Один день не Ивана Денисовича

Сороколетию великой победы посвящается


ПЕРЕД ИГРОЙ

Ажиотаж перед ответным матчем на Суперкубок был неописуемым. Говорят, что со всего Союза поступило более миллиона заявок на билеты. Толпы небритых и голодных грузин с узбеками рыскали киевскими улицами в поисках лишнего тикета.

Кипиш 75-го можно было сравнить, разве что с ответной игрой в 67-м против «Селтика».
У меня тогда был билет на матч (динамовский, «дытячый квыток» за пятьдесят копеек), который я продал за 10 рублей. Я уже писал о том позорном эпизоде моего детства.

С того дня я больше ни разу не смог надеть пионерский галстук. В комсомол я тоже поступил лишь в 38 лет. Ну, не чувствовал морального права и все тут...

В 75-м билеты нам с братом достала мамина знакомая, Фаина Яковлевна. Она работала оценщицей в комиссионном магазине и по номенклатурному статуса была круче самого Щербицкого.

Все, что привозилось из-за бугра ансамблем Вирского или хором Веревки, балетом на льду или футболистами «Динамо» проходило через ее мозолитсые пальцы.
Я уполномочен официально заявить: Фаина Яковлевна была круче Щербицкого.

Билеты стоили два с полтиной, но деньги с нас не взяли. Было одно условие: с нами на футбол должен был пойти муж Фаины Яковлевны – Петрович. Имени его не помню. Все его так звали - Петрович.

Петровичу было за пятьдесят. Ему выпала нелегкая судьба послевоенного киевского ребенка: нашли на улице, еще в детском саду попал в банду. Малыш Петрович влезал в сберкассы через водопроводные трубы и потом, изнутри снимал крючок с дверей. Через год всю банду взяли. Была перестрелка, много убитых с обеих сторон. Восьмилетний Петрович все мокрые дела взял на себя... На Колыме много учился, закончил школу… милиции… и вышел по бериевской амнистии.
Где-то на Бодайбо познакомился с будущей женой-оценщицей и перевез ее в Киев.

Несмотря на свой солидный возраст и влиятельную жену, Петрович всю жизнь оставался невезучим штымпом-алкоголиком. Вот и сейчас он только-только вернулся из зоны. Срок дурацкий, впрочем, как и вся его жисть-жестянка...

Набухался со своим дружком почтальоном до беспамятства. А у того в «толстой сумке на ремне» оставались еще не выплаченные пенсии.
Когда мужики очухались, бабки исчезли. Почтарь все свалил на Петровича. Фаина Яковлевна смогла только смягчить срок...

В пять часов я подошел к «Кинопанараме» (есть такая киношка между синагогой и стадионом в Киеве). До начала великого события оставалось ровно 120 минут.
Петрович уже ждал. Выглядел он, как Челентано в годах: классный плащ, шляпа борсалино, с тощего и небритого горла свисал махеровый шарф.

Фаина Яковлевна держала мужа в строгой уздечке, и боялся Петрович жены пуще милиции. Но одевала она свое несчастье с иголочки. Прикид, правда,  быстро пропивался и иногда снова попадал в ручки Фаины Яковлевны через ее комиссионый.

Брат подошел минут через пять. Не нужно было иметь глаз-рентген, чтобы понять, что скрывается за стенками его узкого, кожаного дипломата. У меня был похожий. Два фауста «Агдама» вписывались туда очень органично.

Стрелка у кинотеатра была не случайна. Рядом был проходной двор, за ним еще один. А дальше заброшенная детская площадка. Здесь бухали еще со времен оккупации. Говорили, что «Молодая гвардия» на этих разбитых лавочках планировала свой знаменитый поджог биржы труда.

Сюда можно было проникнуть еще и со стороны нашей школы, поэтому во времена учительских погромов, мы, школяры, прятались именно здесь.

Сегодня тут народу  было прилично - где-то на полсектора. У каждого стола или лавочки кучковалось по две-три компашки. Главное, чтобы нашлось место для «пляшки» и закуси.

Со стороны это все выглядело так, будто бы знатоки-болельщики собрались за спинами шахматистов в парке Шевченко. Только вместо шахматных досок стояли "биомицыны", а вместе фигурок плавленые сырки.

Мы нашли какой-то свободный дециметр пространства. Брат выставил фауст, Петрович вынул из кармана, завернутую в «Вечерку» краковскую колбасу, а я стакан, полчаса назад, «сверченный» из автомата с газированной водой. До футбола оставалось еще более полутора часов.

В те трудные времена застоя и демократии, наша «точка» пользовалось очень большой популярностью. В Киеве было несколько видов спорта, которые регулярно посещали болельщики. И прийти на стадион в трезвом виде было просто моветоном.

Но вернемся в тот противно-моросящий вечер понедельника 75-го. Бухло испито - пора было выдвигаться на матч…


МАТЧ

Проблемы начались еще на "точке". Петрович «поплыл» почти сразу. Когда мы перелезали через забор, чтобы попасть во двор нашей школы и срезать путь, бедняга уже два раза падал и просил бросить его, или в лучшем случае добить...
А нам предстояло еще пройти последнее ментовское оцепление на Сексаганской, в районе 145-й школы.

Конечно, был вариант откантовать Петровича домой, на Рогнединскую, но тогда мы навечно попали бы в бан к Фаине Яковлевне. А в те времена это было страшнее потери партбилета... Она бы нас никогда не простила...
Мол, получили билеты на шару, споили невинную душу (в смысле Петровича) и теперь, как ненужный хлам сплавляем…

Брат вручил Петровичу свой дипломат, натянул еще глубже ему на череп шикарный борсалино и мы двинули навстречу судьбе.

Все прошло на удивление гладко. Менты, лишь мельком посмотрели на наши билеты. По идее, через этот кордон могли пройти болелы с билетами, или проживающие здесь кияне. Естественно, с предъявлением двуглавого аусвайса.

Но, когда мы вышли на площадь перед стадионом, то белобилетников там оказалось в раз десять больше, чем билетников. К каждому приближающемуся билетнику, подскакивала толпа лиц, с правильными неправославными лицами, с воплем: «Былэтык?»

В нашем дружном коллективе они сразу определили «слабое звено».
С воплями: «Дай былэтык, ну, дай былэтык!» они бесцеремонно, хватали Петровича за все возможные срамные места, пытаясь вырвать из рук дипломат.

Они дергали его в разные стороны, как куклу, надеясь вытряхнуть из него пачку билетов, как лиса Алиса и кот Базилио из Буратино его сольды…

И Петрович «отдал»… Резко, неожиданно громко и далеко…

«Фуууууу…» – с отвращением зашипела толпа, еле успевшая отскочить в сторону.

Петрович победоносно обтер губы махеровым шарфом, подслеповато оглядывая результаты своей победы... Наконец он почувствовал себя нужным, правильным, что ли...

Билеты у нас были на нижний ярус 21-го сектора. Очень классные билеты. Большая часть сектора – это блатники Фаины Яковлевны.

Здесь уже уютно расположилась тетечка в бруликах и с халой а-ля Фурцева вместе со своими партайнгенносным мужем. По-хозяйски расположились грузчики с овощно-мебельных баз, сайлес-менеджеры из «Березки» и операторы по приему стеклотары. Большой ментовский чин дружно болел вместе с цеховиками из города Бендеры. Мытець-педофил со своей несовершеннолетней музачкой-нимфеткой...

Кого здесь только не было…. Единение партии и народа в тот день, на том стадионе было полным и налицо.

Кто-то сильно дернул меня сзади за ухо - больно и нагло... Оборачиваюсь - наш школьный физрук, Марлен Семеныч Штокман-Кабель, он же Марик. Ну, конечно, сынок Фаины Яковлевны все еще учился в нашей школе.

Марик был замечательный мужик. Из тех, о ком Высоцкий говорил: послевоенная шпана. Одни пошли учиться в институты, другие пошли учиться в тюрьмы.
Марик был из "первых". Правда, очень часто к нему в каптерку на последнем этаже нашей школы наведывались и "вторые" тоже... Сидели, попивали "портфешку".

Марик был очень популярной личностью у инфизовских девушек-практиканток. Очередь на стажировку в нашу школу (вернее на мягкие маты в его каптерке) была длиной в год...
Рядом с ним сидел зав. техническими средствами нашей школы, Жорик, такой же «боец», как и Марик. Мой брат и Петрович поздоровкались с ними. Брат закончил нашу школу десять лет назад. Здесь все всех знали.

Теперь, наконец о футболе. В тот день не нашелся бы ни один человек, ни на стадике, ни в Киеве, ни вообще на планете Земля, который не верил бы в нашу пэрэмогу.

В день матча в газетном киоске я купил четыре разных значка, срочно изготовленных к этой игре.
Тема везде одна: изображен кубок (хотя его никто тогда еще не видел) и подпись: «Динамо» Киев обладатель Суперкубка». Прикиньте, матч еще не сыгран, а мы уже победили.

Всем нам нужно было просто "только ночь простоять, да день продержаться", а еще точнее прожить следующие полтора часа, чтобы наша команда ОФИЦИАЛЬНО стала сильнейшей в Европе. Мы ждали нашей победы.

Игра началась осторожно. Команды приглядывались друг к дружке. Постепенно наш народ начинает заводиться. Вообще, весь матч стоял такой гул с шумом, что люди просто не слышали друг дружку.

«Динамо» убыстряет темп. По воротам бьют Веремеев, Муня, Коньков, но Майер – есть Майер. "Их бин" лучший футболист года в Дойчлянде.

Возбужден и Петрович. Он так перенялся ходом событий, что вскакивает и начинает руководить командой, размахивая руками, как Наполеон в известной битве на Курской аномалии:

 "Давай, давай... пошел, пошел... Куда бьешь, бляяя…ь, шлымааазл! Пасс, дай пасса, кому говору!"

И Коньков, словно услышав кодовое слово «шлымазл», длинным пасом выводит Блоху в прорыв.
Олежка пробрасывает мячик себе на ход, с лёгкостью проходит грузного Шварценбека и с линии вратарской под острым углом заколачивает банку!

Петрович дико вращает головой, глаза вытаращены, искрятся, люминесцируют… Он, по-тарзаньи бьет себя по грудям:

 "Я же говорыл, дай пасса, я же говорыл!!!"


ПЕ-РЕ-РЫВ

В перерыве весь народ, сидящий рядом с нами, окружил Петровича. Все видели, что именно по его команде Конек дал голевую передачу. Все одобрительно хлопали его по плечам и спине, гладили по шляпе, пожимали правую и левую руки. Просили еще гола. Марик передал ему чекушку «коленвала»:

 "Бухни, Петрович, это еще сильнее простимулирует деятельность твоей тонкой нервной системы".

И тут случилось чудо. Петрович отвел его руку с пляшкой:

 "Не сегодня. У меня должна быть светлая голова…"

Стало неожиданно тихо. Весь стадион замер. Даже немецкий тренер Крамер с неиграющим Мюллером выбежали из раздевалки поинтересоваться: «Вус трапылось?»
Вперше, за последние сорок лет Петрович отказался от буха. Да, еще шарового…
Шо-то назревало...

А в это время начинался второй тайм...

Он начался с наших атак. Видно, что тренеры дали установку по-быстрому добить врага в «нашем логове». Блоха был неутомим. Его били по ногам, рукам, голове, а он рвался и рвался до Майера.

В блатном секторе, с первой же минуты тайм все требовали гола от Петровича. 46-я, 47-я, 48-я, а гола, как и Германа, все нет и нет...

 "Хочу гола от Олежки" – томно постанывала девочка-нимфетка.

 "Шайбу, шайбу, Петрович"! – тесно прижавшись, скандировали Фурцева с коммунягой-мужем.

Петрович стоял, широко расставив ноги в финнских сапогах, как Павлик Морозов перед родственниками, и пристально вглядывался в события на поле. Он по-шамански уверенно бормотал:

 "Да погодьте вы все, бля, погодьте - рано еще, рано…"

Марик и Жорик, уже прилично поддатые, обнявшись, орали на всю трибуну «як тебэ не любыты, Киевэ мий..»

А в это время…

Блохин неудержим… Подхватил мячик у своей штрафной и ракетой помчался прямисэнько на Майера. Многострадальный Шварценберг бьет Олежку в бок. Штрафной.
До ворот метров 35. Отсюда «их бину, лучший вратарь Дойчланда, а может и мира» забить трудновато…

Сферку устанавливает Муня. Он у нас по жизни штатный исполнитель всех стандартов.

Нацики, на всяк пожарный, выставили длинную, берлинскую стенку. Хоть и далеко, и вратарь у них зэ бэст, но "шайсе" может подкрасться незаметно… И вообще, кто этих русских, пардон, украинцев знает…

Наши взоры обращены к Петровичу. А тот, как учитель плавания, стоящий на бортике бассейна, и руками объясняющий детсадовцам, как нужно правильно плавать брассом:
"Раздвинули кусты байстрюки, собрали деньги, мать вашу... и укол!"

Петрович раздвигает кусты, собирает деньги и колет!
Божеее… Даже не вооруженным перископом глазом, стала видна огромная, зияющая дыра в берлинской стенке.

А потом Петрович кааак завопит…. Громко, на весь стадион:

 "Мунтян! Ааа-тваааа-лиии от мяча! Я сказал, ааа-тв-ааа-лиии от мяча! А теперь Блохин, я сказал, Блохин!"

Бедный Муня, еще ничего не понимая, испуганно подымает голову, озираясь по сторонам…

Но этих шестнадцати мгновений было достаточно для Олежки. Он услышал Петровича!

Короткий разбег, удар! Гооллл!!! 2:0!!!

Весь стадион, как единый организм вскочил на ноги и заревел от счастья. Люди обнимались, целовались, топтали от кайфа друг другу ноги  и снова целовались.
Посыл был такой мощный, что даже тренеры и футболисты «Баварии» начали обниматься и целоваться, ничего не понимая…

Все, мы лучшие в Европе! Хоть и оставалось больше получаса до свистка, все понимали: мы победили!

Потом были цемки, обнимашки, награждения, то, се...
Вроде бы, нужно было уже валить домой, но стадион не расходился…
И сначало тихонько, а потом все громче и громче началось скандирование:

«Пе-тро-вич, Пе-тро-вич, Пе-тро-вич!!!»

Взоры всего стотысячника были устремленые на него, на истинного героя матча…

Петрович медленно встал, потянулся, по старой зэковской привычке заложил руки за спину... И внезапно, подняв голову до верху, голосом Джо Дассена запел знаменитый хит того года "Летять вутки":

"Я - одессит, я из Одессы, здрасьте.
Хочу открыть вам маленький секрет
А ну спросите: ты имеешь счастье?
И я отвечу: чтобы да, так нет."
 
Потом мужик неуклюже вознес руки к темному, дождливому небу, и как-то весь скарюжившись, дернувшись всеми своими членами, начал медленно вздыматься угору...

По его гладким, но невыбритым щекам текли крупные, но нескупые слезы…
Петрович подымался все выше и выше… На скамейке, еще сохранившей тепло его костлявого тухеса, сиротливо лежала забытая шляпа-берсалино...

И весь стадион плакал вместе с ним и скандировал, скандировал (естественно, на украинском языке):

"До свиданья, наш ласковый Петрович,
Возвращайся в свой сказочный мир."


Через несколько дней после того, великого дня Суперкубок выставили на Крещатике в витрине АПН.

Все свои стрелки с телками я тогда забивал на метро «Крещатик». И куда бы мы потом не направлялись, первым делом шли смотреть на КУБОК.

Около витрины всегда толпился народ. Говорят, что витрина была из пуленепробиваемого стекла. И у нее круглосуточно дежурил мент. Типа, если КУБОК гробанут, будет международный скандал, а возможно и война.

Насчет войны не знаю, но лично читал в самой авторитетной газете Киева «Прапор Коммунизму», шо в 16 килограммовом призе было 10 кг золота и около 8 кг серебра.
И еще писали, что по тогдашнему курсу, цена нашего КУБКА соответствовала расходам Пентагона на тридцать самолёто-вылетов В-52 во Вьетнаме.

Вот такая высокая цена была нашей победы.

P.S. Петровича с тех пор никто не видел. Даже Фаина Яковлевна... Берсалино видели, а вот его самого...

КОНЕЦ


Рецензии