!
Да, да, когда я закончила первый класс, у бабы Зины, что жила напротив, было десять кур, два петуха и коза, а когда я закончила третий  – началась перестройка и козу  пришлось ей в ту зиму зарезать, потому что на прилавках магазинов стало пусто… Я помню, чем пахнут  вечерние травы, я помню  колокольчатый смех  Петьки, моего неловкого ухажера – все коленки в зеленке, я помню цвет и запах маминого пестрого сарафана, он должен висеть на гвоздике, как зайдешь в дом, за дверью направо, я  все помню, и я не помню элементарного…я не знаю, по какому адресу я нахожусь…
Мы не буквы, мы не цифры, мы - фрагменты . Плывем по реке жизни, как кусочки разорванной фотографии, бывшей когда-то единым целым…

После исчезновения «горилл»,  я втопила педаль газа и   потом еще долго неслась по дороге, то и дело оборачиваясь на расплатстанное на заднем сиденье тело Платона.
Мобильный мой разрывался от звонков, но я просто взяла и выключила звук.
И через год, через минуту, сквозь всю свою жизнь приехала сюда…
А больше было и некуда.
Бог есть, он точно есть, ведь калитка оказалась незаперта, в глубине дома горел свет и мне навстречу бежала, охая и размахивая руками, непонятно откуда взявшаяся здесь бабуля…Внезапный, злой ветер путал мне волосы, брызгал  в глаза холодные слезы, и, в какой-то миг, сквозь пелену отчаянья и усталости мне показалось, что в доме,  в окне, в неверном свете ночника, я увидела очертания отца!
Пусть, пусть это всего лишь  призрак,  пусть так, но ведь души умерших должны где-то жить, а мама с папой теперь живут здесь, конечно, здесь, а не в том проклятом дереве на дороге, где я  лишь пару раз за все время просто поменяла венки!
Меня ждут здесь и всегда ждали!
Как же так случилось, что день за днем, год за годом, я предавала это самое лучшее, самое родное для меня место на земле?!
Место моего детства, место, где когда-то жила моя чистота, мои надежды, где книга моя всегда была открыта  на первой странице…
Как-то раз, прошлым летом, когда я ПОПРОСИЛАСЬ (вот ведь аморфное ничтожество!) поехать сюда, Николай Николаевич сказал – не надо, пока рано, это может лишь разворошить свежую рану.  Да, да, он так и сказал – не надо сейчас и вообще лучше не надо, мол, он оценит участок и выставит его на продажу, а если кто купит, тогда он эти деньги просто возьмет и положит мне на счет.
И я опять смирилась, и я опять сделала вид, что поверила в то, что только он знает  - КАК лучше.
Но тогда это желание, все же, настойчиво шевельнулось во мне и я рассказала об этом и Еве.
Но старшая сестра в ответ только повторила – не надо: в доме мрак и запустенье и все это может спровоцировать мне новый кризис, и доктор соверешенно прав…
А потом она пригласила меня в оперу, в Большом давали «Онегина», и я поехала с ней в оперу, хотя должна была вместо этого мчаться сюда!
Кабаки, презентации, премьеры, пустые, ни о чем, разговоры, ничего из этого мне не было нужно на самом деле!
Я должна, должна была не кому-то - себе, еще давным давно приехать сюда!
Помню, я кричала в лицо бабуле, что я хозяйка этого дома,  что я не боюсь ни ментов, ни самого черта, что я все равно никуда не уйду, что мне срочно нужна помощь… Я  вытащила из кошелька все свои оставшиеся деньги и все пыталась запихнуть их ей в карманы, я молила, я угрожала, я бормотала что-то про Спасителя, требовала вызвать скорую, хлестала по щекам Платона, а он чуть слышно, но все же дышал и пускал изо рта слюну…Мне чудилось – он что-то шептал, а еще мне чудился какой-то шум в доме, будто стул упал или дверь хлопнула…
Бабуля не на шутку напугалась, но почему-то со всем соглашалась.
Она не гнала нас.
Она ловко подхватила Платона и мы вместе дотащили его деревянное тело до дивана в моей бывшей комнате.
Через свои слезы и мольбы, я слышала ее монотонное причитанье, она ведь мне что-то отвечала, вроде, говорила, что она сама медик и не надо пока никуда звонить…
Одной рукой я держала голову Платона, другая моя рука двумя пальцами разжимала ему рот, а бабуля тем временем ловко вливала в него через толстый шприц раствор маргонцовки.
Потом его долго рвало в ведро: мутным, пустым, подкрашенным одной розоватой водой.
Значит, он, дурак, опять ничего не жрал целый день…
Я не знаю, сколько все это продолжалось…
В какой-то момент его голова, вконец обессилив, упала мне на плечо.  Бабуля сосредоточенно щупала пульс на его руке, чистой тряпочкой стерала ручьи пота с его лба и сказала: «Жить будешь милок, поспи милок». 
А я все не хотела выпускать его голову их своих рук.
На мои бесконечные, дерганные вопросы она отвечала, что просто следит за домом и ей за это платят. 
Когда я спросила про профессора, она неопределенно мотнула головой, а потом и вовсе ушла, напоследок сказав, что если что - она  будет в соседней комнате.
Всю ночь я провела в кресле рядом с кроватью, на которой Платон провалился в глубокий, но уже живой, уже очищенный сон.
Пару раз я поила его водой, которую бабуля, еще раз коротко появившись в дверях, оставила в графине на трюмо.
И еще я почему-то вспомнила про то, что бывает с теми, кто повесился…
Я все не знала, куда же мне приткнуться, теперь сон и мне слипал веки ,и, не придумав ничего лучшего,  я перебралась в кресло, перестала думать и больше ни о чем не просила, боясь лишний раз побеспокоить ЧУДО, спасшее нас. 
Перед тем, как заснуть, я еще долго  вслушивалась в сопении Платона, ровное, тихое, чем-то похожее на гул далеких кипрских волн. 
Пару раз его дыхание сбивалось, я вскакивала, наощупь, в темноте, боясь разбудить Платона светом, находила стакан, наливала в него воду из кувшина, немного, на треть, поднимала повыше подушки под его головой и почти без слов, какими-то магическими, мурлыкающими звуками заставляла его рот слегка приоткрыться и тянуть в себя воду.
Так прошла ночь и мне даже удалось немного поспать. 
Мне снилось наше с Платоном море, мне снилась мама, она купалась в нем, но не близко, а где-то вдалеке…
Но я  отчетливо разглядела ее сдержанную,  одобряющую улыбку, а папы там, во сне, все не было и не было…
А Платон спал.
Я, конечно, еще в машине догадалась: его чем-то «накачали» или он сам «накачался».
Да ,какая, по большому счету разница, теперь важно только то, что опасность осталась позади!
И море тоже может быть разным.
          Мы из него пришли, мы в него и уйдем.
Только Платону еще рано.

Проснулась я от того, что рука онемела и болталась   чужой, бумажной, касаясь пола.
          Отдельные предметы в  комнате начал лизать  свет с улицы. 
Я поняла – наступило утро, пора вставать и начинать действовать. За нас двоих.
Я направилась к трюмо, на ходу яростно расстирая  обескровленную руку.  Остановилась, посмотрела на себя в мутноватое от старости зеркало, и я увидела в нем, что я никогда еще не была так красива, как в это утро.
 Ни спутанные волосы, ни размазанные от туши глаза, ни мятое, все в зеленых катушках от пледа белое платье, не смогли подпортить мне этого ощущения!
Первым делом мне необходимо было умыться, а затем обеспечить Платону нормальное пробуждение.
Нужна еда и какие-то медикаменты.
Если и вправду вчера была старуха, спрошу у нее. 
Она все должна  знать.
Раза три я пыталась выйти из комнаты и возвращалась обратно, к его постели.
 То есть -  к моей бывшей постели…
Я прикладывала ухо к его груди, едва касаясь, ощупывала части его тела, водила носом, чтобы убедиться- да, теперь он пахнет жизнью!
С  трудом поборов желание остаться и улечься к нему под бок, я  на цыпочках покинула комнату и плотно приркыла за собой дверь.
Нет, мне ничего вчера не приснилось: бабуля была.
С кухоньки доносился звон посуды, запах варившегося супа и шипенье  сковородки. 
У меня мелькнула мысль, что, возможно, она здесь и не одна живет.  Ведь женщины так основательно редко   готовят лично для себя.
Я повела носом: наша старенькая дача была обжита и наполнена мягкой, уютной энергией тех, кто, похоже, в ней все это время, находился…
 Вот только кто они?
Да  кем бы они не были, будь они даже призраки, духи, я совсем их не боюсь, они хорошие и добрые, они спасли вчера Платона!
Это все барашек, он же тоже здесь гостил из лета в лето, значит, он имел магическую связь с этим местом и он же и вывел меня на дорогу домой.
Теперь уже я поверю во что угодно и, самое главное, это «что угодно» меня не пугает, а если даже я сошла с ума, то самое ценное, что у меня есть в жизни-  снова со мной и сопит, и потеет сейчас в моей комнатке.
 Барашка своего, уходя,  я засунула Платону под подушку – верю, пока с ним рядом мой личный талисман -  ничего не может случится!
А профессор все же молодец, не позволил этому дому покрыться мхом и запустением…Поселил бабулю, чтоб за домом смотрела. Правда, очень странно, что он совсем  ничего мне про это не сказал…
А может, сюрприз готовил, может, к лету хотел мне все показать.
Ну вот, сейчас и станет все ясно, что тут на самом деле происходит!
Не даром говорят – утро вечера мудренее.

- Эй, вы где?
В ответ  загромыхали крышки,  зашаркали ноги по половицам, вжиг-вжиг, и бабуля появилась прямо передо мной в узком предбаннике.
- Ой, ты ,господи, встала, что ли?

Судя по говору, бабуля была явно не московская, но славянка. Плотненькая такая, низенькая, с добрыми, в лучиках морщин, глазами, в цветастом чистеньком домашнем халате. Вчера я почти ее и не рассмотрела, а сейчас, при свете, мне все стало прекрасно видно.
Это все здорово, но все таки, где же профессор ее откопал?! Почему молчал? Разве ж я не имела права знать, что здесь, все это время кто-то живет и следит за моим домом?!
А Ева-то, интересно, тоже была в курсе?!
Похоже, они до сих пор считает меня растением.
Как только я об этом подумала, злость и обида снова зашевелились внутри  и стали подниматься снизу на верх, к горлу.
Первым моим порывом было прямо с ходу устроить здесь   скандал, но я тут же вспомнила о том, что старушка, все таки, наша спасительница.
Бабуля же выглядела совершенно спокойной.
Так, как будто бы вчера ничего особенного не произошло…

- Есть-то хочешь, малахольная?
Она обращалась ко мне чуть снисходетельно, как любят это делать по отношению к новым знакомым простые пожилые люди, но все же я поняла – она признала во мне не гостью, а хозяйку.
-Не знаю.
- Пойдем, пойдем, я уж вам там яичню зажарила, с лучком.

Мы прошли в нашу кухоньку.
На первый взгляд, все, вроде, в ней было почти так же, как когда-то. В смысле шкафчики, столик по центру: одна нога шатается, и под ней всегда бумажка… Первым делом я подошла к столику, (теперь он был уже с новой, но тоже, как и когда-то, клеенчатой скатеркой в квадратик с цветами), и проверила – да, есть, есть бумажка!
….И когда же я была здесь в последний раз?

Кончилась школа, кончилось детство, и год за годом я стала все реже и реже здесь появляться.
«Не поеду я вашу деревню!», «Я занята, у меня очень много работы!», «Неужели же вы думаете, что у меня в выходные нет более интересных дел?».
Именно эти и им подобные фразы слышали от меня родители в последние лет десять-пятнадцать.
Да нет, я конечно наезжала сюда коротко, пару раз за лето, и крайний раз это было последним нашим совместным летом…
Помню, мы почти беспрерывно ругались с мамой, отец угрюмо смотрел телевизор, а я, хватая в руки пачку сигарет и мобильный, все выбегала во двор, чтобы «выпусить пар» и беспрерывно обменивалась сообщениями с теми, кого сейчас уже с трудом вспомню. Дура…какая же я была дура….
Родители же мои, пока были живы, «маниакально»,  как я это называла, проводили здесь весь свой отпуск. Правда один раз мне все же удалось «выпихнуть» их  на недельку в Турцию, другой  – в Грецию, да вот, пожалуй, на этом и ограничилось их знакомство с  остальным миром…

               Изначально этот дом был куплен бабушкой-дедушкой со стороны отца. 
Мне тогда не было еще и года, я много болела, страдала частыми бронхитами, и врачи посоветовали родителям найти возможность, чтобы я максимальное количество времени проводила за городом, в чистом воздухе. 
Мама не раз рассказывала, как первой нашей зимой здесь, вот на этой самой кухоньке, протапливали печку, заваривали  сушенные травы, ставили на стол пластмассовую ваночку и подолгу купали меня, писклявую, голозадую.
А! Вот веревочка-то, на которой сушились травы, жива , все так же висит над потолком. Зеленая старая леска, ниточка-дорожка между прошлым и настоящим…
Пока были живы бабушка и дедушка, хозяевами в этом доме были они. Потом я выросла, и как-то резко, внезапно, одна зима унесла бабушку, следующая за ней – дедушку… 
Я же училась, потом работала, в свободное время «зависала» в прокуренных клубах , упивалась шампанским, просыпалась  по субботам только к вечеру, бросала пить и курить и ходила в театры,  играла с мальчиками, позволяла мужчинам играть с собой, меняла парикмахеров «просто аккуратных девочек» на модных стилистов-геев, очаровывалась-разочаровывалась в московской  публике,  промучилась  почти год с одним писателем-неудачником (который в пьяном бреду ни раз был готов еще и на мне жениться!), перепробывала по разу все наркотики, кроме тех, что «в вену», от простого менеждера по работе с клиентами дослужилась до начальника отдела, но на их похоронах, конечно, была…
После смерти деда, отец, к тому моменту уже оставивший свою тяжелую физическую работу в автомастерской, совсем загрустил и замкнулся в себе.
Мама  сначала предолжила продать дом, но он, подумав, наотрез отказался. 
В тот год, после смерти своего отца, он переехал сюда  почти на все лето, и еще работающая мама, у которой с отпуском на службе всегда было «не просто», моталась к нему каждую пятницу на электричке.
А мне все было «не до этого».
Я тогда переживала  серьезный и совсем не красивый  роман  с Валерием, банкиром-жуликом. Он был такой, типичный продукт «девяностых».
После него у меня осталась куча дорогого барахла в шкафу и отупляющее, деструктивное осознание того, что «таких, как я к нему очередь, вот только меня лечить еще в дурке  надо».
Вспоминая об этом сейчас, я вдруг ухмыльнулась: ну вот, все же есть в жизни логика!
Вот я и нашла себе свою точную копию.
А Валерка, я уверена, плохо кончил…Наглый, пустой самодур, как говаривала моя школьная учительница «Гоголя от Гегеля» отличить не может.

Пока я плавала в своих воспоминаниях, бабуля продолжала деловито заниматься своими хозяйственными делами и ни о чем меня не расспрашивала.
Хорошо…Я начала первая, без предисловий:
- А что ему еще может понадобиться? Ну, лекарства там, еще что…
- Кому, милая?
- Ну…ему.
- Ты о ком, голубушка? – она повернулась и мне показалось, что по ее лицу пробежала тень, - о ком ты? – она быстро отвела глаза и схватилась за сковородку.
А есть-то мне, кстати, до сих пор и не хочется, разве ж только б чаю попила. Мама мне всегда в случаях нервного истощения очень крепкий и сладкий заварила. Говорила – бодрит.
- Я кушать пока не буду, мне бы чая…
- Так заварен уже, так это -пожалуйста.
- Меня зовут Алиса. И я тут вроде бы как живу. То есть жила…в смысле, это мой дом.
Бабуля, с таким видом, как будто бы меня не расслышала, аккуратно поставила передо мной чашку.  Надо же, цела еще, белая с синими цветочками.  Большая, дедушкина.
Протерев раз пять тряпочкой и без того чистый стол, она, наконец, посмотрела на меня исподлобья, села на краюшек стула и тяжело вздохнула. Затеребила в руках край полотенца, было очевидно, что она напряженно о чем-то думает.
- А вас когда Николай Николаевич нанял?
В ответ она  лишь коротко заглянула мне в глаза и снова отвела взгляд, продолжая мучить полотенце. Мне показалось, она взглянула на меня с каким-то необъяснимым, вселенским состраданием, словно я хорошая, но напрочь лишенная ума, словно я , все еще потерпевшая, лежу на носилках, молодая, красивая, но с изуродованным лицом и телом, помираю, но брежу вслух и говорю о том, что опаздываю на работу… на той самой дороге…
А может, она все знает про меня?  А почему бы и нет? В свете последних событий меня уже ничто, наверное, не удивит.
- Почему вы постоянно молчите?! Кто вы, как вас зовут?
- Ангелина Петровна.
- Вы ведь медик, да?
- Хирургическая медсестра. Работала в госпитале, в Калуге, пока не уволили.
«Да…У Николай Николаевича была, вроде, какая-то родня в Калуге,  а может, у его жены…»
Я чувствовала себя коробкой с пазлами.
Разрозненные кусочки должны во что-то сложиться, я это четко  понимала, что должны,  просто обязаны, во только во что?!
Я привожу сюда, даже не расчитывая попасть в дом простым способом, полуживого Платона, калитка открыта, мне срочно нужна помощь, но я даже своим, воспаленным умом понимаю, что любой звонок во внешний мир чреват ментами или санитарами в белых халатах,  и тут, как по мановению волшебной палочки в доме, оказывается, давно живет и ждем нас опытная медсестра…чудо?!
 Да.
Но теперь-то уже за окнами свет, на смену ночи пришел день и все чудеса просто обязаны стать объяснимыми!
Профессор не мог знать, куда и зачем я поехала.
Пока я мчалась сюда вчера, он, обнаружив мое отсутствие в квартире, звонил на мобильный, наверное, раз двадцать, а я же не просто вырубила звук, а отключила батарею!
 И даже если предположить его прозорливость, что он мог догадаться, куда я направилась, но он же не мог знать- с кем…
И он не будет так искусно, будто невидимый волшебник, помогать мне и Платону, он никак не будет помогать, никогда!
Его благородство начиналось и заканчивалось в складках  его врачебного халата и елейном: «Доброе утро-как себя чувствуете-все будет хорошо»  своим пациенткам, которые приносили ему не хилый доход.
Значит вариант, что бабуля была предупреждена и заранее проинструктирована – отпадает.
 Я попробовала чай - он был вкусный, без химических добавок. Настоящий, хорошо заваренный рассыпчатый черный чай, но пока что очень горячий. 
Вопросов у меня с каждой минутой копилось все больше, а внятных ответов на них, как не было вчера, так не появилось и сегодня.

В  углу, противным ренгтоном заверещал мобильный.
Ангелину Петровну, как ужалили: она мигом подскочила, на ходу задела локтем ложку, и, даже не обратив внимание на то, что наступила прямо на нее,  бросилась к телефону, а потом, с выражением явного облегчения  на лице,  заалекала в трубку:
- А-а-ле, да! Да, да! Да…
Она демонстративно не смотрела в мою сторону, но я почувствовала – на том конце  речь шла про меня и ее односложные «да, да»  лишь подтверждали мои догадки.
Да что тут, в конце концов происходит!
Мне надо сейчас встать, мне надо пройтись по дому, заглянуть в каждый угол, посмотреть: не пропало ли здесь чего, не появилось ли, одна ли она тут живет, не одна ли, давно ли она здесь, зачем и почему - я ж хозяйка тут, черт побери, других, вроде, быть не должно!
Но в ту же минуту вот это  мамино, врожденное (будь оно не ладно!), взяло надо мной вверх.
Не хорошо это, нахрапом так, неловко это…
Ведь, как бы то не было, но, по факту, хозяйка давно уже здесь не я… Да и была ли я настоящей хозяйкой? Была бы, уж давно б приехала, никого не слушая.
Я еще раз, уже более внимательно, оглядела кухоньку.
Все вокруг чистое, все такое же , как и было: старенькое, но заново вымытое, отскобленное не раз.
И все же, что-то меня взволновало.
Здесь появилось что-то, принципиально новое, то, чего  никогда не было раньше!
Ангелина Петровна, явно разволновашись от разговора по телефону, по-прежнему продолжала избегать моих красноречивых и вопрошающих взглядов.
Дав отбой, она тут же подскочила к плите и стала вот уже в который раз за утро проверять содержимое кастрюль-сковородок.
- Дык, съела бы кусочек, все же, - наконец, выдавила она из себя.
- А вы будете?
- Ой, милая, нет…Я ж рано встаю,  дык поела уже. А ты покушай,  все же… Твоему-то пока еще рано, пусть проспиться, как следует, да и бульончика ему сейчас лучше всего, а я-то ведь варю уже!
- Да… А почему тогда…Ну, если вы уже поели, почему тогда, - я кивнула головой на столик рядом с плитой, - почему тогда вы достали две тарелки?
Она  не ответила.
Но, по микродвижениям движениям ее сгорбленной спины, я поняла, что она меня прекрасно слышит.
 Я почувствовала, как в воздухе опять появилось и зависло  что-то очень тревожное.
- Это он звонил, профессор? Он что, сейчас сюда приедет, да?!
Я уж было, вскочила, но потом снова села, приказывая себе успокоиться и мыслить логически.
«Ну, даже если он сюда и приедет, так не для того же, чтоб жрать  бабкину яичню?»
- Он звонил, да…Не собирался, вроде, приезжать, не сказал так, только спросил, здесь ли ты, да и как тут что…волнуется…
- Угу, волнуется…
Все, я нашла источник своего беспокойства.
Прямо у окошка  еще с теми, с «нашими», в цветочек, давно выцветвшими, но идеально  выглаженными занавесками, стоял алюминевый столик на колесиках для перевозки медикаментов. 
О!  Таких я не мало повидала по больницам. И с этим  столиком у меня ассоцировался только один человек – профессор. Ведь это первое, что я видела, открыв глаза после очередной операции -  он, а рядом – столик…
Столик был не пустой, но его содержимое было скрыто от глаз  под белоснежной, накрахмаленной салфеткой. Первая моя мысль была совсем дурной: «Вот, нашел себе еще одну бабу и тайком эксперементирует уже над ней, да  еще и в моем доме!».  И правильно, мне абсолютно правильно все это время кажется, что в доме, кроме меня, старухи и Платона находится кто-то еще!
Но тут же, поняв всю нелепость этого предположения (ну, а как же он здесь оперировать-то будет, а анестезиолог, а стерильность, а куча разных аппаратов?!), я поняла, что нащупала где-то рядом, но не совсем то…

Передо мной оказалась тарелка.
Два яичных желтых глаза -светофора выглядывали из –под горы зеленого лука и помидорок.
Вкусно, наверное.
- Чье это? – я заставила себя встать, подошла к столику и быстро сдернула салфетку.
И снова это невыносимое молчание мне в спину!
Черти дери, если она сейчас мне хоть что-нибудь не скажет, я выкину эту  ее «яичню», на фиг,  в окно! 
У меня сейчас голова просто лопнет от этого кино!
Серия два, блин, а вчера была первая.
Хичкок отдыхает.
Открывшееся моему взору содержимое столика представляло из себя несколько пачек разных, неизвестных мне таблеток, упаковок со  шприцами и каких-то растворов в банках.
- Чье это, отвечайте?! Кого он тут еще оперирует,  кого пользует, ну что?! Да не смотрите вы на меня так! Что вы тут покрываете, говорите! Это мой дом, мой!!!
У меня начиналась самая настоящая, голодная, бессоная истерика. 
Но вместо ответа  опять этот взгляд на меня, не столько испуганный, сколько сострадающий…
А может, я и вправду давно «того», совсем с катушек съехала, может, меня здесь вообще нет?!
И это все  -сон?!
А как же тогда Платон? Он же есть!
Вот я и сейчас проверю…
Если спит в моей комнате Платон, как живое подтвреждение тому, что я существую в здесь и сейчас и что с памятью моей все более или менее в порядке, значит, «того» - не я!
- Стой, стой, голубушка, так не надо к нему врываться, ой, не надо…

Но я все равно дернулась, по пути запнулась о гору каких-то старых  коробкок в прихожей, они посыпались в разные стороны и с грохотом развалились по полу.
Я грязно выругалась, переступила через них и пошла, было, дальше, но Ангелина Петровна, подоспевшая сзади,  успела прихватить меня за рукав.
- Не шуми так, моя хорошая, пусть он пока поспит, -  вдруг заурчала тихо, в самое мое ухо.
Я терпеть не могу, когда меня трогают чужие люди!
Но от ее неожиданного прикосновения мне вдруг стало немного спокойней.
- Надо пойти проверить, может, плохо ему…
«Господи, как я устала».
Что-то свинцовое, вековое навалилось на меня.
Ну, еще бы, я  три дня подряд пила только коньяк и успокоительные, а вчера вообще за целый день ничего, по-моему, не съела…Плюс стресс, плюс физическая нагрузка. Это вчера, на адреналине, я почти не ощущала веса Платона, а сегодня  тело ныло так, как будто я вагоны всю ночь разружала.
Как старая мудрая река, бабулин голос обвалакивал, проникая внутрь, кружил, успокаивал.
«Господи, как я устала…».
Мне нужно в лес.
В то самое, потаенное местечко, где мы с Евой, когда-то любили  делится наивными девечьими секретами: там было спокойно, там был мой личный храм, теперь забытый и давно заброшенный, да…все так…
Но это было местом, где все когда-то было просто и ясно, где будующая жизнь казалась мне большим и увлекательным путешествием, где самой большой проблемой была ссора с бабушкой, там летали бабочки, там пели птицы…и там я сейчас найду ответ, мне просто необходимо, как можно скорее, туда попасть!
- Давайте все же проверим Платона, а потом…Мне нужно будет ненадолго отойти.
- А, конечно-конечно, милая, пойдем, - она, с явным облегчением, выдохнула, - а далеко ли ты собралася, ведь и взаправду, хозяин-то может приехать…кто ж его знает, милая…
Я  выдернула руку, чуть отодвинулась от нее, и четко, медленно произнесла:

-Я, я тут хозяйка! После смерти родителей других хозяев у этого дома нет. Я его не закладывала, не продавала и без моего ведома здесь не должно было проводиться никаких действий, понятно?! Я не хочу вас обижать, совсем не хочу…Вы помогаете. Вы спасли вчера очень дорогого для меня человека…Ну да ладно…Вы-то ни в чем не виноваты, а с Николай Николаевичем я потом сама поговорю!
И  вот опять эта тень на ее лице.
Ее что-то очень сильно напрягает, вот только - что ?!

- Ой, горемычная ты моя…голубушка.
Она быстро, на миг, прижала мою голову к себе, а потом, готовая идти, взяла меня заботливо, как тяжелобольную, под руку.

Мы аккуратно, еле ступая, проникли в комнату.
Платон все так же сопел, потел и чему-то слегка улыбался во сне. Хорошо ему там, спокойно, а что ж будет, когда он очнется? Да нет, мне «спасибо» не надо, я не про то, но будет ли он рад моему вчерашнему вторжению?
Бабуля поправила на нем одеяло, пощупала пульс.
- Пойдем, пойдем, он скоро проснется, а пока пусть поспит, непутевый.
Я усмехнулась.
«Непутевый»!
Конечно, непутевый, да, в общем, такой же, как и я!
 Но сейчас, в этот момент,  я должна быть сильнее, я просто обязана быть собранной и здравомыслящей!
 
           Еще каких-то полгода назад я и представить себе не могла, что существует, да  ладно что существует , что я способна, взойти на такую ступень отношений, где все формальности, схемы, все правильно-неправильно, прилично-неприлично становятся абсолютно не важными, ненужными и лишь мещающими главному.
В отношениях с мужчинами всегда, даже с самыми хорошими из них, в моей голове через недельку –другую после «завязки», автоматически поселялся некий калькулятор действий. И дело было даже не столько в материальной стороне вопроса, сколько в бесконечных, изнуряющих подсчетах: кто из нас первый позвонил, кто первый что-то предложил, кто не извинился, кто слукавил, кто виноват и что делать…И если я начинала в какой-то момент чувствовать себя в проигрыше ( а это ощущение приходило достаточно быстро!), отношения перерастали в проблему, и в проблему прежде всего для меня самой ,и, ярко вспыхнув, также быстро угасали, сходив на «нет».
И профессор  мне был дан совсем не случайно.
Случайностей не бывает. То, что я выжила – низкий поклон небу и моим родителям, моим ангелам,  а то, что я запуталась в себе еще когда- то давно, задолго до аварии, это – истина, которую я начинаю пропускать в  себя только сейчас.
С профессором же было все просто, он все решал за меня!
Он  придумал мне ролевую модель и всего лишь, чуть надавив на мое горе, получил меня опустошенную, пассивную, брыкающуюся лишь для вида, а на самом деле просто струсившую девчонку, не желающую нести отвественность за свою собственную личную жизнь…
Не будь аварии, я бы точно так же, рано или поздно, продолжая жить, как жила, нашла бы своего «профессора» по одной простой причине: мне давно уже нужен был кто-то демонический в страшном темном углу, на которого можно было бы списать не счастливость в личной жизни. Да, именно так, и против природы не попрешь: все мои карьерные успехи, мои маски и образы, которые я демонстировала окружающим почти всю свою сознательную жизнь, моя «фартовость», которую многие принимали за сильный характер – все эту тяжесть теперь перевесило одно маленькое перышко под названием любовь. 
Любовь истинная, та, которая выпадает где-то там, на рулетке богов.
Любовь не требующая подсчетов, доказательств и постоянных жертв.
И именно ее отсутствие в жизни и послужило настоящей причиной моего личного краха.
А благодаря этому непутевому чудику, сопящему в моей кровати, я возраждаюсь, я начинаю понимать, каким  я хочу видеть этот мир на самом деле и мне снова хочется жить! Не так как было в первом томе, а по-другому, по-новому…
Да, я многого еще не знаю, я почти что не понимаю происходящее, пазлы еще сложились!
Мне надо срочно в лес.
А он пусть поспит, не съест же его наша колдунья.
Уходя, я доложила бабуле, что скоро вернусь, тем самым обозначив – она теперь мне не чужая.
Чтобы она там не «темнила», но ей я почему-то доверяю.
 
Время как будто развдинуло свои границы.
Умом я понимала, что мне необходимо достаточно быстро вернуться назад, но вместе с тем, я ощущала, как минуты расширились, заполнившись густыми запахами просыпающегося  леса.
Сейчас лес был еще почти что голый, ну, что ты хочешь – апрель!
Со стороны деревни веяло кострами.
Скоро, совсем скоро сюда ворвется веселый май, а сейчас  необходимо поскорей избавиться от сгнивших листьев, веток и прочего мусора.

Наше с Евой место я нашла далеко не сразу.
Когда-то, дорожкой сюда был знак - зеленый орешник , наш друг. По пути обратно, домой, мы с сестрой всегда доотказу забивали его крепкими и мелкими плодами свои кармашки.
За орешником –  надо держаться левее, и буквально через несколько тряскучих низких кустов должна появиться наша тайная полянка, с трухлявым, но вполне себе пригодным для посиделок большим пнем.
Но сейчас того знака  мне не сыскать, если орешник и уцелел, так он еще гол и ничем не отличим от других деревьев.
Не знаю как, понаитию, покружив несколько минут по нужному отрезку леса, но я ее быстро нашла!
 Сейчас полянка была  еще совсем лысая, пустая, и, что сразу бросалось в глаза – то тут, то там кривляшиеся гримасы грязных кучек из каких-то банок, бутылок и склившихся от влаги картонных пачек.
Странно, но двадцать лет назад всего этого здесь не было, или я просто этого не замечала?!
Нет, точно не было…
Максимум, что можно было найти в лесу из отходов человеческой жизнедеятельности, так это редкую обертку от шоколадки, ну, цепь там сгнившую от велосипеда, все… никаких куч мусора, никаких банок-бутылок.
Что же случилось с людьми, что же случилось со мной за эти двадцать лет?!
Можно, конечно, все это списать на то, что в магазинах не было такого изобилия, и в продаже тогда еще впомине не было никаких жестяных банок…Но люди же и тогда пили   водку, курили, почему же в то время никому не приходило в голову устраивать в лесу свалки?
          Все стало просто, все стало доступно.
Хочешь быть вечно молодой и красивой – найди себе в сожители пластического хирурга.
Не хочешь понять близкого человека – сдай его в платную психушку.
Боишься научиться жить с правдой  – не смотри в альбомы, не езди в деревню, не навещай могилу родителей…
Как-то, но я все же смирилась с фактом их гибели, но до сих пор мой разум  упорно отклонял всю правду целиком – правду, что теперь  тела моих родителей живут в могиле!
Я знаю, это – безбожно, это – не по-христиански, да просто не по-людски, за два года побывать на кладбище один единственный раз, чтобы, почти не глядя, быстрым рывком уронить в стылую землю цветы, и, упиваясь собственным страданием, отдать  свое безвольное тело в руки профессора и Евы, а потом бежать, бежать мыслями всегда оттуда прочь …
На дороге, где то проклятое дерево и мои мещанские намокшие венки, там мне было заметно лучше. Там они были еще живы, и если чуть-чуть мотнуть пленку назад, последнее, что я помню – папин довольный смех и мамино шутливое, девчоночье : «ай, боюсь, боюсь…».
У мамы даже не было прав…
Нет, она умела водить машину, отец научил ее, но как она водила?!
Так, постольку-поскольку.
Отец остался сидеть на переднем пассажирском сиденье, а я, с недовольным видом, уступив водительское место матери, пересела на заднее  и, единственная из всех, пристягнула ремень.
…. Было утро воскресного дня.
Родители постоянно обижались на то, что я почти все время провожу на работе или с кем-то, но только не с ними.
Они старели, теперь они часто ругались меж собой.
А мне же было душно рядом с ними, мне почти всегда было раздражительно по долгу находится дома.
И вот она, первая правда: я давно избегала общения со своими  родителями.
Конечно, они  понимали, что молодой здоровой бабе с запутанной личной жизнью лучше жить одной, чем ютится в малогабаритной «трешке», в которой по-настоящему моими были только пятнадцать метров площади.
Примерно, за полгода до этого, я купила себе машину.
В кредит.
Кредит я умудрилась погосить как раз таки за те полгода, через себя перепрыгивала, даже в кафе лишний раз не ходила!
Я давно мечтала о такой машине, я копила, я если не во всем, то во многом себе отказывала…
Машина почти за семьдесят тысяч долларов.
Я ж русский человек: жить буду в панельке, завешивать протертости на обоях фотографиями в рамках, зато машину куплю такую-ю-ю, чтоб всем на зависть!
Чужой костюм нельзя носить безнаказанно.
Да,  к тому времени я  стала начальницей отдела, но эта машина все равно была мне явно не по статусу.
Пусти тогда я тогда эти деньги на первый взнос в ипотеку  собственного  отдельного жилья, и не было б ничего, ни проклятой той машины, ни бесконечной толкотни с родителями  на кухне и возле сортира в узком коридорчике.
И все бы были живы.
И вот, такая уродливая гримаса судьбы: взамен  убитого авто я получила так желаемое годами:  теперь у меня есть своя квартира, та самая наша общая с родителями «трешка», в которую я до сих пор не смею заходить…
Какое-то время, практичный профессор настоятельно советовал мне квартиру сдать, но Ева его отговорила: мол, не известно как жизнь крутанет, а вдруг Лидия Матвеена внезапно захочет вернуться, и чего тогда – людей на улицу выгонять?
Я, как обычно, с ней полностью согласилась.
Ева, Ева…
После ее реакции на мои откровения про любовь к Платону, что-то отмерло у меня внутри к ней, что-то такое маленькое, но очень важное, такое, что восстановить больше (и я это точно знаю!) -  никогда не удастся.
Я думала, она поймет меня, да просто потому что она меня любит!
Да, все эти два года я была почти безвольной, тряпичной куклой в их руках, професоор и Ева решали за меня абсолютно все, и даже то, что в моем состоянии «категорически нельзя идти на похороны». 
А я  - что?
Я лишь животно кричала, зарывшись лицом в подушки, я жрала горстями таблетки, я их ненавидела, а потом, успокоившись, вдруг наполнялась какой-то нездоровой щенячьей благодарностью к ним обоим.
Ненатурально улыбалась, просиживала зад в ресторанах, и подставляла, подставляла профессору свое тело во всех удобных для него  ракурсах.
Ева меня жалела.
Конечно, это так…
Но ее сострадание и искреннее желание помочь достаточно быстро сменились на здоровое эгоистичное « устала, хочу жить своей жизнью».
Я совсем ее не осуждаю, нет, я ж и в самом деле не знаю, чего ей это стоило: отодвигать свои важные и не очень дела, мчаться ко мне чуть не каждый вечер в больницу…в одну, потом – в другую…Терпеть мои истерики, успокаивать, держать мои волосы, чтоб я ненароком их и вправду не вырвала, учавствовать в моей жизни и рублем и «всегда хорошим настроением», брать меня вместо молодого любовника на премьеры в  ложи известных  театров, подигрывать Николаю Николаевичу, чуть не каждой интонацией голоса уверяя его в том, что «лучшего, чем я,  «материала» ему нигде не найти».
Бедная моя Ева, а мне тебя жаль!
Ведь ты почти никогда не бываешь собой.
Ты уже давно забыла, о чем мы тут, на этой самой полянке, когда-то мечтали…
Ты так мужественно стараешься обмануть время, и ты не можешь с кем-то жить, только потому, что он, вдруг проснувшись раньше тебя, внезапно поймет, сколько тебе на самом деле лет, а твоя гордыня давно пожрала простое слово «счастье». Наверное, одинокими ночами ты честно признаешься себе в этом, но неизменно наступает утро и ты снова, заткнув свое «чисто женское» под подушку, идешь в бой, сражаясь, прежде всего с самой собой! 
Родители мои всегда тебя любили, но как-то так, остраненно.
И только сейчас я начинаю понимать – почему.
Пусть они жили в чем-то неправильно, но они, прежде всего,  жили  чувствами!
А ты же, намного раньше меня став взрослой и красивой, незаметно, но очень прочно очертила вокруг  себя круг, в который вход заказан любому.
Ты часто плачешь на спектаклях и фильмах, и только там, в придуманном другими мире, ты позволяешь вытекать наружу настоящему…Но зажигается свет и ты снова расстворяешься в чужих образах, выбирая тот, который сегодня больше подходит к твоему платью и сумочке.
Они были старше, они были мудрее и они, в отличие от меня, понимали – ты играешь, ты никого по-настоящему к себе не подпускаешь!
А я верила всему, чтобы ты не сказала, всему, чтобы ты не сделала…
Да я и сейчас верю тебе, не смотря ни на что…
Вот только теперь есть та часть меня, которую я буду беречь и от тебя и от таких, как ты!
Ты лучше их, этого большинства, только по двум причинам: во-первых, ты мне сестра, а во-вторых, обертка  у тебя все же покрасивее.
Ты – умная, ты –сильная…
Но, не дай бог тебе встретить в жизни настоящее чувство!
Оно разрушит весь твой софитный мир до основания, оно ослепит тебя полуденным солнцем, оно лишит тебя чужого, заляпанного тысячими пальцев реквизита, и оно поставит перед тобой один единственный вопрос: «Зачем?».
Зачем это все было до, зачем это дано сейчас, и зачем теперь жить без этого после…?!
Я и хочу тебе этого пожелать, и не хочу.
Просто не знаю, выдержишь ли?
Теперь ты, профессор.
Тело мое смирилось, тело мое все тебе простило, и даже то, чего  не было.
 А я сама?
Конечно, ты гений в своем роде, с этим и не поспоришь. Осознанно или нет, но ты долгие годы  ждал такого вот «подарка судьбы», как я.
Просто спать с другой бабой тебе было бы не интересно, не «вставляло» бы, а вот с твореньем твоих собственных рук  – тут совсем иное дело.
Ты так ловко, так виртуозно выстроил свой двойной мир, что даже взгляда осуждающего на тебя никто все это время не смел бросить, ни то что правду сказать!
Сколько же у тебя еще параллельных жизней?!
Судя по тому, что даже в моем собственном доме, да за моей спиной, ты уже успел навести свой порядок , я теперь ничему не удивлюсь!
Уверена, что мотивы, которые тебя к этому побудили, просты и практичны. 
И скоро, совсем скоро я узнаю ответ.
Отпустишь меня по-хорошему, забуду  все плохое и даже тот самый «стакан воды» тебе принесу, если в этом когда-то возникнет необходимость…
Нет – ну что ж, я теперь проснулась, и я совсем здорова!  Выходит - повоюем…
Хотя, конечно, я совсем не этого хочу.
Ведь было же и что-то хорошее между нами.
Все эти два года, пока я дремала, теряя время жизни, мы нужны были друг другу, остро, абсолютно - и с этим тоже не поспоришь.
Я знаю, в чем твоя беда.
Ты – умный, но мыслишь штампами.
Нет, я не собираюсь разрушать семью Платона.
Я не имею в голове никаких «конкретных на него планов», но наша с ним связь имеет один, неоценимый результат – теперь я снова по-настоящему живу, и самое главное – теперь я очень хочу жить!
Я больше не прячусь от жизни за вас, мои дорогие Ева и Николай Николаевич!

Я, именно я, а не кто-то другой, что-то когда –то потеряла в этом лесу и страшный и злой из темного угла здесь совсем не при чем…
И теперь, о, как же я буквально ощущаю это сейчас – я это нашла! Вон оно там, в расщелинах нашего пня, лежит и ждет меня. Осталось совсем немного: дойти до него пару метров, просунуть пальчик в его глубину и достать.
А ведь у  меня всегда был в жизни кто-то (родители, начальник, очередной мужик), на которых можно было так удобно  свалить несостыковки и разочарования, плохой характер и  расшатанные нервы, отсутсвие любви, и страх, и одиночество…
Но Платон, его отношение ко мне, само осознание того, что такой «чудик» есть в этом мире, сделало то, что не смог даже на десять процентов сделать никто другой!
Мне больше не нужны врачи, мне больше не требуется  опека. Завтра же я поеду домой, в свою городскую квартиру.
И, принимая жизнь такой, какая она есть, смирившись со всем, что было и будет, наведу порядок, выброшу лишний хлам, отмою все заново не чьими-то, а своими руками!
Если Платон захочет, он сможет меня навещать, если нет – что ж…я приму для себя любой ход событий, ведь самое главное для меня сейчас то, что он жив и жить будет.
Без таких, как он, этот мир бы стал картонным.
А профессор должен вернуться к семье.
У него подрастает дочь и я не хочу больше прятаться.
Я не хочу, пусть даже и косвенным образом, калечить ее пока только-только зарождающиеся представления про отношения полов.
Есть семья, есть любовь.
И даже если что-то пошло не так, это совсем не повод для того, чтобы играть в такие жестокие игры и искусственно развлекать себя в погоне за тем, чего уже давно не догнать!

Я глубоко выдохнула.
Во мне  больше не осталось негатива.
Профессор любил меня так, как умел.
Так, как представлялось ему единственно возможным в шкале его собственных ценностей.
А то, что я так и не сумела совпасть с ней – уже другой вопрос.
А в его возрасте себя уже не «пишут заново».
Раньше мне почти всегда было его жаль.
Я испытывала постоянное чувство вины от того, что не способна дать ему хоть сколько-нибудь настоящее чувство…
А теперь я понимаю – виноватых нет, просто у каждого свое представление о счастье.
Я попрошу у него прощения, я же действительно заставляла его страдать!
 Просит ли, поймет ли – это сейчас не самое важное…важно то, что я  это поняла.
Я добралась до пня.
Присела на колени, обняла его двумя руками.
От него пахло так же, как и когда-то: чем-то неизменным, вековым…
Я поняла, что плачу.
По-другому, не так, как все эти два года.
Так, как только однажды…
Тогда, на ферме кипрского деда.

Любовь, не как жажда обладать чем-то сиюминутным, проходящим, но любовь в своей истинной сути, в своем единственно верном предназначении, вот, что спасло меня, и вот, что спасло вчера Платона!
И теперь, имея это внутри себя, чтобы потом не произошло, я останусь счастливым человеком на всю оставшуюся жизнь!
Эту жизнь, не какую-то другую, которая еще где-то и когда-то будет, а именно эту, свою, неповторимую…
Я так не думаю, я это точно знаю.
Страшный и темный, я оставлю тебя умирать в этом лесу!
Теперь уже ничто не может мне помешать  жить и действовать.
Сколько бы мне еще не было отмерено, сегодня  я поняла – все было не зря.
Мне пора в путь.
Я – это ветер.
У меня больше нет врагов и нет обид.

Я встала с колен, отряхнулась и поняла, что у меня нет ни малейшей необходимости смотреться сейчас в зеркало.
И так знаю, что красива. 
Доказательства мне больше  не нужны. Вернуть себя прежнюю невозможно. И этот факт я теперь принимаю, как данность. Но ямочки на щеках – они только мои, особенные, и родинки на теле тоже -мои. Это мои руки и мои ноги, под смятым платьем бьется мое сердце и это мой желудок, наконец-то, мучительно просит еды!
По дороге назад я все-таки нашла наш орешник.
Даже  нагота  веток не обманула меня, я узнала его, своего   старинного друга,  который был все еще жив!
И никто ведь не посмел его не вырубить, не согнуть.
Упругий ствол кустарника, теперь уже казавшийся мне не таким высоким, как в детстве, стоял ровно на том же месте.
И я подошла, чтобы его поцеловать.
Затем, поддавшись, какому-то порыву, вытащила из своих спутанных волос серебрянную заколку с аметистом и аккуратно приколола ее на тонкую лысую веточку.
И мне не было жалко, ведь он когда-то подарил  мне гораздо больше!
 
У нашего забора стояла машина Николая Николаевича.
Готовая к любому повороту событий, я спокойно и решительно толкнула внутрь незапертую калитку и вошла.
Сейчас уже каждая мелочь здесь начала привлекать мое внимание.
Но первым делом я все-таки должна узнать, зачем профессор все это время  следил за моим домом.

Наш участок выглядел ухоженным, ни малейшего следа запустения.  В глубине направо - небольшой сарайчик для хранения всякой всячины.  Дверь была плотно закрыта, а к стене в аккуратном порядке прижаты: большая метла для дорожки, грабли и новая тележка для мусора. 
Каменные плиты дорожки к дому, по которым я сейчас шла, были недавно выметены, а земля вокруг очищена от мусора и листьев.
С соседнего усатка одуряюще потянуло костром.
Отец всегда любил апрельские костры.
А мне они напоминали запах кладбища. Но это ощущение, все же, скорее было светлым, с легким, прозрачным, как этот воздух, привкусом горечи, ведь в апреле, или до или сразу после Пасхи, мои родители ездили на кладбище к своим родителям, чтобы почтить их память и прибраться на могилках. И почти всегда я тоже ездила вместе с ними.
Пока у меня была семья, были и у меня неоспоримые традиции.

Мне показалось, что из задней части дома, окна которой выходили на противоположную от меня сторону, шел какой-то шум.
Я остановилась, напряженно вслушиваясь.
Профессор и Платон. Точно, это были их голоса!
Ну что ж, объяснений все равно не избежать.
Теперь многое зависит от меня.
Тресну, сдамся и останется наша с Платоном история такой, как и нужна им, просто людям, которым скучно, банальной историей  содержанки с проблемной судьбой и инфантильного юноши, которому всегда восемнадцать.
И какой же она все-таки останется в моих ладонях,  во мне, в нем, в этом дурном апреле - это решится прямо сейчас, вот в эти самые минуты!
Мои родители всегда любили друг друга. И это, пожалуй, единственная истина, которую я знаю про них.
Я несу в себе сейчас и наше прошлое, и настоящее и будущее.
Никто мне не подарит  мешочек с надписью «счастье».
Только от меня теперь зависит, в каком мире я буду жить. Прятаться от жизни или идти вперед, невзирая ни на что, жалеть себя или действовать – эти решения могу принять только я сама!
И тут я услышала голос отца.
Он шел из самой глубины дома.
Жесткий, уверенный голос.
В голосе отца всегда была сила.
Профессор тоже любил говорить тоном, не терпящим возаражений. Но только вот отцу  я всегда доверяла, даже если  была не согласна со сказанным, а  профессору – не очень.
Я почти не удивилась услышанному, более того, я узрела в своих слуховых галлюцинациях знак свыше.
Все, в чем я укрепилась сейчас, все что выстрадала – то истина! И ,отец,  облаком ли, ветром ли, спустился на землю, чтобы придать мне сил, чтобы помочь мне!
Однако, тут было что-то еще.
У духов нет тела.
Из глубины дома был слышен шум, вроде бы как что-то тяжелое скользило по половицам.
Я обогнула дом и, стараясь ступать как можно тише, подкралась  к задним окнам. 
Форточка поскрипывала от ветра, изнутри тянуло табаком.
«Ты что-нибудь сделал для нее?».
Да, это был голос отца: реальный, живой – и у меня не осталось в этом ни малейшего сомнения!
Все размазалось, расплылось перед глазами.
А еще там был негромкий голос Платона, истерические нотки  в голосе профессора…
Порыв ветра, пробив насквозь реальность, смешав в долю секунды чудо и явь, кинул мне в лицо сухой прошлогодний лист.
Мое сознание отказывалось воспринимать  информацию.
Вероятно, я просто умерла.
Я теперь бестелесный дух и только этим можно объяснить то, что я слышу и чувствую…
Но как же Платон, профессор?!
Пока я  пряталась  в лесу, прошла война.
И все вокруг теперь – только наши души.
Я просто не заметила, я просто не поняла, где был этот переход! 
Наверное, я  пропустила его, пока молилась на пне.
Туда, в лес, еще шло мое тело, обратно -  уже летела душа.
И именно поэтому мне стало так легко, так невесомо.
Я вытянула вперед руку. Я видела ее, но не чувстовала.

Но тут, с соседнего участка, залаяла и подбежала вплотную  к  нашему забору собака. Большая черная дворняга с белой манишкой на груди.   
В ее лае не было особой злости, а, скорее, звучал вопрос: «Кто я такая и что делаю под окнами?».
Сейчас, сейчас, все станет понятно…
Я подошла к забору и просунув свои пальцы между досками, попыталась дотронуться до животного.
Мокрый, длинный собачий язык мелькнул в клыкастой  пасти, а потом ловко высунулся в щелку, и, прикоснувшись к моей руке ,оставил на моих  пальцах  обильную слюну.
«Надо же, она не укусила».
Это мысль была моей последней в стремительно удаляющимся перед глазами небе.


   
 61

 -Ох, батюшки, а может она у вас беременна?
Бабуля, морща нос от табачного смрада, стояла  в дверном пролете.
- Лежит она там, дышит, я проверила…Обморок у нее, не ест же она у вас, глиста, ничего…

Мы все трое, как по команде, ни о чем не спрашивая, устремились на выход. 
Александр Захарович  схватился за ручки коляски, я же подскочил сзади, чтобы помочь ему.
- Где она?! – закричал  профессор.
Пока я прилаживался к коляске, он опередил нас и  оказался в дверях первым.
Но тут бабуля взяла и закрыла ему рукой проход.
- Зачем вы так с ней, а?
- Что?! – профессор посмотрел на бабулю так, словно перед ним был таракан, который вдруг взял да и заговорил.
- Зачем вы так с ней, говорю… Думаете, я ничего не поняла?! Нехорошо это, не по-божески, так поступать…
- Я объяснял вам уже все!  Вы же зарплату регулярно получаете, да?! И почему, собственно говоря, все вопросы ко мне?  Что ж вы тут все монстра-то из меня делаете?! Что ж вы оперу-то  какую-то мыльную  все утро устраиваете?
Беременна она…Только от кого?!
Он резко отодвинув старушку рукой, заспешил  к выходу.
Пока я пытался пробиться с Александром Захаровичем через узкий проход коридорчика, на нас то и дело падали какие-то коробки, а колеса  инвалидного кресла постоянно утыкались в кучи старой обуви.
Люди предыщущих поколений не выбрасывают вещи, они их хранят.
Например, в таких вот домах.
Может, поэтому, у них и совести больше, чем у нас, молодых, кто ж знает….

Наконец, кое-как научившись управляться со своим грузом, я  выкатил  Александра Захаровича  на улицу.
Профессор же, все еще эмоционально продолжая что-то выяснять с бабулей, мелькнул перед нами,  а затем устремился куда-то за угол дома, в том направлении, куда она отчаянно махала рукой.
Три мужчины.
У каждого из нас в эти секунды готовилась в голове своя первая фраза, чтобы сказать ей.
Но, как тут же выяснилось,  что-то говорить пока не имело никакого смысла.
Лиса лежала на земле позади дома, рядом с забором.
Глаза у нее были закрыты.
На вид она была сейчас такая игрушечная,  безащитная, похожая на когда-то нарядную, но сломанную куклу.
Ловкая бабуля,  опередив  всех нас,  подсовывала ей под голову одну руку, а второй, цепляясь за обшлага Лисиного пальто, пыталась приподнять ее с земли, переодически хлопая ее по щекам.
Мы, же все трое застыли, не дойдя до них пары метров.
Мне хорошо был виден только рыжий затылок, лицо Лисы  утыкалось в бабулину грудь.

И тут случилось то, чего я уже никогда не забуду.
Не смогу забыть.
Она не могла его видеть.
Никак.
В смысле – глазами.
Но она все равно его увидела.
 -Па-а-а-па! – от ее иступленного, надрывного крика, казалось, все застыло  вокруг, дрогнули ветки деревьев и больше не смели качаться, и ветер завис, наблюдая.
-Ох, что я говорил вам, опять будет серьезный срыв! -
 тут же забубнил профессор, хаотично заелозил по себе рукой,  и сделал было шаг вперед, но тут уже я сам, не зная почему, встал перед ним и жестом остановил его:
 - Не надо, прошу вас, оставайтесь на месте!
Его взгляд ответил мне непрекрытой ненавистью, но все-таки меня послушался.
Бабуля, прижимая Лису к себе, посадила ее на землю, и обтирая  ей лицо каким-то скомканным платочком, с большим укором косилась в нашу сторону.
- Деточка, все хорошо, деточка…
Она стала покачивать ее тело на своих сильных, натруженных руках так, как будто Лиса и в самом деле малое дитя.
Я боролся с желанием броситься к ней.
Сказать ей примерно те же слова, заключить в себя, наврать, что я завтра же разведусь с женой и буду теперь жить только с ней одной!
Вечно.
Но, мои руки, судорожно вцепившись в карманы штанов, держали меня на месте, напоминая – главный здесь сейчас далеко не я…
Да и не смог бы я врать при ее отце. Даже ради ее спасения.

Я увидел, как Лиса уже была готова повернуть голову к нам, но бабкины руки ласково, но настойчиво  не давали ей  этого сделать.
И мы, все трое, молча смирились.
Мы незримо нет…не спихнули с с себя за нее отвественность, но отдали именно в эти, самые тяжелые минуты человеку извне право решать,  как с наименьшим ущербом  стоит действовать в этой ситуации.
Потому что она, старая, простая, как сама жизнь, как сама эта земля женщина, была намного мудрее, да и тактичней, чем  мы все трое, вместе взятые! 
- Вернитесь в дом, - тихо приказала  бабуля.
Мы поняли.
Надо идти в дом. Никаких беслатных шоу для соседей, никаких потасовок и борьбы за власть меж трех самцов. Так надо.
Так cейчас лучше.
Пусть эмоции, переполнявшие сейчас до краев каждого из нас, хоть немного улягутся, а бабуля пусть сейчас, хоть как-то, ее подготовит ее…

Не сговариваясь, мы переместились на кухню.
Здесь вкусно пахло едой, незамысловатым, простым нутром дома, который вопреки всему продолжает жить.
Я, вроде, и есть начинаю хотеть.
Хорошо!
Значит - тоже жить буду!

Минут через десять Лиса вошла.
Встала в проходе. В грязном белом пальто. Зареванная, некрашенная, нечесанная.
И я, вдруг, впервые заметил, что она, вообще-то, и не красавица.
То есть нет, не совсем так…
Сейчас она была очень красива, но не той универсальной  красотой, которую требуют массы и которую лепил из нее профессор, нет, она стала красива как-то по-другому: неповторимо, индивидуально!
Все то время, что я знал ее, меня тянуло к самой ее сущности или к ее телу, и я как-то не придавал такого уж большого значения непосредственно ее лицу, а в эти мгновенья меня поразило ощущение, будто бы я вижу его впервые!
 Да, теперь и я начинаю понимать художников, поэтов, воспевающих любую, совершенно обычную для большинства черточку на лицах своих муз!
 А у моей  же, как я только что разглядел, все они были совершенно особенные, и все, до единой, мне очень, очень нравились!
Лиса громко, тяжело выдохнула и продолжала какое-то время стоять, уставившись в одну точку на полу.
Да, она стала совсем другая…
Во взгляде, несмотря на ее тяжелое дыхание, больше не было вот этого надлома из самой глубины, поразившего меня тогда, осенью, когда я пытался разглядеть ее впервые.
Между тем и этим фрагментов – целые месяцы, целая вечность.
И все пролетело, как один миг!
Я понимал, что это – конец…
После перижитого, ни я, ни она, по-старому общаться не сможем, а сможем ли по-новому, вот в чем вопрос…
В голове моей, как на ускоренной перемотке пронеслось все то, что было, вся гамма ощущений, которые рождались и жили во мне за время, проведенное  рядом с ней!
 Но, от меня не укрылось, как Александр Захарович посмотрев на дочь быстро, остро, как будто все и так зная, что было с ней без него, в какие-то секунды вбирая в себя всю ее вчерашнюю, все ее нынешнюю, отвел глаза, отвернул голову к окну и застыл…
Я понял -им надо привыкнуть. 
В какие-то короткие секунды, сростись с новой правдой и принять ее в себя.
- Папа, не плачь...
Какой же у нее, оказывается, чистый голос!
А я его всегда слышал совсем другим, привлекательным для мужчин, но таким…таящим в себе какую-то опасность.
 
Сейчас мы, все остальные, явно были здесь лишними.
Кто с кем живет или не живет и почему…
Оказывается, есть и другие вещи, перед которыми все это, все эти наши метания в кастрюльках бытия, выглядят более, чем смешными!
«А жизнь только слово. Есть лишь любовь и есть смерть» . Цой был гений. Краткий, точный.
Не надо засорять воздух лишними словами.
Не надо засорять голову лишними мыслями.
И не всегда правильно решать за другого, как ему лучше.  Никто не знает, как лучше.
Лучше чем здесь, возможно, только на том свете!
А я туда пока что не дошел.
Не пустили.
Значит – так надо…
Вон, бабуля, за Лисиной спиной, она –то точно знает, что он существует, этот другой Свет, и потому, у нее есть то, чего мы все где-то и когда-то теряем – умиротворение от самого процесса жизни.
Смирение.
Я всегда думал, что смирение – это синоним покорности. Рабской такой покорности.
Но теперь я начинаю думать, что это не так. Это два разных слова. Смирение – это одна из составляющих любви. Не надо залезать туда, куда мы не вправе. А вот решения мы должны принимать сами, ведь тот, кто может вмешаться в процесс, чтобы  налету остановить твое неправильное  решение, он просто может в этот момент и не оказаться рядом!
Или окажется, но не тот.
Такой вот, как этот профессор. По форме-то он все правильно, вроде, делал, но не по сути.
Там, где есть ложь, любовь не живет. И все мы, вроде, с детства это знаем, вот только, чтобы это понять, надо это с чем-то сравнить.
А значит – пережить самому.
Я понял – никаких разборок здесь больше не будет.
Эти двое: Лиса и ее отец сейчас  находятся совершенно в другой плоскости.
А профессор и так уже сам себя наказал. Худшим из того, что возможно.
Он  - в не Любви.
Свет апрельского солнца, мягко озаряя эту, почти убогую кухоньку, словно подтверждал мои мысли: мы все, кроме профессора, оказались внутри солнечного золотого пятна, а он, все это время теперь уже совершенно молча перебирая в руках какие-то столовые приборы на тумбочке, оказался в тени.
Ни на кого из нас профессор больше не смотрел.
 
Наконец, мы все, включая бабулю, вышли, оставив Лису с отцом наедине.
Я  все таки захотел курить.
Зашел в комнату Александра Захаровича и без спроса взял сигарету из пачки, лежащей на столе.
Вышел во двор.
Я понимаю, ей сейчас  не до меня.
Кто я ,вообще, тут такой?!
 Почти ее каприз.
Но какой каприз!
         А мы ведь с ней так и ни разу не говорили про любовь. В смысле, про нашу…
Нужны ли нам теперь слова?
Пережитое за последние сутки все размололо в мелкую пыль, все, что было ненужно и надумано.
В принципе, мы могли бы сказать эти слова друг другу сразу, тогда, у входа в клуб…
Да мы, вообщем, и сказали.
А потом игру в прятки от себя самих затеяли.
Несколько месяцев то падали, то летали, то снова падали.
Почему люди так глупы?
Потому что трусливы, потому что упрямы.
Апрель, девушка, жасмин.
Символы моего второго рождения.
И еще мой ночной кошмар, где у профессора нет обеих ног.
Все сбылось.
Зачем же нам, вообще, дано так много в жизни думать?!
Мы ведь и так все знаем наперед.
Мы просто очень и очень стараемся не слушать cебя…

Несколько минут назад, когда я, выходя с кухни, проходил мимо не смотревшей на меня Лисы, от нее едва уловимо повеяло теми, «кипрскими» духами с жасмином.
А я-то все думал – при чем здесь жасмин?

Из дома достаточно долго не раздавалось никаких звуков.
Лиса с отцом, должно быть, все еще находились в кухне.
Я покурил, и, стараясь ступать осторожно, снова направился в комнату за второй сигаретой, думаю, Александр Захарович не сильно на меня за это потом рассердится. Когда шелестел по коридору, то краюшком глаза их увидел. 
Маленький  рыжий зверек  сидел на полу, уткнувшись лицом в то, что осталось от ног Александра Захаровича. 
Бабуля куда-то делась.
Было так тихо, что только часы на стене в коридоре своим щелканьем напоминали о том, что все, что случилось с нами, не сон, а - реальность.
 Я, боясь любым неосторожным движением помешать этим двум, на цыпочках прокрался обратно на улицу.
Рядом с сарайчиком я заметил маленькую зеленую лавочку, вот там–то и пересижу пока.
…Сколько же ее не было?
 Час, два, десять минут?
Я не помню.
За это время я видел ,как профессор (теперь уже в упор меня не замечая!), топтался сначала на участке, все что-то здесь тщательно высматривая, потом он пару раз открывал калитку, подходил к своей машине и что-то  делал внутри салона, а может, он просто по телефону с кем говорил,  похоже, даже он понял, что здесь сейчас лучше не шуметь…
 
Мы не соперники с ним.
И, пойми я это двумя неделями раньше, так же, как и многое другое, может, и не оказался бы я в дурке!
А с другой стороны, не окажись я там, и всего этого, того что сейчас происходит, могло бы и не быть!
Жизнь, она -  хитрая.
Слуайностей в ней не бывает.
Все сложилось так, как и должно было.   
Лиса,  вопреки всему,  верила в чудо.
И потому смогла сотворить его своими руками.
Мы же с профессором не верили ни во что.
И потому я чуть не сдох вчера: истерзанный, жалкий, готовый оставить семью без определенного будущего…
А он…он просто оказался лишним.
И жена его, наверное, ко всему привыкла и давно его не ждет, и все плоды его «стараний» теперь сведены к нулю.
А Александр Захарович, вот, не сломался!
Он ведь мог бы тоже, как я, взять и  попытаться отправить себя туда, где (ну, кто ж точно знает!), возможно, лучше, и способы найти, как это сделать, ему было, даже и здесь, не так уж и сложно, и мотив такой, что не дай бог никому… Но он этого не сделал.
Потому что верил во что-то свое.
          Потому что он  - мужчина.
А я только-только учюсь им быть.
Теперь не думать надо.
Теперь надо просто делать.
По крупицам создавать нового себя.

А  все, что писала там, в своем блоге Лиса, все это – результат ее невыдуманных переживаний.
И монстр этот - не она сама,  а лишь порождение наших неопределенных отношений. Ее психике  нужен был какой-то выход.  И она нашла вот такой…
Моя двухсмысленность по отношению к ней, моя недосказанность почти в каждом моменте… Я терзал ее, терзал себя, и, фактически не сделал ни одного созидательного действия!
Да я и сейчас не знаю, что точно мне нужно сделать!
Но только не жалеть себя, только не цепляться за прошлое, не ворошить там бесконечные «почему?».
Жизнь же дает нам подсказку на каждом шагу.
А теперь, я просто буду учиться их находить и слушать.

Прервав мои раздуьмья, прямо передо мной снова откуда-то возникла наша волшебная бабуля. 
Жилистые натруженные руки, в левой руке – веник, в правой – большой синий мешок для мусора.
- Что, так и будешь теперь, как на черта похож, тут сиднем сидеть? Иди-ка в дом, ополоснись, я скажу – где, тока потише там…

Пока я топтался  в маленьком чуланчике, приспособленной под некое подобие ванной комнаты, с холодным, но все же – водопроводом, плекскался и  приводил себя в порядок, профессор уехал.
Я слышал за стенкой его вопрощающий голос, Александр Захарович и Лиса ему что-то поочереди ответили.
Но голоса быстро стихли.
А потом раздался шум заведенного двигателя и шварканье шин автомобиля, удаляющегося по ухабистой деревенской дороге.
Я снова вышел на улицу.
Надо бы бабке-то помощь свою предложить, может, сгожусь тут на что!
Я с интересом погулял по участку, все размышляя, чем бы я мог, вдруг, оказаться здесь полезен, но тут Лиса, наконец-то, показалась на крыльце.
Маленькая девочка с мячом. 
И море.
Мы все рисуем себя.
Пишем себя, танцуем себя.
Даже, когда пытаемся выдавать себя за кого-то другого.
Одни психологи утвреждают, что мы навсегда остаемся в том возрасте, в котором нас недолюбили, другие - напротив, что именно в том, когда мы получали максимальную концентрацию любви…
И мне почему-то вдруг очень захотелось поверить в то, что тогда, совсем маленькой, она нарисовала самый важный фрагмент своей жизни.

Мы дернулись и пошли навстречу друг другу.
Едва мы соприкоснулись, я разомкнул свои руки и она  сразу упала в меня.
В ней все еще оставалась та тяжесть, ни тела, но другая, внутренняя тяжесть, которую я всегда ощущал в ней  и причины которой не давали ни ей, ни мне покоя.
Но, как  швы рано или поздно должны затянуться на  ране,  так и  сейчас я почувствовал, как эта тяжесть начала потихоньку рассасываться.
На мою, толком так и  немытую, пропахшую уже всем на свете грудь, упала слеза.
- Лиса, я могу хоть что-то что для вас сделать?!
- Продолжать жить, - ответила она, и, мигом собравшись, поцеловала меня быстро и нежно в щеку, отступила на шаг и опустила глаза, тем самым показывая – никаких обяснений у нас сейчас не будет! Ведь все это, вмиг, перестало быть для нас сколько- нибудь важным: и вчерашний я, и ее страничка в интернете, и моя семейная жизнь, и профессор – абсолютно все…
Этот день, он все прощал нам обоим.
И всем остальным тоже.
Мы все сожжем в костре.
Все плохое и мещающее.
Апрельские костры освобождают не только землю от мусора, они помогают освободить и души.
          Мы молча взялись за руки и вернулись в дом.

- Папа – это Платон.
- Мы уже познакомились, - Александр Захарович с аппетитом  уминал яичницу.
Счастье, которым светилось его лицо, делало его совсем уж и не таким страшным, каким оно мне показался в начале. И глаз у него второй, как я уже, теперь, при свете дня, разглядел, был нормальным, просто его затянуло воспалившимся ячменем. У меня, вот, дед тоже ячменями в межсезонье страдал,  да, противная такая штука.
- Даже не хочу знать, что ты там умудрил вчера, но больше так не делай, сынок!
- Не буду.
Похоже, он меня принял.
Сложно сказать, кем он меня обозначил в жизни дочери, но уж точно не таким ничтожеством, каким ему тут рисовал меня с утра профессор!
Такие, как Лисин отец, не будут фальшивить.
Я это сразу понял.
- Платон, а давай поедим! – защебетала Лиса, засовывая свой хитрый носик в кастрюли-сковородки, стоящие на плите.
- Давай!
Мы поели  борща вприкуску с хлебом, раздербанили на двоих остатки холодной яичницы, достали из шкафа какие-то печеньки, а потом еще выпили по две чашки чая каждый.
Пока Лиса хозяйничала, Александр Захарович  не сводил с нее глаз.
- Дочь, да ты и не изменилась совсем…разве только, чуть повзрослела…
- Да пора бы уж, пап! Мне скоро тридцать шесть.
- Хм… А то я не знаю! Ну-ка, Ангелина Петровна!

 Мудрая бабуля, чтобы нам не мешаться, все это время  продолжала прибираться по комнатам, но, сразу  же отреагировав на зов, появилась в дверях кухни.
 Встала. Передник ситцевый, в цветочек, седые волосы убраны в  аккуратный хвостик.
Живущий в последние годы среди столичных гламурных див и вечно юных мальчиков я как то привык к тому, что старости вроде бы как и нет в природе, вроде бы как выбросили ее давно на помойку новые люди нового времени. А нет же, есть она…и мне сейчас совсем не противно ее лицо, испещренного морщинами,  сутылые плечи,  жилистые руки в синих прожилках вен.
На лице Ангелины Петровны читалась искренняя симпатия к этому непростому человеку, отцу Лисы.
- Принесите, пожалуйста…Ну, то, что я просил вас сохранить. Вы поняли, что?
- А…это, то, что я в чулан прибрала?
Они переглянулись долгим, многозначительным взглядом.
- Да, это!
- А что это у нас в чулане такого интересного? – Лиса встала и подойдя сзади к отцу, ласково, как котенок, обвила его шею руками, - что это, пап?
- Сейчас сама посмотришь.

Ангелина Петровна вернулась с обычным на вид полиэтиленовым пакетом. Полустертая краска на аляповатых цветочках, разболтанные ручки. У меня в таких же жена разный хлам на антресоли хранила.
Лиса, несколько не смущаясь, мигом выдернула пакет из рук бабули и засунула в него руку.
На столе, одна за другой, появились  несколько бархатных коробочек, синие и красные, с виду старенькие, залежалые.
Лиса открыла первую.
-Ой, это…это мамино,  то есть, бабушкино, да?!
-Да.
Она, поставив на стол первую, тут же принялась с нетерпением открывать и все остальные.
Заблестели на солнце потускневшие камушки, завились змейками золотые цепочки.
-Ой, а я-то как-то раз подумала, и куда же это все делось?!
-Да вот, спас, для тебя…
-От кого спас?
Александр Захарович коротко переглянулся с бабулей и  отвел в сторону взгляд.
-Не важно. Здесь все самое ценное, что осталось от бабушки и что я когда-то дарил твоей маме…Она как чувствовала что-то, и, когда мы в начале мая сюда приезжали…ну…в том самом году, мать взяла и прихватила это с собой, сказала, тут рядом, в городе, вроде, ювелир недорогой есть, хотела все в порядок  привести, почистить там, подтянуть замки…Для тебя берегли!
Вспомнив подслушанный утром разговор, я, конечно, догадался, от кого Александр Захарович это все спас…
Вот ведь, крохобор несчастный!

- Тут тебе должно хватить на каждый твой день рождения  плюс на все восьмые марта!
- Да…
Лиса и плакала и смеялась одновременно, и начала вдруг смешно пританцовывать рядом с отцом.
-Да! Да!Да!
Она прижимала к груди побрякушки, гладила и целовала их, кружилась с ними по кухоньке, и постоянно приговаривала, ну, в самом деле, как ребенок:
-А я-то думала, и куда же это все делось…а вот же оно, вот!
Просто чудеса!



62

Это было совсем нелегко, снова обрести отца.
Два ощущения переполняли меня: щенячий, детский восторг от произошедшего чуда, и, вместе с ним -  совершенная расстерянность…
Жестокая правда жизни заявила о себе очень быстро, уже тогда, когда я наблюдала, как Платон, сам истекая потом, взяв отца за подмышки, неумело помогал ему перегузиться из кресла в мою машину.
М-да…Платон с нами не живет, а машину эту я завтра же верну профессору, даже не обсуждается!
А это значит, что оказавшись дома, в Москве, отец снова будет вынужден  существовать в четырех стенах. Да еще и без чистого воздуха, как здесь…
Я попросила Платона сесть за руль, а сама, пристроившись с отцом на заднем сиденье, положила голову на его плечо, и всю дорогу до Москвы, просто, для начала, пыталась снова привыкнуть к его запаху.
Надо сказать, что для своего нынышнего состояния отец был хорошо ухожен.
Ангелина Петровнв, судя по всему, его часто мыла, и даже брила, но она же опытная медсестра, а как же мне-то теперь справляться со всем этим?! Я же ничего тяжелее кисти и денежных купюр  никогда в руках не держала!
Нанимать в дом человека – так на это у нас пока не было финансовых возможностей.
Да и не хотела я ему чужую заботу предлагать.
Ничего, справимся как-нибудь…

Платон помог нам подняться в квартиру, затем мы с ним скоренько,  в четыре руки, открыли все окна, нашли и перестелили  постельное белье, Платон сбегал в ближайший гастроном за самым необходимым, а потом он, прекрасно понимая наше с отцом состояние, откзавшись от сосисек с горошком , ушел.
Ох! Что ему сейчас еще предстоит пережить у себя дома, уж лучше об этом даже не думать!

Мы проговорили с отцом почти всю ночь.
Курили, как сапожники, и пили крепкий кофе, который я нашла в шкафчике на кухне, оставшийся еще с “тех” времен…
Рядом с отцом весь мой страх перед этой квартирой вмиг испарился, теперь я ощущала себя здесь так, словно просто вернулась, каких-то полчаса назад выйдя за хлебом.
И почти все мои вопросы, наконец-то, нашли свои ответы!

….Обставить для меня все так, словно отец умер, не было для них уж такой большой проблемой.
Кроме нашего профессора, об этом знало только государство, которое присвоило отцу инвалидность первой группы и исправно начисляло пенсию, а Ева (как был уверен отец) и все остальные, те ,немногие, оставшиеся друзья-родственники, так же, как и я, думали, что он умер!
Тогда, в мае, когда я пришла в себя, мне сообщили, что мама скончалась на месте, а отец, не приходя в сознание, умер уже в больнице.
Папа признался, что именно он сам, сначала уговорил  на это Николая , но, достаточно быстро раскаялся в своем порыве миллион раз…Все это время он чувствовал, как я страдаю, он понимал, какой жуткий грех взял на душу, и эта мука в разы перекрывала его собственные  физические страдания.
“У вас трамвы, плохо совместимые с жизнью” – именно это и сказал ему безразличный и привыкший ко всему врач в реанимации, когда отец очнулся в боксе без обеих ног и с обезображенным лицом.
От сильнейшего удара в дерево, он, по старинке никогда не пристегевывший ремень безопасности, вылетел через лобовое стекло автомобиля, а потом джип, прежде чем заглохнуть,  еще несколько раз по инерции проехал колесами по его распластанному на земле телу, как раз-таки в области колен…
Мама же скончалась на месте. Причина смерти – разрыв сердца.
Медики из реанимации, которые, (по великому счастью!), появились на месте вскоре после случившегося, раскидали нас с отцом по разным областным больницам.
Николай Николаевичу о трагедии сообщили очень быстро, первым делом, когда отец ненадолго пришел в сознание, он попросил врачей связаться именно с этим человеком.
Зачем?
Во-первых сразу сработало наше излюбленное “совковое”: - Коля известный в Москве доктор, мало ли, какой “блат” срочно нужен, отец же не знал – что со мной и мамой, где мы и в каком состоянии…
Во-вторых, именно в этот роковой день отец договорился с профессором о том, что он “подскочит” к нам на дачу, чтобы обсудить, как можно погасить отцов карточный долг….
Пока я валялась в одной больнице, профессор мотался к своему старому другу чуть не каждый день, помогал уладить все социальные вопросы, а потом, по обоюдному согласию,  озвучил мне его гибель, а отца вскоре перевез  в деревню.
Сделать на кладбище деревянную табличку с двумя именами было для профессора проще простого!
Он просто заказал эту табличку в другом месте и накануне  похорон  мамы, подменил настоящую,  там же, на кладбище, сотрудники вечно полупьяные и никто ничего не проверяет!
А что же с телом?
Ну так, он принес пустую урну, объяснив остальным, что отца пришлось кремировать днем раньше, а у шокированных  трагедией родственников, даже не возниколо никаких вопросов!
Папа считал, что никакого конкретного плана действий у Коли на нашу семью никогда не было и быть не могло.
В принципе, когда-а-то, если бы  я была  готова принять существующее положение вещей, они оба хотели мне все объснить…Но отец планировал умереть раньше.
Профессор же  просто действовал по обстановке.
А обстановка тогда менялась каждый день.
Поскольку мои внутренние органы практически не пострадали, отец искренне считал, что изначально его старым другом руководила жалость ко мне, да и к нему самому тоже…
Тему нашей скорой с профессором физической близости, отец никогда в разговорах с ним не поднимал, но он и так все давно понял.
Мужик – он и есть мужик, кем бы он не был и сколько бы ему не было лет -  бесплатный сыр ведь бывает только в мышеловке!
Но, достаточно быстро отец превратился для профессора в тяжкую обузу, которую надо было кормить и подтерживать ее жизнедеятельность.
Они стали постоянно ругаться.
Профессор включил «счетчик» и прямым текстом сказал отцу, что ввиду его старых карточных долгов и нынешнего иждивенческого положения, тот должен ему отдать свою коллекцию икон, небольшую, но представляющую из себя ценность для тех, кто в этом понимал…Также он урвал еще кое-что из семейных украшений…
А буквально недавно, в марте месяце, профессор начал вести с отцом разговоры о том, что наш дачный участок необходимо продать, а ему переехать куда-нибудь в деревеньку попроще…
Мотивация была проста: это все просто необходимо проделать исключительно для моего спокойствия!
Ведь, рано или поздно, я могу добраться до деревни сама и тогда то, что я увижу, просто убьет меня!
Почти все, что профессор догладывал отцу про меня, было или враньем или искажением фактов.
Он говорил, что я психически не устойчива, но при этом работаю для какого-то издательства на дому, он говорил, что живу я у себя дома, а он меня, типа, просто навещает и опекает, он говорил, что “подлатал” меня после аварии, но про другие операции – ни слова…
Да, ладно… Чего уж теперь поделаешь…
По нашей с отцом истории теперь, прямо, хоть триллер можно ставить, это – точно!

В нашу первую ночь в квартире, уже под утро, из последних сил борясь со слипающимися веками, я жутко испугалась оставить папу в его комнате одного, как будто, когда проснусь, он снова может исчезнуть, и потому постелила нам обоим в общей комнате с длинной, убогой, еще семедисятых годов шкафом-стенкой, как это у нас, у русских принято называть “гостиной”, ему - на диване, себе –на двух сдвинутых кое-как, таких же как и я, смертельно усталых  креслах.
И уже в темноте, помню, последнее, еле-еле ворочившимся языком:
- Пап!
- Да.
- Знаешь, когда мне становилось совсем “край”, я всегда себе говорила: “ у меня есть я”, а сейчас я лежу и  говорю: “ у меня есть  я и  ты!”.
- И мама есть. Люблю тебя, спи уже…
Проваливаясь в глубины сна, я слышала тяжелое дыхание отца.
Я понимала, что уже сегодня, буквально через несколько часов, все в корне поменяется в моей очередной “новой” жизни и мне будет крайне не легко научиться со всем этим управляться.

Продать “душу дьяволу”.
О, как я любила когда-то, в своей романтичной, не знавшей толком жизни душе, сюжеты книг и фильмов, где лейтмотивом звучала эта драматическая фраза!
А ведь для меня теперь это не просто фигура речи.
И мой отец, любитель крепких дешевых сигарет, хорошей водки и преферанса, принципиальный, почти всегда угрюмый,  всю жизнь проработавший талантливым механиком в автомастерской, пропахший маслом и потом, а теперь - лекарствами, практически это и сделал,  и вовсе не ради миллионов или славы…



63

 Почти весь май, полухалявный в связи с долгими праздниками, я навещал их довольно часто, Лису и ее отца.
Формат нашего общения с ней теперь стал таким…нежно-дружеским, по-крайней мере, именно это мы оба и демонстировали и друг другу и ее отцу, как будто пьесу в четыре руки играли.
Но в какие-то краткие мгновенья, когда она проходила  вполотную и мимо, или садилась совсем близко, случайно или нет задевая меня рукой, или слегка касалась моего тела своим  - меня  пронзал электрический заряд.
И вот опять мы с ней стали лгать, пытаясь поверить в то, что мы хорошие, бесконечно милые и нужные друг другу люди, но при всем при этом у нас вроде бы как  нет пола!
Я не спрашивал прямо, ведь глупо это, да и не было подходщего момента, но чувстовал – она тоже хочет физической близости. 
Я  же не то, чтобы чего-то боялся, я просто начал вспоминать свои старые страхи, понимая уже сейчас, так остро, так ясно, каким чудовищно нелепым почти всегда было мое поведение!
И еще, внутри  меня постоянно шевелилось чувство вины перед Александром Захаровичем, который в это время был рядом с нами, или смотрел телевизор в комнате за стенкой или допивал на кухне свой чай, пока мы, опуская глаза в пол,  прилипали к друг другу телами в коридоре ,и, быстро опомнившись, как будто чего-то крадем, бросали спасительные: “Звони! Не пропадай!”, “Обещаешь?”, “Обещаю!”….
Я же все еще женат, и он прекрасно это знает.
Она тоже знает, но ее это никогда особо не беспокоило.
А его будет беспокоить. Он же – мужчина, тем более он – отец. И ему совсем не важно, сколько его дочери лет, потому что он, как я сразу это понял, человек с четкими жизненными установками, а я, хоть и не могу похвастаться тем же, тем не меннее, это уважаю.
И все- таки, несмотря ни на что, мое желание обладать ей по-настоящему, целиком и полностью, готово было, чуть только надави, вылиться наружу!
Но в том-то и дело, что наедине с Лисой я не находился уже очень давно, аж с середины апреля, когда, незадолго до моего «срыва», мы  гуляли с ней по Москве.
Пытаясь заставить себя думать обо всем этом как можно меньше,  я, тем не менее,  думал только про это и просто стал выжидать подходящего случая.

И вот, в конце мая, все, наконец-то,случилось.
Кандидатура Алисы понравилась партнерам Аркадия, и недели через две после «воскрешения» Александра Захаровича, она вышла на ту самую работу, которую я для нее нашел.
Я же, после своего возвращения к нормальной жизни, пока  что перебивался редкими частными уроками, но начал активно, теперь уже по-настоящему, искать себе стабильный заработок.
Как-то днем Лиса позвонила мне и сообщила, что заказала по интернету новое кресло для отца, а о том, что у нее больше нет машины, и как  же теперь перевезти громоздкую покупку домой, она и не подумала!
Интуитивно я понял – это повод.
Ведь она могла бы заказать это самое кресло сразу к себе в квартиру, а вместо этого заказала  доставку в офис.
Я отодвинул встречу с очередным своим потенциальным работодателем, и, не забыв тщательно привести себя в порядок, помчался к ней в офис.
Пока мы грузили кресло в багажник моей машины, наши  пальцы, и совсем не случайно, то и дело сплетались , разнося по всему телу отчаянные импульсы!
Когда мы сели в машину, мне показалось, что Лиса готова сказать мне что-то важное, и это «что-то» как раз касалось той сладкой и опасной темы, которую мы все это время совместными усилиями снова пытались «замылить». 
Но я не дал ей этого сделать.
Я испугался, что она сорвется и снова начнет плести что-нибудь опять  «не про то» , и, не дав ей опомниться и передумать, я просто впился губами в ее губы.
Как  я потом вел машину, одному  богу известно…
Почти всю дорогу мы молчали, боясь любым неосторожным словом спугнуть это наваждение.
 Забив на семью и клиентов, я  переключил свой телефон на режим «без звука».
Мы двигались по направлению к ее дому, но оба понимали, что где-то должна  будет случиться остановка.
Всю дорогу Лиса полулежала на моем плече, топя всего меня в своей и теплой и клокочущей энергии.
Я чувствовал себя так, словно стою перед вратами в рай!
Перед тем, как нужно было свернуть на ее улицу, она очнулась, поправила слипшиеся от напряжения волосы на лбу, и, махнув вперед рукой, приказала:
- Лучше ехать прямо. Там будет тупик.
Вот именно, что тупик…
Мы оба знали, что если сейчас этого не случится, то завтра мы просто сойдем  с ума и никогда себе это не простим!
Выход был только один – сделать то, о чем  давно вопило все и даже природа вокруг, ведь май же нынче на дворе!
За окном были чужие гаражи, верхушки деревьев над ними качали под порывами ветра  свежей, изумрудной листвой, в салоне надрывалась Патрисия Каас, от Лисы одуряюще пахло незнакомыми мне духами, и мы, в считанные минуты, посрывав с себя все замки, без единого слова сказали друг другу все, что так давно хотели!
Потом она снова лежала на моей руке, мы курили в отрытые настежь окна и я думал о том, что после своего «воскрешения» я стал уже совсем взрослым.
Теперь и у меня, как у и миллионов мужчин на этой планете, тоже есть любовница, просто мое отличие от  их большинства в том, что я и вправду ее безумно люблю.
Я постоянно хотел сказать ей об этом, крутил в голове простые слова, но она, безошибочно считывая с меня этот  порыв , то и дело обрывала застревавшие в моем горле звуки то поцелуем, то нежным жестом, ласково, но настойчиво приказывая: «не надо, и так все хорошо, не тащи нашу птицу в капкан формальностей, а то – улетит!». 
Я понимал – она права…Не надо.
И так – все хорошо.
Все просто сказочно хорошо.
Но мне уже  необходимо как можно скорее включить телефон, успеть забежать в магазин и вернуться домой, да и ей проделать примерно все тоже самое.
У меня – жена и ребенок, у нее –отец-инвалид.
Золотыми, нагими, купающимеся в лучах любви детьми мы можем побыть лишь недолго, и только друг с другом, а там, за бортом, лежит наша отвственность за тех, кому мы  нужны и должны.

Я подвез Лису к дому, мы еще долго целовались, прежде чем выйти из машины и поднять кресло в  квартиру.
Пока она общалась с отцом, я успел отправить жене смс-ку, что скоро , мол, буду, и, отказавшись от чая, торопливо прощаясь с ней в дверях, прекрасно понимал, что в следующий раз я встречусь с ней уже конкретно за «этим».
 
Так все и получилось.
Когда чего-то  очень хочешь, обстоятельства складываются сами.
Александр Захарович оставил на даче ряд копеечных, но ценных для него вещей, к которым он привык.
После того, как мы с Лисой вывезли его в тот самый день, он, по понятным причинам, пока что совсем не хотел   возвращаться в место своего заточения.
Насколько я помню, кроме медикаментов, да небольшой сумки с предметами первой необходимости, мы ничего с дачи в тот день не забрали.
“Это временно”, - сказала Лиса. “Отойдем немного с папой (господи, с тех пор, как они обрели друг друга вновь, она произносила  слово  “папа” всегда так, будто крошечный котенок к лицу шерсткой прикосался!),и, конечно, будем  нашу деревню навещать!”.
Но, обжившись в городской квартире, и снова приучая себя к “новой” жизни, Александр Захарович, который вынужден был и здесь целый день проводить дома, теперь уже в ожидании дочери, быстро заскучал.
В общем, Лиса позвонила и сразу в лоб спросила, смогу ли я выделить ей время для поездки на дачу за папиными вещами.
Конечно!
Я так обрадовался, что еле скрыл это жены.
Здесь я вынужден немного отступить от темы и отметить, что Ника, так до конца и не простив меня, и уж тем более не пытаясь понять причины моего неадекватного поведения, после моего возвращения домой все отдалялась и отдалялась, обьясняя свою усталость и хронически тусклый вид загруженностью на работе.

По началу, вспомнив, что в Лисиной деревне есть чудный, чистый лес,  я хотел взять с собой и Елисея, но потом сообразил, что он, конечно, задаст мне кучу вопросов, на которые мне сложно будет дать однозначные
ответы…
А лгать сыну я не мог.
Мне очень хотелось быть полезным семье, мне очень хотелось проводить с Елисеем любую свободную минуту, но, как бы я не пытался настроить себя позитивно, теперь  я уже не испытывал к его матери ничего, кроме тупого раздражения.
Опасаясь любых новых конфликтов, теперь я лишь пытался их хотя бы не провоцировать.
Когда жена приходила по вечерам с работы и, похожая на печального кенгуру, растекалась по кухне, меня так и подмывало выкрикнуть:
“Ты устала?! Устала, да? На должности помощника бухгалтера в конторе друзей твоей мамы? А тебя ведь ждет дома муж, который успел поработать, сходить в магазин и приготовить  ужин, а я вот знаю человека, которому после десятичасового рабочего дня нужно бежать к инвалиду с тяжелым характером и расшатанной психикой, и стараться, еще при этом демонстрировать   отличное настроение!”.
Но я молчал, прекрасно понимая разницу.
Там, куда торопилась Лиса, там, несмотря на все тяжести бытия , жила любовь, а у моей жены ее нет.
К ребенку есть, а ко мне нет…
И не было.
Все что угодно, только не это.
Мы не прошли испытание и все встало на свои места.
Но жить мне стало намного легче.
Я просто перестал играть по чужим правилам.
Я не говорил ей правду, но и неправды больше не говорил.
Просто я очень боялся любым неосторожным словом или жестом разрушить маленький, хрустальный  мир своего сына и потому упорно не заводил речь о разводе, полагаясь на то, что в этой, нашей общей проблеме, ситуация сама рано или поздно должна будет как-то разрешиться.
Да и квартиру тогда придется делить, разъзжаться, то да се…
А в данный момент, все еще не имея стабильного заработка, я был к этому совсем не готов!
Ника же, думаю, тоже все прекрасно понимала.
И потому, сохраняя хорошую мину при плохой игре, мы с ней пока что просто продолжали жить вместе, как добрые старые соседи.
 И еще я понимал, что необходимо сделать все возможное для того, чтобы эти два моих параллельных мира, семья и Лиса, никогда не смогли пересечься!
Конечно, я не взял с собой Елисея, а жене так и сказал: 
- Друг один хороший попросил помочь ему вещи с дачи перевезти.
- Так суббота же, ребенка бы взял.
Да нет, женщины, они – как кошки,  у всех у них имеется какое-то иное, дополнительное зрение.
Ника покосилась на меня не добро, но ревности в ней  уже  не было, а было, скорее, желание поймать меня на вранье, и даже не за какой-то конкретной целью, а вот просто так, из принципа, чтоб лишний раз убедиться, что я лгун и плохой муж, чтобы лишний раз напомнить мне, как низко я пал!
- Не могу. Это неудобно.
- А…понятно.
     В ответ я смолчал.
Да вот и все.

Но как только я увидел Лису, выпорхнувшую из подъезда в спортивном костюме и кроссовках, я позабыл про все на свете, и даже про Никину язвительную фразу мне в спину, поначалу испортившую мне все настроение:
“А мы поедем, навестим бабушку, сынок, а то папа у нас так ведь всем нужен, даже по выходным! Просто незаменимый у нас папа!”.
М-да…
Наши ролевые модели поведения после моей “выходки”, как называла жена то, что предшествовало моей госпитализации, в корне изменились.
Я больше не был хозяином в доме.
Но был и плюс: из зависимой от меня во всем инфантильной девочки, существование рядом с которой тяготило меня долгие годы прежде всего вот из-за этой  ее безропотной покорности, она, за короткое время превратилась пусть и в заурядную, но все таки самостоятельную, теперь уже работающую женщину.

Лиса села в машину, поставила себе в ноги вместительную спортивную сумку и кивнула на нее:
- Еды я отцу до вечера  оставила, наготовила всего, вот…И с собой кое-что взяла! А если у тебя есть такая возможность, то можно провести на даче несколько часов…
- Так ты готовить, что ли, умеешь?!
- Хам! Скоро узнаешь!

 Был выходной день, поэтому мы добрались до деревни только часа через два, собрав все возможные пробки.
Лиса протянула мне ключи и я открыл замок, висящий на калитке.
- Ангелина Петровна давно домой уехала…Я бы оставила ее все равно, пускай бы следила за домом, да платить ей пока не могу.
- Понятно.
Проникнув в дом мы, оголодавшие  в дороге, первым делом  набросились на  Лисину еду, и за несколько минут  умяли ее, запивая моим безалкогольным пивом.
Готовила она, к слову сказать, так себе.
В смысле – вполне себе съедобно, но сам я готовил куда как лучше!
И жена моя готовила лучше.
Но мне все равно было и вкусно и приятно.
Да уж, поистине, все то, что мы потребляем в себя, надеваем  на себя, что смотрим и слушаем, на чем и куда ездим – все это вторично по отношению к внутреннему состоянию, в котором мы совершаем те или иные действия. И этим, наверное, и можно объяснить то счастливое умиление, которое охватило меня, пока Лиса всю дорогу до деревни слушала по радио отечественную попсу, которую я в обычной жизни просто терпеть не могу!
И еще от меня  не укрылось, как она жадно пила из моей бутылки пиво, несмотря на то, что часто говорила, что не любит этот напиток.
Рядом с этой женщиной я не пытался быть счастливым, я им был.
Но мы оба понимали, что наш союз обречен.
Слишком уж много у нас имелось в сумме “непреодолимых жизненных обстоятельств”. 
И никогда не обсуждаемое между нами, но четкое, обоюдное, понимание этого факта,  теперь рождало  неиствовое, сокрушительное  влечение друг к другу!
Из миллиарда бутылок шампанского вдруг одновременно повылетали пробки, их содержимое затапливало стены нашего убежища, и миллиарды любовников по всему миру сейчас, в унисон нам, издавали такие примитивные, такие прекрасные звуки, и все цветы мира расцветали и умирали для нас, и все это было так просто, так естественно, как дышать или плакать или ….
 Да, все, что мы несли в себе до того, теперь прорвалось, набирая невероятную силу, и мы, жадно упиваясь моментом, теперь старались поглотить все, без остатка!
Хм…Я пожил на этом свете уже прилично, но только в мае этого года узнал, каким же я, оказывается, могу быть хорошим любовником…
Так сказала мне Лиса.
По-моему, она сказала это сто раз!
Как же было бы замечательно, если б об этом еще узнала моя хронически неудовлетворенная жена, возможно,  тогда б и дома у меня все переменилось в лучшую сторону.
Но это, увы, уже невозможно…

Часа через два, собирая с пола разбросанную по всему дому одежду, мы с Лисой почти одновременно вспомнили, что неплохо было бы еще найти и собрать нужные Александру Захаровичу вещи.
После близости мужчины ведут себя по –разному: кто-то веселиться и поет, не скрывая радости от победы, кто-то прячет свое смущение за  шутками-прибаутками, наверняка, есть такие, которым стыдно или даже страшно “а что теперь со всем этим делать?”, а мне же было просто хорошо.
Лиса была достаточно тактична для того, чтобы ничего не требовать и не ожидать от меня, понимая, что любое обсуждение может все только испортить.
Пусть этого счастья будет столько, сколько отмерено!
В сложившейся ситуации ни я, ни она не могли ничего изменить.
И да, я по-прежнему совсем не хотел, чтобы она стала моей женой, даже в самых своих нелепых фантазиях.
Почему?
Да все потому, что быт убивает любовь, как и убил со временем чистое, восторженное чувство моей жены, оставив после себя лишь взаимное разочарование, да отвественность за будущее сына, ради которого мы с Никой продолжали топить друг друга в каждодневной несчастливости.
Да, Лиса не может сейчас платить Ангелине Петровне, но, пройдет немного времени и она, со своим умом, со своей хваткой, быстро добьется хороших денег и на новой работе, уж в этом-то я был уверен!  И тогда пленка снова отмотается назад, к тому, с чего мы с ней начинали, возрождая во мне старые комплексы…
Она будет обеспечена, она будет успешна, на ней всегда будет дизайнерская обувь, а я снова буду почти на каждом шагу ей несоответствовать.
И дело здесь не в том, что она “везунчик” и деньги сами ее находят, конечно, я не мыслил так примитивно на ее счет. Просто она сама по себе сильнее, она прочнее стоит на земле, она – боец, а я – мечтатель, такими создал нас господь Бог и этого не изменить.
Но сейчас мы уравновешиваем друг друга, мы просто жизненно необходимы друг другу!
Так есть и все.
Да, после случившегося с нами, я стал гораздо  спокойней воспринимать все внешнее.
Главное, что сейчас мы с ней – одно целое, как душа Адама Кадмона!
Кто-то там, наверху, нас просто разъединил на время и послал испытание, чтобы мы точно все поняли.
А в следующей жизни, возможно, мы поменяемся местами: я буду двигателем, а она – топливом, это все уже не столь важно, главное, что мы наконец-то нашлись  в этой…
О, как бы я хотел, чтобы этот май длился бесконечно!
Но он скоро закончится, все закончится, все всегда ведь так быстро кончается.

После той поездки  на дачу, мы встретились  с ней только в конце  следующей недели, сходили в недорогой ресторанчик рядом с Лисиной  работой, и, когда я подвозил ее до дома, все снова  повторилось: сумерки, листва и гаражи за окном, ее жар, ее смех мне в ухо, бархат ее кожи, наша лихорадка и мой триумф: я – мужчина!
Но в этот же вечер произошло кое-что еще…
Серая тень уже легла на наши кипящие от счастья головы.
После того, как мы снова перебрались с заднего сиденья на переднее, я вдруг скумекал, что в салоне автомобиля могут остаться следы нашей страсти.
Завтра была суббота, и я пообещал жене и сыну съездить вместе с ними за город, на дачу  родителей Ники.
Мне не хотелось расстраивать Нику, и уж тем более, сына, и я, даже не успев подумать, достал из бардачка тряпку и пошел себе, спокойненько так, протирать сиденья.
Когда я закончил, к слову сказать, так толком и не обнаружив никакого компромата, Лиса уже стояла возле машины и курила.
Посмотрела на меня пустыми, стеклянными глазами.
-Ты чего?
- Ничего. Покурить вышла.
Ее голос стал чужим.
Я, конечно, тут же понял, какую оплошность только что совершил, но, ей богу, я же действительно просто не подумал!
Моя голова вообще мало думала после близости с ней, хотя сейчас-то я точно  - облажался по полной!
Я почуствовал – что-то объяснять будет только хуже, уж совсем это пошло будет: сначала допустить бесстакность , а потом еще и говорить про нее!
Но я  был уверен в том, что она прекрасно поняла, почему и для кого я все это проделал, и я  сам, до кончиков волос на своей тупой башке, почувствовал, как ей стало гадко.

- На дачу к теще завтра собираюсь…
 Наконец, выдавил я из себя, садясь за руль.
- А…
- А ты чего делать будешь?
- Папу к врачу повезу.
- А чего, врач сам к вам приехать не может?
- Не может. Хочу  протезы отцу заказать, это все мерить долго надо, прилаживать там чего-то, и так он хоть во двор сможет гулять выходить самостоятельно.
- Дорого?
- Очень дорого. Кредит возьму в банке.

Тень над нами все сгущалась.
Я очень хотел ей помочь!
И, вообще, во всем, и конкретно деньгами , но у меня их просто не было! И она это знала и от того, что она даже ради принципа (ну, я же все-таки теперь ее постоянный любовник!) ни о чем меня не просила, от этого мне становилось еще гаже…
В тот вечер простились мы сухо и быстро.
Она вышла из машины, я смотрел ей вслед и ощущал, как в ее восторженное, абсолютное отношение ко мне уже стало примешиваться разочарование.
Я не смог разочаровать ее на Кипре, когда прятался от себя и сомневался, я не смог  разочаровать ее в ту ночь, когда , отравленный таблетками, блевал  ей в руки, но вот, так просто, из-за какого, по сути, пустяка, я впитывал теперь ее глазами, какими  она стала видеть наши отношения…И, в ту минуту, когда она удалялась от меня,  я совсем не думал о том, как я сам смотрю на эту глупейшую ситуацию, главное, чтобы она как можно дольше не воспринимала все это буквально таким, каким оно и было на самом деле!
Но я понимал – ничего уже не исправить.
Не возможно перемотать пленку назад и не лезть в бардачок за той проклятой  синей тряпкой, также, как и невозможно  к завтрашнеу утру найти для нее кучу денег!
Когда за Лисой захлопнулась дверь подъезда, у меня возник порыв броситься за ней следом, догнать, обнять, наврать, что я оплачу протезы ее отцу, подняться с ней в  квартиру, насвистеть с три короба Александру Захаровичу, объяснить ему, что я очень, очень люблю его дочь, но….
Я, конечно, ничего не сделал, потому что все это, кроме моего чувства  к ней, было ложью.
Мне завтра с Никой и Елисеем на дачу, а Лисе с больным отцом – в клинику за протезами.
Вот и вся правда жизни.
Нет, не жизни, но той реальности, в которую нас кто-то и зачем-то и  засунул.
Пока я ехал домой,  я беспрерывно думал о том, что главное сейчас  – это  опять не сорваться с катушек.
Из-за меня и так уже достаточно настрадались самые близкие, включая и Лису, значит,  я буду пытаться просто вести себя по-мужски в тех обстоятельствах, которые предлагает мне жизнь.
А большего я сделать не могу.

Потом прошел месяц, за который я ни разу не видел Алису.
Нет, формально мы не поругались, и судя по тому, как она отвечала мне на смс, она вроде бы как даже и не обиделась на эту ситуацию.
Пару раз я намекнул ей в своих сообщениях, что неплохо было бы нам куда-то снова вместе сходить или съездить, но она лишь  вежливо мне отвечала, что завалена по уши работой, а вечерами  должна спешить к отцу.
Я не настаивал, понимая, что ей просто нужно время, для того, чтобы  моя мерзкая оплошность как-то сгладилась сама собой.
Есть ситуации в которых выяснять что-то, тем более задним числом, более, чем глупо.
А Лисин бодрый и дружелюбный тон в сообщениях еще больше блокировал все мои порывы и не давал мне  толком ничего и сделать…
Лучше бы она серьезно обиделась, тогда бы у меня было основание примчаться к ней без приглашения и объсниться!
А так – неудобно…
Ну, не хочет или не может она меня сейчас видеть – это ж, в конце концов, ее право!
И все же, я четко понимал, что таким образом, просто пытаяюсь себя успокоить…
Что-то глобально стало меняться в воздухе вокруг меня. Вокруг нас.

За это время я нашел себе постоянную работу  в одной недавно открывшеейся танцевальной студии для детей.
Для детей богачей.
Да, те же надменные рожи холодных женщин в дорогущих машинах, тот же собачий график работы, что и в “Крыльях”, но была одна существенная разница: теперь  я работал только с детьми, от шести до тринадцати лет.  Детишки, они и есть детишки, и гадости и высокомерия, нажитых их родетелями, в них самих еще практически не наблюдалось.
С их мамами, водителями и нянями я, насколько мог, старался свести общение к минимуму.
Детишки же меня искренне любили, а я старался отвечать им те же.

Моя жена, тем временем, похоже, завела роман на стороне.
Думаю, что кто-то с работы…
Ника заметно похорошела, подобрела и время от времени  даже стала пыталась меня соблазнить!
Я пару раз соблазнялся, но безо всяких эмоций, чисто физиология, ничего более: ни радости, ни ревности, ни надежды.
Как будто бы со стороны, я наблюдал, как и этот цикл давно  изживших себя отношений подходит к логическому завершению.

И вот, в самом начале июля, позвонила Лиса.
“Этот  голос я не слышал уже больше месяца!” – вот это было первое, что застучало в голове, когда на экране мобильного высветелось такое долгожданное, такое выстраданное, растопатанное в грудах окурков, дрожащее в каждой капле воды, приснившееся вчера, неловкое от тайн, вожделенное каждое утро, единственное, по-настоящему ценное - “Алиса Селезневская”.
Как ни в чем не бывало, она поинтересовалась, как  у меня дела и спросила,  смогу ли я найти “окошко” на этой неделе, днем, чтобы встретиться с ней.
Я спросил – почему днем, она ответила, что обычно заканчивает работу после восьми вечера и у нее ни на что не остается сил.
Я  тут же согласился, даже не зная, смогу ли я на самом деле выкроить время, и спросил где – мне показалось,  она что-то тщательно взвешивает, потому что она ответила мне не сразу и как-то уж слишком  серьезно: “Возле моей работы”.
Ага. Возле работы.
Я спросил – а послезавтра подходит?
Она сказала – вполне.

Первым делом я побежал на рецепцию клуба и попросил сдвинуть дневные уроки четверга на другое время, на ходу сочинив, что с другом плохо и его надо вести в больницу, а больше, типа, не кому.
На меня посмотрели странно, но пообещали “что-нибудь придумать”.
Если бы они даже ничего не придумали, тогда б я просто не пришел, тогда б я заболел… Но мне пошли на встречу, не забыв подчеркнуть что делают это только “ в качестве большого ислючения”, и, на работе послезавтра мне можно было появиться только в пять часов вечера.
И уже потом, по дороге домой, мне пришло в голову, что ведь я мог бы сказать Лисе с таким же успехом и слово “завтра”, но сказал, вроде бы как наобум, “послезавтра”.
Я просто боялся этой встречи и подсознательно пытался ее оттянуть.
И боялся я не зря.

Я припарковался неодалеку от входа в офис и набрал ее номер на мобильном, как мы и договаривались.
Лиса сразу ответила на звонок, бросив в трубку  короткое: “Буду через десять минут”.
Я посмотрел на часы. Да, она сказала приехать ровно в два, а сейчас еще только без десяти…
Все точно. У деловых людей ведь каждая минута регламентирована.
И тут я вдруг понял, в чем есть принципиальное отличие меня и Лисы: она умеет учится у жизни, делать выводы, все планировать и управлять ситуацией, а я…не то, чтоб не умею, я просто не очень хочу.
И именно поэтому, я могу быть ей кем угодно, но только не постоянным партнером.
Я не умею ничего строить, но разрушать я тоже не хочу, я хочу просто жить, воспитывать сына, заниматься единственным делом, которое я могу делать хорошо, приносить пользу людям, но я совершенно не способен к анализу, а значит – и к бизнесу.
Таким я родился, таким и умру.
Ничего уже не изменить.
Даже, если я и разведусь, (а это уже висело в воздухе!), реальная, совместная жизнь с Лисой всегда будет вызывать во мне конфликт.
Потому, что я, будучи “ненормальным” по жизни, действительно, как  и любой “нормальный” мужик тоже считаю, что женщина не должна зарабатывать больше, что женщина не должна все решать…А с таким, как я, именно Лисе все это и придется делать. И она разлюбит меня, максимум через полгода такой жизни.
Все это даже не требует доказательств.

Она вышла ровно в два.
Красивая, чужая.
Этот месяц, что я ее не видел, изменил даже выражения ее лица. 
Теперь оно стало собранным, и, как мне показалось,  даже жестоким.
Строгий костюм, идеально сидящий на фигуре, умело подкрашенное лицо.
Все правильно, все так и должно быть…
Ее душа выздоровела, и теперь на снова –боец, она снова в строю!
Лиса села в машину, мы быстро и без эмоций поцеловались.
- Нужно проехать прямо и на светофоре повернуть под стрелку направо.
- И что там?
- Увидишь.

Через пару минут мы припарковались возле длинного старого здания, в котором располагались: сетевое кафе, ресторан и гостиница с пошлейшей вывеской “сдаются номера на час”.

Внутри у меня что-то ухнуло.
 “Куда же она хочет?”.
- Пойдем? – она попыталась сделать голос беззаботным и игривым, но я сразу почувствовал, как на самом деле она сильно нервничает.
- А куда? – я попытался скопировать ее фальшивый тон.
- Туда.
Ее жест указывал прямо на вывеску гостиницы.
- А…пойдем туда!
Я чуть обогнал Лису и открыл дверь, пропуская свою даму вперед.
Попав в небольшой, душный и некрасивый холл отеля, мне сразу стало не по себе.
Нам предстояла случка.
Именно так, и по другому  не скажешь.
Да нет, не то, чтобы я не хотел ее физически, очень хотел! Но то, что я видел сейчас вокруг себя, включая и саму Лису, хорохорившуюся, но на самом деле сжатую в пружину, все это, словно, предавало нас.
А  девушка на рецепции, с ужасной прической, с хохлятским акцентом, со своим все понимающим взглядом  распутных глаз, лишь усиливала это впечатление.
- Паспорта при себе? – бабенка принялась внимательно рассматривать Лису, точнее ее прикид, я же явно заинтересовал ее гораздо меньше.
- Платон, у тебя есть паспорт?
Паспорта у меня не было. Но это неважно. Думаю, администраторше  было достаточно просто дать денег, а вымышленные имена и фамилии она потом сама сможет забить в форму.
Никакой альтернативы я предложит не мог.
Ни сейчас, ни завтра. 57
Можно, конечно, уговорить друга, взять у него ключи на часок-другой, но такое же мерзкое чувсто нечистоплотности от всего этого процесса будет и там висеть над нами, как и чужой ковер на стене его квартиры.
Плюс , потом я ему еще обязан буду по гроб жизни. 
А потащить ее опять в свою машину…после того случая, это было бы верхом цинизма!
- Лиса, пошли отсюда!
Я взял ее за локоть.
Она расстерялась.
- То есть?
- То есть – на улицу!
Мы выскочили из этого бардака, и я, не дав ей опомниться, схватил ее за руку и потащил за собой в соседнюю дверь, где было сетевое кафе.
- Давай, кофе попьем, поговорим…
Мне показалось, что она сейчас расплачется, и тогда я крепче сжал ее ладошку в своей руке и начал бесперерывно ее гладить.
-Хорошо, - наконец, вымолвила она и послушно, как собачонка, поплелась за мной.
Нам повезло, столик  на двоих, в самом углу зала для курящих был свободен. Здесь можно хоть поговорить без риска быть обстреленными чужими глазами.
Лиса тяжело и некрасиво села, выдохнула и без предисловий спросила:
- Что случилось?! Почему ты не хочешь?
- Это не так.
- В смысле?
Господи! Я не знал, как  объяснить ей все это. Уверен, скажи я простые слова, сумей я их выстроить в гладкие предложения,  она сама бы подписалась под каждым моим словом!
Я был с ней четыре раза. Первый раз – на Кипре, второй и четвертый – в своей машине, третий – у нее на даче.
Я помню каждое движение ее рук и губ, каждое слово, каждый вздох. Я знаю где и сколько у нее родинок на теле, я могу по памяти вылепить точную копию ее груди, я знаю, какого она цвета в самых потаенный местах, но….
Вот этот пятый раз, вот если бы он случился сегодня, он перечеркнул бы все это, оставив нам обоим лишь гаденькое ощущение банального ****ства.
- Платон, почему ты молчишь? Ну, скажи мне прямо, что это – конец. Отпусти меня!
Он ее напускной самоуверенности ни осталось и следа, теперь это снова была та Лиса, моя Лиса.
- Это – не конец. Просто я так не могу…И ты – не можешь. Зачем же нам тогда врать, притворяясь, что все так и должно быть?
- Хорошо. Знаешь, - она закурила и я заметил, что руки ее замятно трясуться, - я хочу тебе сказать вот что…
- Да! Говори! Говори все, что у тебя в голове, так прямо и говори!
- За мной стал ухаживать один мужчина.
- И?

Я почувствовал, как весь цепенею внутри, как к горлу подступает спазм. Я заметил, как вдруг насмешливо  покосилась на меня  немолодая  баба, с грустным марионеточным лицом, сидящая вдалеке у окошка. Я услышал, как отвратительно и  громко вдруг заорал чей-то ребенок. От официантки, поставившей нам два капучино на  стол, мерзко запахло потом. Назойливая реклама коктейля под названием “Райское наслаждение” рябила у меня перед глазами и я зачем-то схватив этот буклет, повертел его  в руках, а потом вдруг  с ненавистью бросил  на соседний стул.
- И…
- Ты его любишь?
- По-другому, не так.
- Не так, как что?
- Не так, как тебя.
- Как профессора?
- Прекрати.
- Ну что ж, совет да любовь…
Я попытался усмехнуться цинично, по-пацански, но вышло и жалко и глупо.
Сейчас я больше всего хотел только одного: чтобы не было этого дня, и меня в нем тоже не было!
Так. Стоп. Все. В эту дверь я уже пытался попасть, второй раз запрещено. Нельзя. Надо собраться.
- Ты не понял… Я не даю ему сделать следующего шага. Потому что…Отпусти меня, Платон!
Похоже, она сейчас зарыдает.
Похоже, я тоже.
- Я не могу. Отпустить тебя. Но я тоже очень хочу, поверь…
Я стал  судорожно что-то  искать у себя в карманах, как будто именно в них лежал ключ от этого всего…
- Знаешь, я никогда тебе не говорила об этом, но мое чувство к тебе очень глубоко, такого у меня не было никогда…Но…ты женат, у тебя ребенок, а мне нужно…
- Лиса, не надо! Я и так все понимаю, не надо!
- Я хотела сказать тебе об этом в любом случае… А вообще ты прав…слишком прекрасно было то, что ты мне подарил, чтобы марать это в дешевых отелях. Это была плохая мысль.
Теперь она тихо плакала и глупо шмыгала носом.
То ли ребенок, то ли котенок, ну уж точно не женщина-акула из соседнего офиса.
Кое-кто из посетителей кафе начали косились на нас, но мне вдруг стало все равно.
Это хорошо. 
Пускай!
Сейчас ей станет легче!
Я чувстовал, как с каждой секундой ей действительно становилось легче, ведь между нами всегда была натянута невидимая резинка, и все, что чувствует она, чувствую и я…
Я подожду столько, сколько нужно, пока они, слезы, не выйдут из нее все, и тогда я начну шутить, нести околесицу и дурачиться до тех пор, пока на ее лице снова не появиться улыбка.
Она должна остаться во мне только с улыбкой, только так, и никак по-другому!
А потом я провожу ее до офиса и расстворюсь в своем обычном бытие, уступлю дорогу, и тот, другой, уверенный и ответственный, даст ей тепло, даст ей покой, пригласит в достойный ее красоте ресторан, окутает вниманием, поможет  рублем, а может, и создаст с ней нормальную семью. 
А я пойду своей дорогой.
Две параллельные прямые иногда пересекаются.
И тогда происходит взрыв.
И тогда все это, вокруг, обретает до конца вселенной смысл!
И теперь, когда он у меня есть – можно продолжать жить, нужно продолжать жить!
А Лиса жить просто обязана жить, ведь без нее этот мир погрузиться во мрак и станет царством мышей…

 


64

Вчера мы с папой смотрели салют на балконе.
День города – хороший, молодой праздник, вот  только жаль, что пьяных на улице так много.
Не знаю, как там дела обстоят в центре, но, в нашем спальном районе, во дворе то там, то тут раздаются развязные голоса: “Валерка, вали отсюда!”, “ Чурилова, ты совсем охренела?”.
Да ну и ладно, их же всегда, пьяных, в любой праздник много.
Такой народ…
А я теперь стала намно-о-ого спокойнее ко всему относится.
На дворе сентябрь, теплый, золотой.
Папа до сих пор очень, очень тоскует по маме…
 Но я всем сердцем надеюсь, что после того, как он снова вернулся  ко мне, вернулся домой, его скорбь начала потихоньку трансформироваться от серо-черной, безысходной в светлую и прозрачную, как этот воздух за окном.
          И сегодня, после ужина, мы как раз говорили с ним об этом, говорили о маме, и его глаза подтвердили мне, что это-так…
Теперь, когда мы с папой что-то отмечаем, как сегодня (дело–то здесь не столько в самом празднике, а в том, что с утра у меня появился повод приготовить любимые блюда отца, красиво накрыть на стол и пропустить с ним по стаканчику вина, не больше, я-то все контролирую, а ему больше нельзя!), мы стали ставить и третий прибор, для мамы.
И вино я купила ее любимое.
Она сейчас здесь, с нами.
Она счастливо плачет там, у себя, на небе и дает нам невидимую, но очень большую силу.
Теперь нас двое, живых, мы нашлись и мы выстоим!
 
А у меня, вот, появился друг.
На семь лет старше меня.
Он не женат.
Он тоже, как и папа – вдовец.
Папе он, вроде бы, уже заочно понравился, но сегодня на балконе, после салюта, за чашкой чая и сигареткой, отец сказал мне, что единственное, чего он опасается в наших отношениях, заключается в том, что  часть Александра всегда будет принадлежать его покойной жене, соответственно, целиком и полностью, он  никогда не сможет  одать мне себя и свою любовь.
Я хотела было в ответ возразить, что и моя значительная часть всегда будет принадлежать Платону, но не стала…
Мне кажется, папа это и так понял.
Про Платона он давно ничего не спрашивает, но это совсем не значит того, что он не понимает, почему так все вышло…

С Александром я познакомилась на работе.
Как-то, в самом конце мая, мы столкнулись лбами в прямом смысле этого слова!
Я, как обычно, запаренная рабочим процессом, разрываясь между звонками и бумагами, выскочила из своего кабинета, чтобы просто-напросто сходить в туалет, а на ходу, чтоб не терять драгоценного времени даром, решила бросить папе смс-ку и уткнулась носом в свой телефон.
Когда меня что-то поглощает целиком и полностью, я всегда становлюсь достаточно рассеянной по отношению ко внешнему миру, так было и на предыдущей службе.
Коллеги по прошлой работе даже в шутку дразнили меня «задумчивым кенгуру», потому что я, с головой погруженная в рабочий процесс,  зачастую просто не слышала их вопросов или не реагировала на всеобщий хохот над чье-нибудь очередной остротой.
Бах!
Я, едва успев ухватиться за краюшек чуть не упавшего на пол мобильника, принялась тереть ушибленный лоб.
Передо мной стоял мужчина.
Интересный мужчина.
Сначала он тоже не на шутку расстерялся, а потом вдруг взял и просто, открыто, мне улыбнулся.
-С вами все в порядке?
-Да, вроде…
- Простите меня!
- И вы меня.
Я дежурно улыбнулась в ответ, и пошла было дальше своей дорогой, но буквально через пару метров  остановилась и обернулась.
Мужчина продолжал стоять на месте нашего столкновения и внимательно меня рассматривал.
-Вы давно здесь?
-Да нет, меньше месяца.
- И уже -  производственная травма!
- Ну, типа того…
Мужчина выглядел лет на сорок, он был хорошо, но без лишнего выпендрежа одет, чистая речь, во взляде – уверенность, но без наглости.
-Знаете, что? Вы сходите, куда шли, а потом возвращайтесь и я угощу вас кофе! Мне же надо хоть как-то загладить перед вами свою вину?!
Тут я совсем расстерялась и  не нашлась, что ему сказать в ответ…
-Ну, бегите уже! Я буду ждать вас на этом самом месте!
Я наспех кивнула и  почти бегом бросилась туда, «куда шла».
Закрыв за собой дверь, первым делом включила воду.
Шум воды всегда помогал мне успокоиться.
Господи, да я ведь ни на шутку смущена!
Вот так, почти что на улице, со мной никто не знакомился уже очень, очень давно!
В моем прошлом, картонном мире, это было просто невозможно.
А потом в нем появился Платон и мысли о нем, занимавшие мою голову почти все время, ограждали меня от внешнего мира непробиваемым кольцом.
Я вдруг ощутила, что сейчас мне совсем не хочется выгонять из жизни что-то новое!
Хорошо это или плохо – не знаю…
Но, быстро приведя себя в порядок перед зеркалом, я  вдруг поняла, что, ведь, и в самом деле, очень хочу сейчас  выпить кофе!
Когда я вернулась, новый знакомый действительно остался  все на том же месте и громко смеялся каким-то шуточкам одного из моих боссов, который, за то время, что меня не было,  уже успел нарисоваться возле двери моего кабинета.

-Алиса, привет! – поздоровался со мной Виктор Иванович, или просто Виктор.
У нас тут достаточно демократично, без лишних формальностей, но за работу шефы спрашивают строго, что мне сразу же пришлось по вкусу! Я привыкла выкладываться по полной, и на новом месте сразу обозначила: я, прежде всего – сотрудник, а потом уже- привлекательная женщнина.
-Добрый день.
-Вить, я украду Алису на полчасика?
-Это еще  - что?! Саша?!
Виктор драматично нахмурил брови, но я поняла, что это все в шутку.
Тут я почувствовала, как против своей воли начинаю краснеть.
- Ладно, мы скоро! Не скучай! Вернемся – я к тебе забегу и договорим!
Александр подошел вплотную, и, не дав мне опомниться,  уверенно, но аккуртатно просунул свою руку мне под локоть, кивком головы предлагая идти.
- Смотри, беги аккуратней!- беззлобно буркнул  нам в спину Виктор, а потом не примянул добавить уже мне: - Алиса, в шесть совещание!
- Она вернется до шести! Обещаю!

Уже в лифте я поняла, что творю сейчас что-то совсем невообразимое!
Еду куда-то с мужчиной, которого впервые вижу, который мне лично даже и не представился, а то, что его зовут Александром, так это я просто узнала из его разговора с моим боссом. И мне хорошо! Мне чертовски хорошо! Ну, когда я  крайний раз позволяла себе такие милые глупости?! Я не помню…Два века тому назад.
Ну, выпьем кофе, посмеемся…Мой новый знакомый очень позитивный, я это чувстую!
Мы спустились вниз, прошли по улице несколько метров и переместились в кафе, которое располагалось в этом же здании.
Как же хорошо, что я работаю в центре Москвы!
Обожаю центр!
Уютные недорогие кафешки соседствуют с дорогими изысканными ресторанами, кругом полно разных-преразных магазинчиков, а почти каждый дом здесь – памятник архитектуры, и все это в обрамление трамвайных путей – милый, славный пережиток прошлого!
Да и люди вокруг другие, не те, что на окраинах.
Папу немного жаль, ведь он всего этого лишен, а ведь здесь прошла его юность…Обязательно вывезу его в ближайщий выходной погулять в центр!
 Только вот  с коляской  придется тяжеловато, но просить помочь в этом деле Платона теперь  уже как-то совсем неудобно…
Время пролетело не заметно.
С Александром было очень легко общаться.
Он не клеил меня открыто, но вместе с тем, давал понять, что ему интересно каждое слово, сказанное мною,  я видела, как он пытался растолковать для себя каждый мой жест!
И мне совсем не  хотелось вот так вот все сразу  взять и усложнить, сразу оказаться в его глазах тяжелой и проблемной, и поэтому я не стала рассказывать про свою ситуацию в семье ,и, в свою очередь, тактично ни о чем не расспрашивала и его.
Короче говоря, за сорок минут беседы я выясняла, что он любит читать Захара Прелепина, слушать Элвиса, Цезарию и классику, не любит Михалкова ,и, по выходным, когда позволяет время, берет уроки верховой езды.
Ну, и само собой, я узнала, что он – совладелец фирмы, которая является основным поставщиком продуктов питания для двух наших  заведений.
 
Вернувшись на свое рабочее место пылающая, рассеянная, я поняла, что Саша мне более, чем понравился…
Ну что ж… Любовницей я больше быть не хочу/не могу/не желаю, значит, будем иногда, вот так,  просто пить кофе и болтать…
Весь оставшийся день я пыталась обмануть себя, твердя эту установку, как заклинание.

-Алиса, а вы, кстати, замужем?
Виктор Иванович, закончив вечерние совещение, притормознул меня в дверях, предусмотрительно дождавшись, пока все остальные покинут переговорную.
-Нет.
В ответ мой босс вдруг начал как-то слишком долго и загадочно улыбаться. Здесь поговаривали, что он – гей, но он был такой, не из противных, и внешне выглядел как обычный нормальный мужик. Вроде и дети у него имелись, по-моему, уже взрослые. Ну, значит – не всегда был гей…
Хотя, меня это вовсе и не касается, я пришла сюда работать и зарабатывать! А если босс считает, что я совершила сегодня глупость, завтра же я развею его сомнения еще больше вгрызаясь в работу, благо дел тут у нас  - непочатый край!

-Алиса, не убегайте пока, я должен вам кое-что сказать…
«Неужели уволят?! За кофе с партнером? Бред какой-то!».
-Да не бойтесь вы так! – он чуть прихватил меня за локоток и кивком головы предложил снова присесть за стол.
У него было типично мужское, славянское лицо, но при этом пухлые, даже какие-то детские щечки. И еще от него исходила какая-то дозированная жесткость, так, как будто бы она не являлась частью его натуры, но, по жизни, он ее  где-то приобрел и даже умело научился ею пользоваться.
В общем и целом, отвращения он у меня не вызывал, но и особой симпатии тоже.
Видно, вид у меня был совсем глупый, потому что босс вдруг взял да и рассмеялся!
-Я Сашу знаю очень много лет, мы учились вместе, потом на ноги как-то вставали: челночили, мутили все что-то, выпивали-кутили, сходились-расходились по жизни, а сейчас вот, как видите, снова вместе, работаем…
-Виктор, я сделала что-то  противоречащее  условиям работы здесь?! Но мне никто не ставил конкретные рамки для обеденного перерыва… в смысле, в какое время и с кем…
- Господи, да расслабься ты! Я так устал что-то сегодня…
 Извини, то есть, извините, Алиса.
Он плюхнулся на стул рядом со мной. Вид у него действительно был крайне измученный.
Я принялась внимательно изучать свой, теперь уже «самодельный» маникюр. Ну, ничего так… еще не разучилась.
 Виктор тяжело выдохнул.
Повисла неловкая пауза.
Работа здесь, в общем и целом, мне нравилась, она даже радовала меня.  Тем более что для нас с отцом она являлась единственным источником более или менее нормального дохода. Папина, скопившаяся за несколько лет пенсия и сбережения на моей книжке ни в счет -  это на крайняк, на черный день.
Наконец, босс начал:
- Алиса, я не про работу сейчас скажу. И то, что я скажу, должно остаться вне работы, вы понимаете?
- Да.
Я заставила себя все-таки оторваться от своих  бордовых ногтей и  заглянуть прямо в его совиные глаза, ну что я тут,  в самом деле, студентка-первокурсница, что ли?!
- Саша овдовел полтора года назад…
- Да?
- Да. Он очень любил ее. Все произошло неожидаанно быстро. У Гали всегда было больное сердце… Может, и к лучшему, что детей у них не было, они ведь достаточно поздно встретились…Она работала, тоже, много, в общем, они оба очень хотели, но никак не решались…  После того, что случилось, мы теребили его, как могли, все пытались куда-то вытащить, встряхнуть, кого-то подсунуть, с кем-то познакомить…Он достойно держался, но какая-то часть его наглухо закрылась ото всех…Одним словом, вы-  первая женщина, которую он удостоил за все это время таким вниманием! Я бы даже не так сказал…Вы - первая женщина, с которой, как я заметил, на его лице появился непотдельный интерес! Как к этому относится – решайте сами. Но, как Сашин друг, я обязан был вам это сказать…Для бульварно-ресторанных отношений Саша совсем не лучший вариант. А ваши успехи на службе меня радуют, продолжайте в том же духе…И  не заморачивайтесь вы так, Алиса!
Он вдруг неожиданно бодро вскочил со стула.
- Все, вы свободны, хорошего вечера! Ивините, если что…вот, обидеть я вас совсем не хотел! До завтра, Алиса!

Приехав в тот вечер домой, я на автомате приняла душ, что-то пожевала на кухне, потом чмокнула  уже задремавшего за просмотром телевизором отца, и, расправляя под одеялом затекшие за день ноги я поняла, что, как бы сильно сегодня не устала, но нормально точно не высплюсь…
Вырываясь из дремы, я снова и снова, против своей воли,  продолжала сравнивать Александра с Платоном.
Платон – ребенок.
Чистый, напуганный, мечтающий.
Одной ногой он где-то в облаках, а другую он неуверенно, но с таким отчаяньем все пытается пристроить на землю…
Александр – мужчина.
Уверенна, со своими «тараканами», о которых мне совсем не хотелось пока что и думать, с тяжелым прошлым, и, также с  непростой (еще бы!) психикой, но он МУЖЧИНа и этим все сказано.
А мне нужно ЖИТЬ.


                                                     *******

Улица, залитая нежными, утренними лучами сентябрьского солнца.
Такое вот солнце – самое щедрое.
Оно позволяет пусть еще совсем немного, пусть еще совсем недолго, но побыть в лете, которое пролетает почти незаметно, так стремительно, что мы даже не успеваем расспробовать его на вкус.
А у этого солнца есть вкус, он отравил мои губы крепчайшим свежесмолотым эспрессо, его одеколоном с нотками дымчатого табака, его благодарными губами, его кожей, моим карамельным блеском для губ, пыльными книгами на полках, ливийской певицей с дивным голосом, чье имя я еще вчера взяла и забыла, зубной пастой, впопыхах застрявшей меж зубов, и снова губами, открытыми,зовущими…
Бог мой, как же долго я была этого лишена!
Не притворяться, ради спокойного сегодня, не красть нериализованное где-то и с кем-то чужое счастье, а проснуться от зова плоти, в постели с мужчиной, которому не надо от меня куда-то бежать, с которым мне не нужно чего-то бояться!
Я под защитой.
Я больше не маленькая напуганная девочка, но взрослая, красивая самка, которую можно защищать, которую нужно защищать.
Которая хочет, чтобы ее защищали!
Я еду домой в такси, я прикрываю глаза, и все-таки я понимаю, что какая-то часть меня, по-прежнему, ищет во всем этом Платона…
Ведь когда-то, его тоже любили какие-то девушки, и они, также как и я сейчас, должны были покидать ранним утром его холостяцкую квартирку, забираться в сонное полупьяное такси и увозить с собой его вкус и запах.
Это мог быть Платон, но это не он.
Это другой мужчина.
И мне он очень, очень нравится.
Я не могу встать у него под окнами и закричать “люблю”, потому что я и сама этого пока не знаю…
Я знаю только то, что я всегда буду любить Платона!
Я буду любить его вечно.
Но все это, пережито теперь уже не с ним, недолюбленным, не понятым до конца, самым необычным и самым странным человеком в моей жизни.
И я смиряюсь.
И с каждой новой минутой жизни, я по маленьким кусочкам вырываю из себя его образ для того, чтобы расчистить дорогу новой энергии, так необходимой мне сейчас.
Много ли, из нас,  женщин знает про настоящую нежность?
Мы, маленькие принцесы, мечтаем об этом с детства.
Нам снятся поцелуи принцов на белом коне, их абсолютная, топящая, как первозданное море,  ласка и нежность.
Но потом мы взрослеем, и в каждом новом мальчике-парне-мужчине, примиряемся с неизбежным: под давлением силы мы просто уступаем им, и зачастую, совсем не потому, что точно знаем, что и сами этого хотим, в том-то и дело, что мы почти всегда хотим не совсем так или совсем не так…
Но женской энергии необходима мужская, одиночество для нас подобно медленной смерти, и потому  мы, снова и снова прогибаемся, ломая что-то очень важное внутри себя, саму свою сущность, получая взамен в лучшем случае брак, а в худшем недолгое ощущение того, что ты кому-то нужна, да пускай  бы “только для этого”.
Мы костенеем, мы обрастаем стереотипами, в каждом новом мужчине мы последовательно предаем себя, почти целиком теряя…
И уже после, накопив весь этот груз разочарований и обид, мы больше не может и сами дать мужчине то, что он на самом деле хочет получать от женщины.
У нас больше нет нежности…
Есть желание за кого-то спрятаться и перестать хоть на время бороться, остается  физиология, обычная, ,скучная, еще банальнее, чем мужская, и в нее-то и  завернуты утренние полоски  тестов на беременность, пустые стаканы от “да, вчера было!”, бессмысленные ожидания звонков, слезы от подружкиного “а я тебе говорила!”, помятые платья, разорванные чулки, болезни, фотографии небожителей из Голливуда (ну уж с ними-то все точно у кого-то “по-другому”!), да все, что угодно, но только не нежность!
Платон вернул  мне ее. 
И этот подарок, который он сделал мне  - он просто неоценим…
Она, нежность, снова стала частью меня самой и я готова ей щедро делиться с тем, кто нуждается в этом по-настоящему.
Но если, вдруг, Платон снова позовет меня, то я больше не пойду…
Моя книга сейчас снова открыта на первой странице и она мне очень нравится.
Но он не позовет, потому что он очень, очень любит меня.
Он все понимает  и он никогда не будет мне мешать.


Рецензии
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.