Кудеярова поляна

Кудеярова поляна (рассказ опубликован в "Самой страшной книге-2016")

   Высокий монах медленно шагал по неприметной лесной тропке. Но и не будь тропки, не сбился бы с пути. Сколь здесь хожено-перехожено, захочешь — не забудешь. Отец Иона, такое имя путник получил в монастыре, остановился, тяжело опершись на посох. Присел бы на землю, да потом не встать. Ноги совсем не послушны стали. И то — сколь проклятий ему слали, пока в миру жил, видать, какое и дошло. Монах криво усмехнулся и двинулся дальше. Из кустов справа выпорхнула малая птаха, пронеслась мимо лица, чуток крылом не задела. Отец Иона отшатнулся, побледнел. По спине пробежал холодок. Вспомнился крик Дарьин: «Не будет тебе покоя ни днём ясным, ни ночью тёмной. Будь то птаха малая, будь то змейка серая, будь то нетопырь ночной — во всех тварях живых будешь видеть души, тобой загубленные. И за мою любовь проклят будь!»
   Дарья… Убил он её за те слова. И рука не дрогнула, и сердце не защемило. А любил ведь, до сей поры любит. Который раз в годовщину приходит помянуть. Под дубом тогда зарыл. А вина всегда терзала. Не за то, что порешил, за то, что по-людски не похоронил. Крест бы поставить на могилку. Да раньше не сподобился, а ныне уж и не успеет. Монах точно знал — этот раз последний. Чувствовал дыхание костлявой за спиной. Близко смертушка подступила: то рукой сжимала сердце ретивое, то в спину словно кол втыкала, то ноги сковывала дыханьем ледяным. За мыслями не заметил, как вышел к полянке заветной, на которой дуб рос. Остановился на краю и замер. От дуба вся в лучах солнечных шла к нему Дарья. Отец Иона сморгнул, потёр рукой занывшую грудь. Нет, не она, но как похожа! Дочь? По годам мала для дочери… Внучка? А не зря ли не поверил, что от него Дарья Василиску родила, а не от мужа. Клялась-божилась — не поверил. Не захотел поверить. Жену с дочкой заиметь совсем не то, что на полянке на тайных свиданьях с милушкой любиться. Зачем ему обуза? Ему, правой руке самого Кудеяра…
   Девушка наклонилась и принялась собирать ягоду в ранее не замеченный монахом берестяной туесок. На путника бросала изредка любопытные взгляды. Отец Иона добрёл до дуба. Прислонился к дереву, дух перевести. Только собрался присесть, как что-то шмыгнуло в траве у самых ног. «Будь то змейка серая», — вновь мелькнуло в голове. Тряхнул поседевшими, но ещё густыми кудрями, отгоняя прочь докучливую мысль. Концом посоха пошарил в траве — ничего, видать, привиделось. Тяжело опустился на землю, сел, спиной прислонившись к шершавому стволу. Вздохнул, прикрыл глаза. Эх, Дарья…
   Когда повязали атамана псы царёвы, бежать пришлось. На полянку заветную прискакал, решился позвать с собой Дарьюшку. Думал, рада будет — сколь раз просила забрать их с дитём от мужа постылого. Куда там. Как узнала, что не охотник он, как ей думалось, а лихой человек, принялась душегубом кликать, да проклятья слать. «Будь то нетопырь ночной», — резануло память. Монах почему-то увидел себя со стороны похожим широким чёрным одеянием на большую летучую мышь. Пробормотал: «Вот тебе и нетопырь».
   Вновь воспоминанья захлестнули. После того, как зарыл Дарью, в бега подался. В монастырь случайно попал: скрыться, пересидеть облавы. Да так и остался. Понял, нет ему места в миру. Разбойничать — силы не те, доля крестьянская не по нутру. Хорошо, грамоту разумел. Поручил настоятель книги старинные переписывать. Догадывался старый лис, что нет покоя и смирения в душе нового монаха, да нужда была в грамотеях… Неожиданно перед глазами отца Ионы стали выплывать, сменяя друг друга, лица им убиенных. Ужаснулся числу их. Никогда не щадил ни девиц, ни стариков, ни малых детушек. А тут навалилось раскаяние глыбой каменной, на землю повалило. Краем уходящего сознания успел увидеть лик то ли Дарьи, то ли внучки и улыбнулся прощальной улыбкой. 

***

   Три века спустя…
   Время двигалось к полудню. Савельич вышел из кабака и надел фуражку. Луч солнца отразился от латунной бляхи на форменном сюртуке с надписью «Лъсной сторожъ». «Не зря Санюшка начищала, — лесник усмехнулся в усы, вспоминая старательность девочки. — Вот ведь, в девичество внучка скоро войдёт, а дед ещё ого-го». В хорошем настроении, раскрасневшись от выпитой чекушки, Савельич явился в свой домик на окраине леса. Санюшка обрадовалась и быстро собрала на стол.
— Маменька велела не ждать её, — сообщила она деду, вручая тому деревянную ложку.
— Вкусные щи, — похвалил Савельич девочку.
— Деда, ты ж даже ложку ещё не обмакнул, — фыркнула Санюшка.
— Ну дак, по виду, да по запаху, — не растерялся дед, перекрестился и приступил к трапезе. — А маменька-то где? — спросил он, доев и облизав ложку.
— Опять в Михайловку пошла, — вздохнула Санюшка.
Савельич нахмурился. Слухи о соседней деревушке ходили нехорошие. Бабы в селе шептались, секта там. То ли молокане, то ли ещё кто. Но, может, и врут, бабы-то — винные пары быстро разогнали сомнения. А тут ещё Санюшка пристала:
— Деда, а почему ты на Кудеярову поляну ходить не велишь. Земляника там, говорят, большая, вкусная.
— Нехорошее это место, лапушка. Слышал я от прадеда своего, на той поляне Кудеяр много людишек порешил. Не щадил варнак ни баб, ни стариков, ни малых детушек. Столь кровушки пролилось, что землица впитывать её уж не могла. Видала, в овраге глина красная. — Девочка, слушающая с приоткрытым ртом, кивнула. — Учёные, что позапрошлогодь проезжали, говорят сорт такой. Может, и так. А может, и деды наши правы, от крови то невинноубиенных. А ещё слыхал я, что сам Кудеяр призраком на ту поляну является. То змейкой, то птахой, то нетопырём, а то монахом древним. Раскаялся, говорят, варнак в старости, в монастырь ушёл. Вот послушай, — Савельич затянул свою любимую песню:
— Жили двенадцать разбойников,
Жил Кудеяр атаман.
Много разбойники пролили
Крови честных христиан*.
Песню прервало хлопанье двери. В горницу вошла Анна. Савельич впервые увидал дочь как бы со стороны. Одеянье тёмное, плат строго повязан, исхудала последнее время: кожа да кости, губы неодобрительно поджаты: монашка, ни дать, ни взять. А ведь молодая баба, тридцать годков только минуло.
— Опять бражничали, папенька, да ещё, небось, с трактирщицей, полюбовницей своей! — Анна обожгла отца сердитым взглядом тёмных глаз.
— Ты, Нюрка, на Пелагею не наговаривай! — неожиданно для себя самого стукнул кулаком по столу Савельич. — Она мужняя жена. Договоришься — приведу в дом хозяйку молодую, быстро тебе укорот будет.
Санюшка притихла, дед обычно голос ни на кого не повышал.
Анна, всегда возражавшая против повторной женитьбы давно вдовствующего отца, равнодушно пожала плечами.
— Кого вздумаете приводите, папенька. Мы с Санюшкой уходим в Михайловку. Меня Антип в жёны берёт.
— Антипка, что ли косорылый? — от неожиданного известия Савельич соскочил с лавки и вышел из-за стола.
— Не смейте! — Анна вновь сверкнула глазами. — Антип — Богом Избранный.
— Ну, ежели так Боженька избирает, обойдусь без благодати, — проворчал потихоньку Савельич.
Но дочь расслышала.
— Богохульник! — бросила она отцу. — Не ломайте мне жизнь, папенька. Вон и Феденькой, Царствие ему небесное, недовольны были. Теперь Антип не угодил.
Уже собиравшийся что-то возразить лесник передумал и молча сидел во время недолгих сборов. Лишь с Санюшкой парой слов перекинулся:
— Будет плохо там, внученька, возвращайся.
— Как я маменьку-то оставлю? — вздохнула девочка.
Уходить из дедовского дома не хотелось. После сенокоса должны были прибыть с семьями стрелки, что казённые леса охраняли. У всех лесников по очереди квартировали. В доме сразу становилось многолюдно, шумно, весело.
Савельич вышел проводить дочь с внучкой. Они держали в руках небольшие узлы с нехитрым имуществом. Санюшка была босиком, новые ботиночки, подаренные дедом, связала и повесила на плечо.
— Оставь Санюшку-то. Обживёшься, заберёшь, — попросил Анну лесник.
— Сказала: со мной идёт, — жёстко произнесла Анна и добавила: — Вы, папенька, в гости к нам покуда не являйтесь. Не любят там чужих.
Савельич долго смотрел вслед уходящим. Санюшка словно почувствовала, обернулась и весело помахала рукой. Лесник вошёл в дом, подошёл к иконам в красный угол, встал на колени. Долго молился за дочь, за внучку, да и свой грех отмаливал. Не знала Анна, никто не знал, что не потонул её Федька. Зарезал его лесник на Кудеяровой поляне и в овраге прикопал. Кафтан же, да шапку в реку бросил. Потом в деревню кинулся за людьми, мол, зять потонул. С багром вдоль берега бегал. Как одёжку выловили, так и решили — упокойника теченьем унесло, не стали дальше искать. В церкви отпели усопшего. Всё честь по чести…
Савельич перекрестился и вздохнул. Грех на нём, великий грех, хоть и зверь был Федька в обличье людском. Анну смертным боем бил. Пока стрелки квартировали, крепился. А Савельича ни в грош не ставил. Анна сама отцу вмешиваться не позволяла. «Бьёт, значит, любит», твердила губами в кровь разбитыми. Долго лесник терпел. Да как-то Федька и Санюшку избил. Савельича дома не было, обход участка делал. Вернулся, внучку обнял, а та криком зашлась от боли. Пригляделся: дитё-то всё в синяках, да ножки искривлены, как сломаны, не медля, к костоправке повёз. Напугалась старуха, велела в город в больницу ехать. Сколь стыда пришлось Савельичу пережить. Ругался доктор, а лесник лишь твердил: «Сама упала, не доглядели». Ладно, в форме был, да сказал, что дед он, а то бы в участок сдали за издевательство над дитём.
Домой вернулся, а Анна на него с упрёками набросилась:
— Зачем оставил? Угробят дохтура девку.
Ничего тогда не сказал дочери, спросил лишь:
— Твой где?
— Рыбалить пошёл.
Зятя нашёл на поляне Кудеяровой. Тот червей копал под деревьями. Присвистывал весело, кафтан с шапкой на ветках висели. Жарко, видать, стало от работы напряжённой.
— За что дитё изувечил, ирод? — спросил лесник.
Нагло рассмеялся Федька:
— Моё дитё, захочу — совсем убью.
При форме был лесник, при параде. А при параде нож носить полагалось. Крепкий нож, острый — в сердце Федькино как по маслу вошёл. Тот и захрипеть не успел, рухнул наземь. Савельич лопату, какой зять червей копал, поднял. В овраг спустился. Пока могилу рыл, придумал, как убийство скрыть. С поляны раздались странные звуки, какое-то хлюпанье. «Неужто, не до конца убил, или пришёл кто», — сердце ухнуло вниз. Савельич выглянул. Нет, показалось. Яму вырыл быстро. Выбрался. Подошёл к убитому, склонился. С тела вспорхнули несколько летучих мышей, чуть не в лицо. Савельич отпрянул. Нетопыри днём? Да и не слышал никогда, что они мертвячиной питаются.
Посмотрел в сторону дуба и вздрогнул, заметив фигуру монаха в чёрном одеянии.
— Сгинь, нечистый, — сказал громко и перекрестился. Видение исчезло. Долго не раздумывая, подхватил покойника, дотащил до оврага, столкнул туда.
Анна горевала по мужу сильно. О дочери почти не вспоминала. Савельич же при любой оказии в город к внучке выбирался. Долго пролежала Санюшка, почти до Покрова. Доктор к деду подобрел. Выписывая девочку, сказал:
— Чудом, батенька, ваша внучка жива осталась. Да-с, чудом. И даже почти все кости срослись правильно. Вот только ножка короче будет. Ну, да это ерунда-с. Больше не будет так падать?
— Не будет, — сказал Савельич. Снял фуражку и добавил: — Горе у нас, зять мой, папенька Санюшкин, утоп.
Доктор посмотрел внимательно и похлопал лесника по плечу:
— Крепитесь, батенька, крепитесь, — поправил пенсне и больше для себя добавил: — Что не делается, всё к лучшему. Да-с.
Растревоженный воспоминаньями Савельич достал из шкафа припрятанную к празднику чекушку. Выпил стопку, крякнул, хлебушком занюхал. Хотелось бы ему, чтоб дочь счастьице вновь обрела с новым супружником. Хотелось, да не верилось. После второй стопки полегчало, и лесник запел:
— Господу Богу помолимся, древнюю быль возвестим!
Так в Соловках нам рассказывал инок честной Питирим…
Пока дед воспоминаниям предавался, Санюшка пыталась успеть за быстро идущей матерью. Девочка всё больше прихрамывала, а, когда вышли на Кудеярову поляну, споткнулась и чуть не упала. Башмак, висящий на спине, чувствительно ударил. Девочка не выдержала:
— Маменька, давайте отдохнём чуток.
Анна недовольно глянула на дочь, подумав: «Вот ведь обуза. Жаль деду оставить нельзя. Христос Антипа строго-настрого наказал с собой девчонку взять». Вслух же буркнула:
— Хорошо, надоеда.
Анна подошла к дубу, прислонилась к нему спиной, закрыла глаза, подставив лицо солнцу. Санюшка присела на корень, да неудачно, ладонь ссадила до крови жёсткой корой. Глянула на мать, но тревожить не посмела. Решила заговорить, как подружки учили. Поднесла ладонь к губам и зашептала:
— Кровь-кровица, красна девица пряжу спряла — крови не стало.
И впрямь получилось, всего лишь капля на землю капнула. Откуда-то послышался глухой вздох. Девочка повертела головой, никого, мать стояла, как встала. Вокруг стало тихо-тихо. Санюшка задремала. Откуда-то сквозь сон пробился еле слышный мужской голос: «Дарьюшка, дозволь. Давно плоти живой не видел. Дозволь». Мужскому голосу ответил женский: «Уймись, душегуб». Санюшка открыла глаза, сон враз пропал. «Привидится же», — вздохнула девочка, встряхнулась и охнула. К маменькиной ноге подползала серая змея. Не раздумывая, девочка схватила ботинки и ударила по змее. Попасть не попала, но гадюка быстро скользнула под корни. Анна побледнела.
— Всё из-за тебя, отдохнуть ей захотелось, — упрекнула она дочь и, подхватив узелок, поспешила прочь от дуба. Санюшка побежала за ней.
В Михайловке девочке не понравилось. Ходили все мрачные, кто из детей засмеётся — сразу подзатыльник. Кормили впроголодь. Щи пустые, да хлеб чёрствый. Молоко, яйца — всё на базар отвозилось. Да и то бы не беда. Молились тут не Богу, а «Антипке косорылому», так вслед за дедом окрестила девочка материного будущего мужа. Называли его Христос Антипа, поклоны отбивали. А ещё плетьми все сами себя хлестали. Детям помягче ремни полагались, взрослым из грубой свиной кожи. Анна хотела и Санюшку приобщить — сама-то она хлестала себя раза по три на дню — да Антип не велел.
— Пущай помаленьку привыкает. Успеет к истинной вере прийти.
Сам же девочку так взглядом и ощупал. Зябко, нехорошо стало Санюшке. Вот только радовалась, что грудки расти начали, а тут захотелось замотаться, перетянуться, спрятаться. Когда Антип по спине похлопал, сжалась, голову в плечи втянула.
— Дикая она у тебя, Анна, — улыбнулся Антип, лицо его, со свёрнутым на сторону носом и опущенным углом рта от этого ещё больше перекосило. — Дикая. Люблю этаких.
Как он вышел, Анна дочери подзатыльник отвесила и прошипела:
— Не смей от длани Христовой шарахаться. Почитай во всём Боженьку нашего.
Хотела Санюшка возразить, да поостереглась: подзатыльники мать раздавала чувствительные, а деда-заступника рядом не было. Спустя три дня с утра все начали бегать, суетиться. Бабы отмывали главную избу с большой горницей.
— Моленье будет, — сообщила мать, вся торжественная и сияющая. — Меня признают сестрой во Христе, а Боженька возьмёт в жёны духовные. Повезло тебе, раньше к благодати приобщишься. Я вон сколь лет зря потеряла.
Тайком от матери Санюшка перекрестилась и про себя вознесла молитву настоящему Богу. Вспомнила «Отче наш», да в конце от себя добавила: «Спаси и сохрани меня, грешную, от Антипки косорылого и от благодати его».
Моленье началось с вечерней зарёй. Перед входом в горницу поставили деревянную лохань с чистой водой, рядом тряпицу кинули. Входившие омывали ноги в лохани. После чего вытирали их о тряпицу и входили внутрь. Каждый нёс свою «молельную» плеть», сплетённую ради таких случаев. Входили только взрослые. Дети и подростки крутились снаружи, заглядывая в распахнутые настежь окна и дверь. Вдоль стен стояли лавки, уставленные горящими свечами. Молящиеся выстроились в круг, вскинули руки вверх и закричали:
— Христос Антип, приди, дай вкусить благодати! Приди! Приди!
В центр круга ввели Анну. Санюшка, стоящая напротив двери, даже не сразу её узнала: простоволосую, в исподней рубахе и нижней юбке. В горнице завопили:
— Сестра! Сестра! Сестра!
Непонятно откуда появился Антип. Все, кроме Анны попадали на колени и принялись биться лбом об пол, подвывая.
— Братья и сёстры! Возрадуйтесь! — Антип взял за руку Анну. — Вот сестра наша. Встаньте, возлюбленные дети мои!
Люди послушно поднялись. Антипа было не узнать, он распрямился, казался выше, глаза словно горели неистовым пламенем. Санюшка почувствовала не страх, ужас перед ним. Хотела убежать, но ноги словно вросли в землю. Одна из молящихся набрала в ковш грязной воды из лохани у входа и подала Антипу. Он помочился в него и протянул Анне:
— Испей. — Та послушно сделала глоток. — Плоть от плоти моей, кровь от крови моей. — Взял услужливо поданный кем-то пучок полыни, стал макать его в ковш и орошать сектантов, подставляющихся под брызги и голосящих: «Меня, Боженька, меня!»: — Благословляю вас, дети. — Протянул плеть Анне, скинул балахон до пояса. — Дай мне отведать благодати своей!
Анна ударила пару раз. Это словно послужило сигналом. Сектанты — и бабы и мужики — обнажились до пояса и начали хлестать друг друга. А потом… Санюшка не смогла смотреть на то, что началось потом. Видела она и как скотинка спаривается, и парочки на сеновале пару раз заставала, но то, что творилось в горнице, заставило бежать прочь без оглядки. Остальные дети и подростки Михайловки были к такому зрелищу привычные. Они развлекались, как могли, пользуясь занятостью взрослых: играли в салочки и в лапту.
Санюшка выбежала за околицу и остановилась перед тропкой, ведущей в лес. Уже стемнело. Изредка ухал филин. Деревья стояли чёрной мрачной стеной. Неожиданно вспомнилось: путь лежит через Кудеярову поляну. Там одной и днём-то страшно. А  вдруг голоса тогда не привиделись, и схватит её призрак монаха, или вурдалак какой. Девочка развернулась и поплелась в выделенную им с матерью каморку. Забралась на печь, и сама не заметила, как заснула.
Мать вернулась утром, вся растрёпанная. Рухнула без сил на лавку и проспала до обеда. Санюшка смазывала рубцы на спине Анны специальной мазью и спросила:
— Сильно больно, маменька?
Анна улыбнулась пересохшими губами:
— Мала ты ещё, глупа. Страданья ради веры истинной ведут в Царствие Небесное.
Следующее моленье ожидалось в воскресенье. Санюшка стала замечать, как бабы шепчутся за её спиной, а мужики и подростки оглядывают как тогда Антип. Не нравилось девочке это, в сердце закралась тревога. Накануне моленья Анна возвестила:
— Счастье тебе выпало: Христос Антипа решил тебя Богородицей сделать, сына ему родишь.
Санюшка побледнела. Сами собой навернулись слёзы. Мать грозно проговорила:
— И посмей только Христосу Антипе не угодить. Прибью!
Весь день девочка лихорадочно обдумывала, как бы сбежать. Мать что-то прочуяла — глаз не спускала. Только когда стемнело, Анна ушла из каморки. Санюшка вылезла из окошка и кинулась в лес. Девочка не знала, что побег её замечен. За углом дома стояли мать и Антип.
— Вот гадюка! К деду подалась! — воскликнула Анна. — Я догоню, она быстро не бегает, хромая.
— Погодь, я сам, — глаза Антипа заблестели в предвкушении. — Догоню и в лесу причащу. А вы все позже подходите, к полуночи. На поляне моленье будет. Факела захвати, — распорядился он и бесшумно скользнул вслед за беглянкой.
Санюшка сначала бежала быстро, потом прихрамывать начала, потом вовсе на шаг перешла. В лесу стояла тишина. Луна светила ярко. Слишком ярко. Дойдя до поляны Кудеяровой, девочка решила обойти её вдоль оврага до дуба, а там сил набраться и быстро перебежать освещённый участок. Пробралась с трудом — край оврага весь зарос колючим кустарником. У дуба перевела дух. До дедова дома уже недалеко — полянку бы только перебежать. Сзади на плечо легла чья-то холодная рука. Санюшка резко обернулась и начала пятиться к дереву, покуда спиной в него не упёрлась.
— Убежать хотела, — Антип подошёл вплотную и поставил руки на ствол по обеим сторонам от беглянки. Тут же ругнулся: — Вот анафема, — и стряхнул кровь с пораненной об острый сучок ладони.
На место руку вернул и склонился, приблизив лицо и буравя взглядом девочку. На Санюшку напало странное оцепенение, ни рукой, ни ногой не двинуть. Откуда-то раздался вздох и уже знакомый голос: «Дозволь, Дарьюшка». Ему ответил женский: «Дитё не замай». Неожиданно прямо над головами пролетела летучая мышь, Антип отшатнулся. Санюшка отмерла и, выскользнув из под его руки, кинулась бежать через поляну. На середине пути споткнулась и растянулась плашмя. Не чувствуя боли, перевернулась и села, согнув колени и опираясь сзади на руки. Антипа возвышался над ней, поедая жадным взглядом заголившиеся ноги девочки. Но Санюшка смотрела не на Антипа. За его спиной словно из воздуха вырастала чёрная тень, похожая на нетопыря. Тень приобрела очертания монаха с раскинутыми для поимки жертвы руками. Монах поднял лицо. Увидев горящие зелёным огнём глаза, Санюшка коротко взвизгнула, перевернулась и поползла прочь на четвереньках. Раздавшийся сзади хрип и непонятные, но страшные хлюпающие звуки заставили подскочить и понестись стрелой. И сила непонятно откуда появилась, и хромота прошла.
Добежав до дедова дома, птицей взлетела на крыльцо и забарабанила в дверь, с трудом выговаривая и одновременно пытаясь отдышаться:
— Де… де… деда… от… во… ри.
Окна были плотно закрыты ставнями, запертыми изнутри на штыри. У лесников много недругов имелось.
Савельич, заслышавший голос внучки, выскочил на крыльцо в одном исподнем. Завёл Санюшку, усадил на лавку, дал попить воды. Чтоб унять дрожь, сотрясавшую девочку, одел в подвернувшийся под руку свой форменный сюртук. Зажёг керосиновую лампу.
— Сказывай, — велел.
Выслушав сбивчивый рассказ, долго не раздумывал.
— Бежать надо, — сказал, накидывая штаны и рубаху. — Хлысты хуже зверей, от себя никого не отпускают. Не зря уряднику указ об их поимке пришёл. У него защиту найдём.
Дед с внучкой вышли во двор. Санюшка путалась об достающий ей до колен сюртук. Савельич оседлал дряхлую от старости казённую кобылку. Посадил в седло Санюшку, вывел лошадь на тропу, ведущую в село. Заслышав шум, обернулся. Со стороны леса виднелись всполохи. Близко. Не уйти вдвоём на старой кляче.
— Скачи одна, я гостей встречу, — лесник сунул поводья в руки девочке. — Иди к Пелагее в трактир, она к уряднику сведёт, — и, не дожидаясь возражений, хлопнул лошадь по крупу: — Но, пошла!
Савельич вернулся к дому, взошёл на крыльцо. Ружьишко бы не помешало, да как на грех заклинило. Вскоре из леса вышла толпа людей, десятка три, с факелами. Вела их Анна. И вновь Савельич не узнавал дочь. Ведьма — с взлохмаченными волосами, перекошенным от ярости лицом.
— Где эта ехидна, иудино племя?! — издали закричала Анна.
— Ты о ком? — спокойно спросил лесник.
Его спокойствие вызвало недовольный гул, постепенно окружающих дом сектантов.
— Отдай эту убийцу. Богоубийцу!
— Это дочь твоя, — всё также спокойно напомнил Савельич.
— Отрекаюсь! Сама гадюку изничтожу! — завизжала Анна, затопала ногами. На губах её выступила пена.
Неожиданно Савельич показал фигу и со словами: «На-ко ся, выкуси», заскочил в дом, захлопнув дверь и задвинув засов.
Анна взбежала на крыльцо и замолотила кулаками по крепким доскам:
— Открой! Быстро отдай девчонку!
— Жили двенадцать разбойников,
Жил Кудеяр атаман, — раздалась из-за двери песня.
— Издеваисси! — вновь завопила Анна. — Отвори!
Некоторые сектанты попробовали открыть ставни. Тщетно. Дом осаду готов был держать. Таким и строился.
— Много разбойники пролили
Крови честных христиан, — неслось изнутри.
— Сам того захотел, пали их! — Анна первой кинулась к стожку прошлогоднего сена. Дом обложили сеном и сразу с нескольких сторон подожгли факелами.
— Гори в аду со своей внучкой-убийцей! — крикнула Анна.
— Господу Богу помолимся, древнюю быль возвестим!
Так в Соловках нам рассказывал инок честной Питирим, — лилась песня.
Пожар бушевал. Анна, отойдя подальше от летящих искр, торжествующе хохотала. В толпе кричали:
— Богородица Анна! Богородица Анна!
Некоторые даже бухнулись на колени и отбивали поклоны новоявленной главе секты. Кто-то катался по земле, беснуясь.
С жутким треском обрушилась крыша. Одновременно со стороны села показались верховые во главе с урядником…
Санюшка сидела за крайним столиком в трактире. Девочка водила пальцем по лежащей перед ней латунной бляхе с надписью «Лъсной сторожъ». Постояльцы её не тревожили, сочувствуя горю. Савельича уважали и любили. После похорон деда девочку приняли в дом Пелагея с мужем. Ни слезинки не пролила Санюшка с той страшной ночи. Сначала её уговаривали: «Поплачь, полегчает». Потом отступились. Трактирщица, всегда лёгкая на ногу, на этот раз вошла, тяжело ступая. Она только вернулась из поездки в город. Отрицательно покачала головой в ответ на вопросительный взгляд мужа, ответила на дружное: «Здрава будь, хозяюшка»: «И вам не хворать». Подошла к Санюшке:
— Пойдём в горницу, вести есть. Не для чужих ушей, — добавила она, строго глянув на насторожившихся посетителей.
— Не знаю, как и сказать, — вздохнула Пелагея, когда они, поднявшись по лестнице, расположились в уютной комнатке.
— Уж как есть говори, тётя Пелагея, — ответила девочка. Трактирщице показалось, что Санюшка догадывается о том, что произошло.
—  Прошенье приняли. Дозволили вам свиданье перед отправкой Анны на каторгу. Не согласилась она.
Санюшка молча кивнула.
Пелагея, всё ещё находящаяся под тягостным впечатлением от переданных надзирателем слов Анны: «Жаль, эта ехидна не сгорела», поспешила разговор перевести на другое.
— Бумаги я в городе выправила. Будешь теперь, Санюшка, всегда с нами жить.
Девочка посмотрела на трактирщицу пристально и неожиданно сказала:
— Тётя Пелагея, а вы ведь с дедом любили друг друга.
Пелагея подсела рядышком, обняла за плечи.
— А давай-ка споём его любимую, — и затянула:
— Жили двенадцать разбойников,
Жил Кудеяр атаман…
Санюшка разрыдалась. Пелагея прижимала девочку к своей груди, гладила по спине, волосам и приговаривала, всхлипывая:
— Поплачь, доченька, поплачь.

*В рассказе использовано песенное переложение «Сказания о Кудеяре» из поэмы Н. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».
   


   
          
       
 

    


Рецензии
Супер, слог замечательный.

Лариса Бородина-Маковоз   25.02.2017 18:18     Заявить о нарушении
Спасибо, Лариса!

Наталья Алфёрова   08.03.2017 16:02   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.