Урок Баха, или Встреча с тобой

Завтра ... Уже завтра я встречусь с тобой.  Готовлюсь, как на свидание. Почему-то нашу встречу называют прощанием. Прощаться я не умею. А вот встречу продумываю в мельчайших подробностях. Совсем не хочется надевать чёрное. За время твоей болезни я изгнала чёрное из своей жизни. Расхаживала в синем. В цвете моего василькового детства. Помнишь, как мама плела нам венки из васильков, когда ты вывозил нас в горы?  Меня, Марину и Андрюшу. Нет. Марину, меня и Андрюшу. Так точнее. По возрасту. Также по порядку, «по росту», выстраивались на наших головах васильковые венки, один другого меньше, образуя собой своеобразную шапку...

Вообще-то, это были не горы, а холмы, но мы гордо называли их горами. Васильки росли у подножия Синей горы. Тогда-то я для себя и придумала, что гору назвали Синей из-за васильков. А как на самом деле, не знаю. Надо спросить Андрюшу. А может быть, не спрашивать? Так и продолжать пребывать в придуманном мной мире, похожем на реальность больше самой реальности?..

Я до сих пор не реализовала, что тебя нет, хотя меня уверяют, что завтра мы будем прощаться с тобой. А я иду на встречу! И не хочу надевать чёрное, хотя тебе бы это понравилось. Ты всегда очень хотел, чтобы я подчинялась традициям. Помнишь свои лейтмотивные восклицания, обращённые ко мне: «Когда ты станешь как все?» А я так же лейтмотивно отвечала: «Как кто, конкретно? Все такие разные...» Просто ты не хотел, чтобы я страдала, как страдал ты – сын врага народа, поволжский немец. Ты ещё мечтал, что я выйду замуж за русского, сменю фамилию и ... стану «как все». Помнишь  мой саркастический вопрос: «А что я буду делать с отчеством Карловна?» «Сменишь на Карповна,» - был твой ответ. Сначала я захлебнулась от возмущения, потом вышла замуж за русского и... не сменила фамилию.

Карловной меня называли только студенты музыкального училища. В театре отчества не признавали. А теперь, твоей лёгкой рукой возвращённая на родину предков, обретшая отчизну, я потеряла отчество. Забавно. А как хотелось бы ещё раз покрасоваться в этом гордом и несгибаемом отчестве (или отечестве?) «Карловна»! Но чаще всего рядом с тобой я чувствовала себя Буратиной. Помнишь, как я покупала для тебя с мамой свиные рёбрышки в русском магазине?  На вопрос продавщицы: «Сколько?» я ответила: «Три рёбрышка». У продавщицы брови полезли на лоб. А ты, уже ослабевший, с улыбкой мудрого папы Карло поправил буратинную меня: «Три полоски». Тебя очень позабавили эти мои «три корочки хлеба». Моя извечная непрактичность совсем не злила тебя. Может быть, ты её даже любил. Помнишь тобой сочинённые для меня строки:

Ну а Таня, дочь вторая,
И характером другая:
«В магазин я не пойду,
Лучше Баха повторю»...

А я правда очень не любила все эти магазины! И сейчас не люблю. Наверное, потому, что в них нельзя купить три корочки хлеба. Или можно? Но тогда у продавщицы брови поползут вверх...

А ты знаешь, что завтра будет звучать Бах? Только Бах. Правда, не мной повторяемый клавирный Бах, а Бах органный. Маленькой девочкой я пряталась от звучания органа, забираясь под стол. Но почему-то всё равно слушала. Может быть, готовилась к нашей предстоящей завтра встрече? Кстати,  звучание медных  духовых  тоже не любила. Звучавшие на похоронах, они терзали мою душу. А ведь ты играл и на трубе и на теноре с восьми лет. А в тринадцать, играя в духовом оркестре, зарабатывал за выступление по десять рублей, которые помогали выжить вашей безотцовой семье. Твой отец был расстрелян в сталинских застенках. Мама тоже попала в тюрьму, где её били палками по спине. Сломали рёбра. Она осталась жива и вернулась к вам, к троим абсолютным сиротам. Тебе было только два года. Сломанные рёбра Мины-бабушки неправильно срослись, и она сгорбилась. В детстве я очень боялась её баба-яговой внешности.  Но я же тогда ещё  ничего не знала! Оберегая меня от потрясений, ты молчал. Хотел, чтобы моё детство было не рахитным, как твоё, а ... васильковым. А ещё баховым. И действительно моё детство прошло под знаком Баха. Потом был Скрябин. Позже  Вагнер. Потом опять Скрябин и даже Веберн…

 А этим летом на виолончельном фестивале в Зутфене я услышала до-минорную сюиту Баха в исполнении Григора. Ты помнишь Григора? Ну ещё бы! Будучи даже очень больным, ты по-баховски сохранял ясность сознания и чёткость мысли...
Так вот,  открыв новым звучанием скрытые глубины «не ручья, а моря»,  Григор вернул меня к Баху. И я плавала в его глубинах без акваланга. К тебе в больницу я заявлялась упорно бахово-васильковая.  А ты, сжимая пальцами нос, голосом, пытался изобразить звучание духового оркестра. Тебе это не удавалось. И не удалось больше никогда, потому что рак уже сдавливал твоё горло своими неумолимыми метастазами. Ты задыхался, голос слабел, я училась в тебя вслушиваться. И...слышала! Слышала этот твой голосово-губной духовой оркестр, звучание которого заучила ещё в детстве! Этим трюком ты забавлял  сначала меня, потом моего первого сына, потом второго...

Ты знаешь, я, наверное, полюблю медные духовые, да и вообще духовые, потому что они звучат тогда, когда дыхание циркулирует свободно, и рак не сжимает мёртвой хваткой похудевшую бледную шею…

А оргАн тоже дыхательно-духовой. Я это заметила позже, когда ты был уже дома. Твоё дыхание стало неожиданно органным. Очень мучительно-слышимым.  Пугающим. Когда оно оборвалось пронзительной шестнадцатой нотой, меня не было рядом с тобой. У себя дома я играла Баха. Сарабанду из виолончельной сюиты, переиначенную мной для клавира. А рядом с тобой была Иночка. Её звонок прервал мою игру. Я помчалась к тебе, совершенно уверенная, что Иночка ошиблась, и твоё тревожное дыхание всё ещё теребит стены вашей маленькой квартиры. Иночка, твоя внучка-первеница, заливалась слезами. Она была уверена, что ты ушёл. Её медицинское образование не позволяло ей пребывать в фантазиях, в которых привычно пребывала я. Даже когда следом за мной примчалась Марина и врачебно подвердила твой уход, я не поверила. Как истукан сидела рядом с тобой, уставившись на тебя удивлённым взглядом. Этого просто не может быть! Ты же всегда оберегал меня от потрясений! Наперекор всем уверениям, я почему-то всё ещё слышала твоё органно-духовое дыхание.

Может, мне сейчас срочно полюбить органное звучание, чтобы оно завтра не терзало меня ужасом твоего ухода? Но это мне надо пытаться делать сейчас. А тогда, у твоей кровати, жалостливая Умница-Иночка посоветовала неосознающей мне: «Потрогай руку – она холодная». Папа! Я не притронулась к твоей руке!
Помнишь ли ты меня, твою до жути не практичную тринадцатилетнюю дочь, поступившую в музыкальное училище, оказавшуюсясь в пугающем своими масштабами  Ташкенте и не умевшую даже переходить дорогу? Ведь у нас в совхозе  не было...светофоров! Тогда, взяв мою руку, ты показал  мне дорогу в училище, по ходу объясняя правила дорожного движения. Рука у тебя была тёплая...
А в больнице уже я держала тебя за руку. Когда шприц вонзался в твою истаявшую бледную вену, я всё-таки отворачивалась, чтобы не грохнуться в обморок. Как ты всё про меня знал и понимал! Когда Марина спросила, больно ли тебе, ты с улыбкой ответил: «При Тане не больно». Тогда я не поняла это «при Тане» и услышала «Британия». «Что за Британия, в которой не больно?» - подумала я. В твой голос надо было уже вслушиваться. Марина уже умела, а я ещё нет. Позже она мне всё разъяснила про эту «Британию». Ведь правда же, папа, что это «Не Больно При Тане» ты придумал, чтобы я не терзалась от собственной беспомощности? Я не знала, как облегчить твои страдания! Марина знала. А я, летаргически блуждая  в лабиринтовых переплетениях страдательных медицинских процедур, могла только держать твою руку. Твою тёплую руку...

Завтра. Уже завтра мы с тобой встретимся. Я всё-таки надену чёрное. Но чёрным оно будет только казаться, потому что в фантазийных реалиях, в которых я привыкла пребывать, это чёрное очень даже  васильково-синее.  И если я не успею полюбить орган и испугаюсь его звучания, ты возьмёшь мою руку и через органные перепитии поведёшь меня к Баху. Мы вместе будем повторять его урок. Урок Баха, который заключается в том, что урока как такового вовсе и нет, а есть только «Британия», в которой не больно и совсем не страшно, потому что  рука твоя тёплая...


Рецензии
Уважаемая Виола, я взял на себя смелость сделать перевод прощального письма твоего дедушки, прости меня если я затронул твои чувства своим переводом, я постарался передать именно то, тот смысл, что изложил твой дедушка. С уважением, Владимир.

Мой последний привет

9-го, в прохладном ноябре,
Средь бела дня, когда мы их не ждали,
Два неизвестных прибыли ко мне
И всё в моём жилище обыскали.

Я был с друзьями и сперва меня,
Потом приятелей моих арестовали,
И, всех с кем был тогда соединя,
Нас в маленькую комнатку согнали.

Согнавшие охраной встали у двери,
Пришли малышка Фрида с матерью за руку,
И так же оказался взаперти,
Мой сын, чьё имя Вольдемар, без сроку.

Пришла машина, утро показало лик,
Потом нас вывели наружу,
И я услышал сына крик,
Ко мне он вышел, прямо в стужу.

Мой маленький, ты лучший, Вольдемар,
Хоть сердце сломано от их рытья, исполню обещанье
И вот теперь пишу тебе сквозь этот весь кошмар:
«И в голову не взяли на прощанье».

Мои сыны, мой младший Карл сынок,
Ещё малы, его к нам не пускали.
Не понял он, ему и невдомёк,
Что к нам пришли и, что отца арестовали.

Машина их уже стояла во дворе
И конники со всех сторон её кружили,
Мой Вольдемар молил их на заре,
Однако, боль и жалобы ему не помогали.

Меня призвал он: «Папа, я хочу с тобой», -
Но я не мог поднять глаза навстречу его взгляду,
Плохое дело мне начертано судьбой,
В моей груди боролись смерть и жизнь, в награду.

Не жажду никогда с детьми моими больше быть
И должен навсегда от них я удалиться,
Они не смогут никогда меня похоронить,
Меня сопроводить в последний путь, со мной проститься.

Поэтому, прошу моих всех братьев и сестёр,
В любые времена едины будьте!
Сегодня явятся ко мне, отправят на костёр,
О детях о моих, прошу вас, не забудьте.

То чувство, что покину скоро Землю прочь,
Властит во мне от нестерпимой боли,
Но буду жить ещё до той поры, его могу я превозмочь,
Пока вы остаётесь в моём сердце, в главной роли.

Об этом излагаю я, к судьбе детей моих, не чуждых,
Моим последним наставлением навсегда
И если не забудете его в ловушках каждых -
Честь вашей матери всегда.

Теперь она должна идти из дома со двора,
С моими милыми детьми,
Не зная что, зачем, куда, дожить хотя бы до утра,
Но оставаться чтоб людьми.

Уберегите их, мои вы дорогие,
Живите вместе как рука с рукой!
Живите вместе вы единые, слитые,
Я вам сказал, чтоб больше не тревожить мой покой!

Ветров суровых, скорбных много будет по обиде,
Вы рано остаётесь без отца,
Я бы охотно с вами счастье в жизни видел,
Но я в тюрьму попал и я здесь до конца.

Но я хочу надеяться, что прибывает время,
И станете вы взрослыми тогда.
Моей вины вы не несёте бремя,
И без отца росли вы не всегда.

Моё письмо должно теперь кончаться
И сердце разрывается в груди,
Привет последний должен к вам умчаться
И жизнь моя скорее проходи.

Генрих Ворм
ноябрь-декабрь 1932

Владимир Смородинов   27.08.2017 22:06     Заявить о нарушении
Владимир! Я больше чем впечатленена - потрясена. Очень боялась читать. Долго не решалась. Решилась и ... Огромное тебе спасибо! Я бы никогда не смогла перевести послание дедушки из-за перехлёста чувств, боли и сама не знаю ещё чего, но многого, что наваливается на меня, когда я перечитываю эти строки.... А если бы и смогла, то не смогла бы перевести ТАК, как перевёл ты... Нижайший тебе поклон от всех нас! Оооо! Не знаю, как тебе передать в словах всё всколыхнушееся во мне твоим переводом! Больше чем переводом... Спасибо...

Виола Тарац   27.08.2017 20:00   Заявить о нарушении
Дорогая Виола, пожалуйста.

Не надо ничего об этом говорить, когда я переводил прощальное послание твоего дедушки, у меня самого были смешанные чувства. Когда я окончил перевод и опубликовал его для тебя, я почувствовал твою утрату. Я переживал, что я не вправе, вот так, вмешиваться в твою судьбу. Одно утешало меня, я надеялся, что ты меня правильно поймёшь. Твоя история, история твоей семьи, ваши судьбы - это наша общая боль. Пожалуйста, милая Виола, прошу тебя, непрестань печалиться, стань снова той самой, милой улыбкой в моей памяти. Позволь мне, я напишу твой портрет.

Владимир.

Владимир Смородинов   27.08.2017 21:15   Заявить о нарушении
Уважаемая Виола, вот какая информация содержится в Интернете по запросу Генрих Ворм. Я в недоумении.

http://ru.openlist.wiki/Ворм_Генрих_Давыдович_(1925)

С уважением, Владимир.

Владимир Смородинов   28.08.2017 12:36   Заявить о нарушении
Владимир! Ещё один подарок? Должна покраснеть, пролепетать: "Ну что Вы, как можно, так неудобно", а вместо этого говорю тебе: "Да, Владимир, да!"

Виола Тарац   28.08.2017 12:42   Заявить о нарушении
Владимир! Это я отвечала на предыдущее Ваше послание. Одновременно получила следующее. Только сейчас перейду по ссылке. Спасибо!

Виола Тарац   28.08.2017 12:44   Заявить о нарушении
Владимир! Найденный тобой Генрих Давыдович не может быть моим дедушкой, потому что он 1925 года. Мой папа родился в 1930 году. Я не знаю какого года был дедушка, но на момент рождения папы ему не могло быть 5 лет.
Спасибо огромное за поиски и участие!

Виола Тарац   28.08.2017 12:55   Заявить о нарушении
Виола, я тоже так подумал. Вероятно, что существовал ещё один Генрих Ворм, либо это ошибка архивариусов. Владимир.

Владимир Смородинов   29.08.2017 06:32   Заявить о нарушении
На это произведение написано 25 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.