Актриса Григорьева

Актриса Григорьева  находилась на седьмом небе от счастья. Седьмым небом она называла пентхауз на башне  Red Plaza, не очень далеко от Кремля. Москва, как на ладони.
 
- Боже, я даже не знаю, как называются эти старинные дворцы и башенки, - подумала Григорьева, любуясь бескрайними просторами из зимнего сада, - Париж я знаю лучше. Но это вопрос времени. Через месяц запустим исторический сериал, вот и поднаторею в архитектуре родного города.

Григорьева вернулась в спальню, пронизанную жарким золотом полуденного солнца. Она разбежалась и с радостным визгом упала на жаккардовое покрывало огромной кровати. Откинула край и погладила рукой атлас простыни.

На кремовом потолке змеилась лиановая  лепнина, утяжеленная наборными  матовыми цветами.

- Цветы – это люстры, - догадалась Григорьева. Такие же матированные  люстры украшали подвесы бра и веточку настольной лампы.

- Как тут будет уютно вечером, когда я зажгу эти тропики, - мечтательно подумала Григорьева, но вспомнила, что вечером у нее встреча, от которой она никак не могла отказаться.

Режиссер сериала Лешка Казанцев, с которым она когда-то училась на одном театральном курсе, был неумолим.

- Григорьева, - сказал Казанцев, - мы спали с тобой, это факт, но из другой жизни. Никто никому ничего не должен. И детей у нас с тобой нет. Ни общих, ни раздельных.

- Значит, я тут случайно? – усмехнулась Григорьева, точно зная, что с возрастом она стала только краше. Париж, Лондон и Нью-Йорк прикоснулись к ее коже беличьими кисточками успеха, расширили и засинили ее глаза вспышками объективов, наделили хищной походкой принцессы подиума.

- Пригласил я тебя, Григорьева, - поперхнулся светло-коричневой граппой Лешка Казанцев, - потому что это позволяет раздутый бюджет фильма. Ты мировая кино-прима, стоишь бешеных денег и успех фильма у меня уже в кармане, если ты примешь мое предложение. Так что, ничего личного, Григорьева, только бизнес.

- Ты избегаешь называть меня по имени? – заметила Григорьева.

- Мы оба дети Станиславского, - сказал Казанцев, - причем тут твое имя? Его больше нет. Для меня и для всей съемочной группы ты не Григорьева, а любящая мать молодой героини. Твоя роль трагичная, ты в этой роли  жутко страдаешь, потому что теряешь свою дочь,  и твои слезы, на крупном плане,  должны быть  убедительнее всех слез,  сыгранных в мире.

- Зачем ты мне все это рассказываешь? – спросила Григорьева.

- Что рассказываю?

- Ну, то,  что я там главная, страдающая, трагичная? – сказала Григорьева, - может быть, затем, чтобы я не спрашивала тебя про девочку?

- Какую девочку? – Казанцев потянулся к граппе.

- Мою сюжетную  дочку, - сказала Григорьева, - ты ведь с ней спишь? И она наверняка бесподобна и, главное,  в твоем вкусе? И при этом не очень талантлива, да? И ты взял меня, чтобы прикрыть ее клубную самодеятельность, фальшивые глаза, провалы интонаций, да?  Но у нее огромная грудь и поэтому ты обещал ей роль.

Казанцев молчал.

- Наверняка, эта девочка из провинциального театра, – наступала Григорьева, - колись, Леха,  колись! Иначе передумаю сниматься. Откуда она?

- Из Ярославля, - нехотя сказал Казанцев, - очень перспективная девочка. Ей сниматься нужно, а не барышень Островского играть, на скрипучих досках.

Казанцев допил граппу, помолчал и взорвался.

- И вообще, чем ты, мадам,  недовольна? Что за кухОнные  дрязги?  Я плачу тебе столько, сколько ты захотела, не торгуясь.  Потому что знаю тебе цену,  я профессионал и это моя работа. А  наше театральное  общежитие с мокрыми  горячими  простынями осталось в бессонной молодости. Я твой режиссер, Григорьева,  а не Леха Казанцев!  Короче, входи в оплаченный валютой образ, прима! Понятно?

- Понятно, – Григорьеву укололо это обидное «мадам». Она, значит, «мадам», а эта девочка из Ярославля,…да и черт с ней…мало ли этих провинциальных девок, ждущих распахнутой ширинки Казанцева. Того студента Леху Казанцева, красавчика и жеребца, им уже не видать. Опоздали родиться, доярки краснощекие.

- Ну, раз понятно, - Казанцев сразу успокоился и нацелился  на работу, - тебе, Григорьева,  стоит с ней познакомиться заранее. Допустим, сегодня в ресторане, это внизу, рядом.

Григорьева молчала. Казанцев воодушевился.

- Горе утраты любимой дочери - ключевая сцена фильма, если вообще не весь фильм. То, что ты умеешь плакать, я не сомневаюсь. Но тут, вспомнить про умершую собаку будет недостаточно, не те слезы. Это должно быть всемирным горем. Каждый человек, это отдельный мир. И наступает день, когда в этом мире  гаснет солнце, понимаешь?

- Идет, - кивнула Григорьева, - закажи столик, мы посидим, познакомимся. Я стану ей матерью…

- Ты говоришь сейчас как-то слишком  уж легкомысленно, - заподозрил Казанцев.

- Ничуть, - сказала Григорьева, и посмотрела на часы, - извините, но мадам хочет отдохнуть перед встречей, увы, возраст. Я поднимусь к себе.

- Столик на семь, - сказал Казанцев и пулей понесся к выходу, - я тебе еще позвоню. Вдруг ты заснешь.

- Вот, мерзавец, - Григорьева рассеянно поправила шляпку, - понесся к своей доярке. А мне и в самом деле нужно отдохнуть. Принять ванну и смыть  с души всю эту лунную пыль.

Ресторан был в русском стиле.  Потолки с козырьками  из проморенных досок. Проходы в залы обшиты брусом со мхом. На подоконниках хмельные пританцовывающие  самовары и  эскадрилья чугунных  утюгов на угольной тяге. Всюду колеса, хомуты, подковы с гвоздиками. Не хватало только дегтярного духа и прели сырых вожжей.

Девушка из Ярославля уже сидела за столом. Она  была обычной для московского глаза. Никакого волжского говора, ни показного церемонного стеснения, ни уж тем более амбиций любовницы режиссера.

- Шура, - сказала девушка и протянула Григорьевой холодную кисть с синеватыми длинными пальцами.

- Мать, - ответила Григорьева,  устраиваясь в кресле за столом, - давайте по-семейному, Шура. Вы действительно, Шура? Или по сценарию?

- И по сценарию  тоже, - кивнула Шура. Она была совершенно серьезна, - а можно я буду называть вас не матерью, а мамой? 

- А как в сценарии? – Григорьевой стало неловко. Сценарий-то она все еще не прочла. 

- По сценарию мама, - сказала Шура и отодвинула в сторону меню.

- Может, вначале сделаем заказ, - посоветовала Григорьева, - пока его приготовят, половина жизни уйдет. И я из мамы превращусь в бабушку.

- Не превратитесь, я умру, - сказала Шура, - у меня всего-то три съемочных дня.  А потом я уеду в Ярославль.

- Как три дня? – не поняла Григорьева, - а чьей же матерью я стану? 

- После моей гибели вы будете страдать, - сказала Шура, - даже решитесь на самоубийство.

-  Господи, - невольно шепнула Григорьева, - какой ужас.

- А потом попытаетесь усыновить девочку, похожую на меня, - Шура замолчала.

- В смысле, шатенку с серыми глазами? – уточнила Григорьева.

- Нет, глаза - это не главное, - сказала Шура, - главное, чтобы левая ножка была короче правой. Как у меня. И после моей смерти, это станет главной  маминой навязчивой идеей. Усыновить как можно больше детей - инвалидов. Казанцев хочет пробить американцев и на слезах получить Оскар.
 
- У него это получится, - сказала Григорьева, - я уже растрогана.
 
- Что-нибудь будете кушать? – подошел официант.

- Я ничего, - сказала Шура, - только воду с лимоном.

- Почему? – поинтересовалась Григорьева.

- По сценарию, - отозвалась Шура.

- А мне по сценарию чего-нибудь полагается?

- Красная икра, рыба, мясо, овощи, вино, - сказала  Шура, - мама работает в ресторане. Причем, в русском, в точности, как этот. Мы ведь дети Станиславского, все должно играть на образ.

- Это Казанцев сказал?

- Да, - кивнула Шура, - он многому меня научил.

- И как же вы познакомились? - не удержалась Григорьева.

- Он в прошлом году был в Ярославле, - сказала Шура, - зашел к нам в драматический. Он долго со мной бился. До отчаяния.

- А мне говорил, что вы талантливая, - не удержалась Григорьева.

- Ой, что вы, нога-то короче, - сказала Шура и засмеялась, - вот он и  адаптировал сценографию под меня…я столько раз падала…у меня все ноги в синяках….он не всегда успевал меня ловить…

- Есть опасность привыкнуть к хромоте, - сказала Григорьева, - кино закончится, а ты все хромаешь и хромаешь…

- Хромаю и хромаю, - сказала Шура и отпила большой глоток воды, - чего только мне ни делали. И гимнастикой и аппаратами ногу вытягивали. Ужасно больно и долго. Но все равно не вытянули, у меня кости хрупкие, больше не тянутся.

Григорьева застыла:

- В каком смысле?

- Ну, у всех кости разные, - сказала Шура и тут же спохватилась, - только это уже не по сценарию, это я про себя. Ничего, если про себя?

- Конечно, рассказывай.

- Ну, вот, родилась я калекой, но я этого слова не стесняюсь, - сказала Шура, - я к нему привыкла. И окончила нормальную школу, а потом даже театральное училище. И стала работать в нашем волжском драматическом театре. И мне давали роли, где нужно было говорить по-московски, ну то есть, акать. У меня очень хороший слух, я могу сразу запоминать особенности языка, почти полностью. Вам это не скучно?

- Говори, Шура, - Григорьева во все глаза смотрела на порозовевшее Шурино лицо.

- Вот, например, в грузинском языке, а я играла царицу Тамару, есть буква «К», но звучит она по-разному, в зависимости от положения языка. И есть проверочная на "грузинскость"  фраза «Лягушки квакают в болоте», вот, попробуйте повторить "Бакхкакхи цкалши кхкикхкинебс...

- Погоди, Шура, - сказала Григорьева, - ты хочешь сказать, что у тебя одна нога…

-…короче другой, - закончила Шура, - но ты не волнуйся, мама.

- И Казанцев именно поэтому выбрал тебя на эту роль?

- А что тут удивительного? - пожала плечами  Шура, - я актриса, у меня хорошие природные данные.

- Что ты называешь хорошими природными данными? - замерла Григорьева.

- Как? У меня по-настоящему одна нога короче и можно снимать крупные планы и даже босиком. В сценарии есть эпизод на пляже…  А Вы питерская, да?

- Да, - растерянно сказала Григорьева, - питерская. А почему ты спрашиваешь?

-  Вы говорите  полумягкое "ц" в "-ция" и фрикативное "г"  в "-бог-" и "-благо-", - сказала Шура, - москвичи так не говорят. Да и современные питерцы теперь тоже не всегда.

- Тебе надоело говорить про ногу, да? - спросила Григорьева.

- Ты моя мама, - сказала Шура, - ты все понимаешь.

- Знаешь что, - твердо сказала Григорьева, - сразу после съемок ты домой не едешь. Ты будешь жить у меня!
 
- Зачем? – не поняла Шура.

- Я буду лечить твою ногу, - сказала Григорьева, - у меня есть куча знакомых докторов, они сделают все, что надо. А заодно я и сердце свое подлечу. Болит, а мне все некогда. В общем, поможем друг другу, да?

- Я не хотела тебя расстраивать, мама,  - сказала Шура и достала из-под стола костыли, - Казанцев сказал нам познакомиться, чтобы почувствовать друг друга.
 
- Ну и как? – спросила Григорьева, - мы почувствовали?

- Ты мне стала родной, - коротко сказала Шура и попыталась встать, - чужой я бы ничего не рассказала.

- Куда ты, - встревожилась Григорьева.

- Мне пора, - помогая себе костылями, Шура неуверенно пошла к дверям, - до свидания.

- Шура, стой!

Шура не оглядывалась.

Григорьева в бешенстве вывернула на стол сумку, в поисках кредитной карточки. Все покатилось и посыпалось в разные стороны. Вот же она, чертова карточка! Пока Григорьева собирала содержимое сумки, пока прокатывала  карточку, пока  искала мелочь на чаевые, Шура ушла.

Григорьева бросилась на улицу и первое, что увидела – лежавшую на мостовой  Шуру. Рядом валялись поломанные костыли. Глаза Шуры были закрыты. В стороне стояла машина с помятым бампером. Вокруг машины бегал перепуганный шофер и умолял  прохожих быть свидетелями.
 
- Она сама, понимаете, сама, - бормотал шофер, размахивая руками, - ей красный. Все стоят. И она стоит. А потом костыль роняет  и  падает. А тут я. Ну, откуда я мог знать, откуда? Она стоит, как все. И падает.

- Доченька, - ноги Григорьевой ослабли и  она опустилась  рядом с Шурой.

Приникла головой к ее груди. И застыла, не в силах ни кричать, ни звать на помощь. Только слезы. Огромные отчаянные слезы, как капельки воды с лимоном, тихо струились по лицу Григорьевой.
 
- Ты прости меня Григорьева, - откуда-то с неба сказал Казанцев. В ушах стояла глухота, сквозь которую еле доносились звуки улицы.

- За что простить, Казанцев? – мысленно спросила Григорьева, - ты  взял меня в свой проект, носишься со мной, поселил во дворце, платишь огромные деньги.

- Ты прости меня, прости, - все так молил с неба  Казанцев, - ты только живи, только живи. Но так было надо.

- Что было  надо? – не поняла Григорьева.

- Я снял твои отчаянные слезы, те самые, о которых мечтал. Это было феноменально.  Оскар - наш!

- Шура, – позвала Григорьева, - Шура.

- Я здесь, - так же с неба донесся  голос Шуры.

- Как ты? – страшась услышать ответ, спросила Григорьева.

- Я в восторге, - радостно отозвалась Шура, -   Твои слезы – это кинематографический  шедевр. Я  счастлива, мама.

- А твои ноги?

- Их придумал Казанцев, - сказала Шура, - он хотел, чтобы мы не играли жизнь, а прожили ее. Он - гений!

- Да, - согласилась Григорьева и закрыла глаза.

И небо и земля перевернулось. 

И небо стала твердью, где  остались Казанцев, Шура, каскадер в роли шофера и массовка улицы.

А земля возвысилась до небесного  купола, где и парила душа Григорьевой. 

Легкая и доверчивая, как  непридуманный талант.


Рецензии
Думал, стоит ли добавлять свою каплю дёгтя... Тем паче, что узнал о книжке вышедшей, с чем поздравляю искренне)

Но спишИте на зависть)) (хотя книжки у меня выходили)

Что хочу сказать: не годится истинная эмоция для искусства, как не годится для фильма единственный удачный кадр. Искусство режиссёра, как они сами признаются, начинается в монтажной. Из разного под некую концепцию собираются кадры и не всегда сразу те... Вещь рождается в процессе её созидания и не всегда такой, как представлялось в начале. С поисками, муками творчества. Иначе - халтура, даже возможно, профессионально исполненная, но...
Не стану развивать эту тему с аналогиями в литературе, особенно, в крупной форме. Но недавно у меня был случай: к слову, полушутя, послал жизненный, эмоциональный рассказ одного знакомого и получил в ответ совершенно верное замечание: "Текст хороший, очень напоминает Довлатовский, если бы не количество описанных в нём событий. В жизни такое вполне может произойти, а в литературе это называется перебор... но это лишь моё мнение. Тем не менее герой выписан колоритно, тут не поспоришь..."

С уважением и пожеланиями удачи и роста! :)

Ааабэлла   03.05.2016 14:18     Заявить о нарушении
Вы правы, Александр, тут и возразить нечего. Единственное оправдание - это желание сохранить все мною написанное в виде приятного на вид томика :) Цикл закончился, теперь я больше не писатель, поэтому расти, увы, не придется :)))

С искренним к Вам уважением,

Вера

Малярша   03.05.2016 17:25   Заявить о нарушении
Ой, не зарекайтесь, Вера) Затягивает :)

Ааабэлла   03.05.2016 18:21   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 34 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.