Пока липа цветёт

Пока липа цветёт

   Раннее утро принесло новость: зацвела липа. Чудесный аромат ворвался в приоткрытое окно, заполнил палату и перебил, казалось, ничем неистребимый запах больницы. Николай осторожно перевернулся с бока на спину. Кровать громко скрипнула. Он замер, прислушался. Соседи по палате крепко спали, сопя и похрапывая. Воскресенье. Единственный день, когда больных не поднимают чуть свет на процедуры. Послеоперационный шов невыносимо зудел. «Заживает, — подумал Николай. — А толку? Гистология только через неделю готова будет... Да ещё эта липа. Как некстати».  Он сам не мог бы внятно объяснить, почему некстати. Может, из-за того, что аромат липы будоражил, заставлял чувствовать. Запах мёда, запах заваренного женой чая, запах жизни, в которой ещё не прозвучал приговором диагноз.

   Попытка заснуть провалилась под напором тревожных мыслей. Николай вспомнил, с каким трудом удалось смириться с болезнью, успокоиться, обрести душевное равновесие. Но равновесие оказалось хрупким. Обрушить его хватило такой мелочи, как запах цветущей липы. Вновь заворочались жалость к себе, злость на судьбу, отчаяние. «У каждого свой ад, — мрачно подумал Николай. — У некоторых ещё на этом свете. — И тут же приказал себе: — Отставить нытьё!» Он  предварительно прокрутил в голове предстоящие действия. Медленно встал, оделся, впервые заметив, как болтается на нём рубашка, пару месяцев назад еле застёгивающаяся. Присел на кровать отдохнуть. Так с перерывами привёл себя в порядок. Тяжелей всего дался поход в туалет на другой конец коридора. Всё отделение, включая дежурных медиков, дружно спало. Возвращаться в палату не захотелось. Николай впервые после операции пошёл на улицу, мысленно радуясь, что находится на первом этаже. Охранника на входе не обнаружилось, но дверь была распахнута. Препятствие в виде трёх ступенек вниз оказалось вполне преодолимым. Настроение немного улучшилось. Николай опёрся о перила и полюбовался липой, усыпанной маленькими жёлтыми соцветьями, собираясь силами перед следующим переходом — к скамейке, примеченной ещё из окна палаты.

   Когда добрался, обнаружил, что не он один поднялся чуть свет. На скамейке сидела и курила пожилая женщина, в белом берете, яркой красной футболке и джинсах. Рядом стояла пластиковая гофрированная банка — помпа, к которой из-под футболки тянулась прозрачная трубка. Николай поздоровался.
— Не помешаю? — спросил он, перед тем, как присесть рядом.
— Падай, — разрешила женщина. И в свою очередь поинтересовалась: — Ничего, что я дымлю?
— Курите, — кивнул Николай и зачем-то сообщил: — У меня жена курит.
— Это она зря, — проговорила случайная собеседница после очередной затяжки. — Ты, парень, уж как-нибудь заставь бросить. А то докурится, как я до рака лёгких.
— А почему вы не... — Николай замялся, коря себя за бестактность.
— Почему не бросила? — Женщина неожиданно рассмеялась, потом закашлялась, придерживая рукой грудь. По трубке потекла вниз струйка красноватой жидкости. Откашлявшись, женщина затушила сигарету и сказала: — Забавная история получилась. Давай расскажу, а то подумаешь — сбрендила тётка. Когда про рак узнала, решила, курить больше не буду. Вот прооперируют, сразу и брошу. Операцию хорошо перенесла, а как в палату перевели, стала задыхаться. Не могу дышать и всё. Лечащий врач всполошился. Ну, я, грешным делом, подумала, что сынуля мой его денежкой подогрел, вот он и засуетился. А не совсем из-за этого. Смотрю, заведующего приволок. Думаю: всё, кирдык мне. Заведующий расспрашивать начал. То, сё, спросил, как часто курю. А я с такой гордостью: бросила, мол. Он аж по палате забегал, заохал. Ну, говорит, учудила. Ну, учудила. Ты, говорит, взрослая баба, а словно с дуба рухнула. Не с дуба, отвечаю, а с липы, что под окнами растёт. Он опешил, вытаращился, потом дошло, что я шучу, охать перестал и спокойно всё объяснил. Оказывается с таким стажем курильщика, как у меня, после операции резко бросать курево нельзя, загнуться можно. Ну, про загнуться я и без него поняла. Вот опять курю. Можно сказать, с разрешения высшего начальства.
Женщина задорно и как-то светло улыбнулась.

   Издали послышался необычный звук, постепенно приближающийся.
— Такое впечатление, что лошадь копытами цокает, — удивлённо сказал Николай.
— Так лошади и есть, — подтвердила собеседница. — Ты недавно здесь, не в курсе. По выходным больных из детского корпуса на карете катают, какой-то бизнесмен оплачивает.
— А тут и дети лежат? — удивился Николай.
— Лежат. Со всей области везут, вон, видишь, за вторым корпусом пятиэтажка. Это шестой корпус — полностью детский. Деткам выходить почти не разрешают. И катают с утра пораньше, чтоб заразу какую не подхватили. Пойду я, сердце заходится, не могу смотреть. — Женщина привычным движением подхватила помпу, встала со скамейки и довольно шустро пошла к входу в здание. Почти одновременно с этим из-за угла пятиэтажки показалась красивая карета, красно-белая с золотыми завитушками. Двумя лошадьми управлял кучер, в ливрее, в треуголке и в белом парике с буклями. Можно было бы подумать, что снимают исторический фильм, если бы не медицинская маска на лице возницы. Николай заворожено наблюдал за каретой. Большие открытые окна позволяли хорошо рассмотреть пассажиров. Малыш на руках у мамы, медсестра в белом халате и двое детей лет пяти-шести, невозможно было определить девочки это или мальчики из-за одинаково лысых голов. Все, даже малыш, были в масках. Проезжая мимо Николая, дети дружно замахали ему, один, а может, одна, даже попытался привстать, но был вовремя перехвачен медсестрой и усажен на место. Николай махнул рукой в ответ и смотрел вслед, пока карета не завернула за угол крайнего восьмого корпуса, уйдя на круг. «Совсем маленькие. Им-то это за что?» — с горечью подумал он.

   Задумавшись, не сразу заметил поравнявшихся со скамейкой двух женщин. Одна, с забинтованной головой, полная, вторая худенькая с повязкой на шее, обе в цветастых халатах и шлёпках. Возраст их Николай определить даже не попытался, может, его ровесницы, может, моложе. Он и себя в зеркале не узнавал, словно за год десять лет прожил. «Да уж, здешнее лечение красоты не добавляет, — мелькнула мысль. Но её тут же сменила другая: — О чём это я, выбора-то нет. Как там говорится: не до жиру, быть бы живу».
Женщины подошли к липе, достали из карманов целлофановые пакетики и принялись осторожно обирать липовый цвет. Они потихоньку переговаривались. Николай всегда считал, что подслушивать, пусть и невольно, а тем более проявлять любопытство мужчинам не пристало. Но уходить не хотелось, свежий воздух, утренняя прохлада, запах липы, птичий щебет. В конце концов, он сюда первый пришёл.

   Полная женщина сказала:
— Лучше после полудня собирать. Но с этой стороны как раз самое пекло. А я жару вообще не переношу. Ничего, и так нормально. Сутки посохнет и можно уже чай заваривать. Слушай, ты с тётей Валей так не нянчись. Сама ведь после операции.
— Галь, мне её жалко. Плачет постоянно.
— Вот-вот, сил от этого нытья нет. Можно подумать, нам плакать не хочется. Ты-то её жалеешь, а она знаешь, что заявила? Вам, говорит, молодым, не страшно. Ей, значит, в семьдесят пять страшно, а мне в сорок два и тебе в тридцать шесть — нет.
— Пожилой человек, что с неё взять, — ответила худенькая. Видимо, устав, она опустилась на скамейку, держась неестественно прямо и стараясь не поворачивать голову. Николай заметил чугунного цвета синяк на локтевом сгибе женщины. «Ничего себе, как вену пропороли», — отметил он. Полная, названная подругой по несчастью Галей, тоже прекратила сбор соцветий, присела и продолжила разговор:
— Пожилой, не пожилой, какая разница. Нет у нас здесь ни возраста, ни пола, всех болезнь уравняла. Я вот как думаю: даже если жить осталось, пока липа цветёт, это не повод стонать, да головой о стенку биться. И себе не поможешь, и родным лишнюю боль доставишь. Им тоже сейчас не сладко.
Худенькая всем корпусом развернулась к собеседнице.
— Ничего, Галь, мы потихоньку, полегоньку, может, и выкарабкаемся.
— Дай то Бог, дай то Бог.
Женщины замолчали. Мимо проехала карета, везущая новых пассажиров. Эти дети были старше, серьёзнее и руками не махали. Хотя, возможно, у них просто не было на это сил.

   С улицы от ворот донёсся шум. Подъехало такси. Из него выпорхнула женщина в сарафане, стильно завязанной на шее косынке, шляпке, туфлях на шпильке и с пляжной сумкой в руках. Она обогнула шлагбаум, звонко цокая каблуками по асфальту, — Николай невольно усмехнулся, напрашивалась аналогия с лошадьми.
Из будки выскочил охранник, сердитый дядька в камуфляже, и выпалил:
— Эй, дамочка! Куда прёшь?! Повадились сокращать дорогу через больничный двор. Не видишь, тут онкология, всех больных перебудишь, топаешь как копытами!
Дамочка миролюбиво ответила:
— А я сама здесь лежу, на ночь домой отпускали. — Она сняла с шеи косынку, под которой оказалась повязка.
Охранника как подменили.
— Извините, дорогая, ошибочка вышла. Вы идите, идите.
— Знаете, вы правы насчёт каблуков, я просто не подумала, — с этими словами дамочка достала из сумки шлёпки, намереваясь переобуться. Её слегка качнуло.
Охранник подскочил и поддержал за локоть. Затем поднял с асфальта туфли.
— Спасибо, — поблагодарила дамочка и небрежно засунула обувь в сумку.
Когда она проходила мимо скамейки, замедлила шаг.
— Привет, девчонки! Смотрю, оклемались, уже мальчика из соседнего отделения охмуряете? Так держать! — и кокетливо подмигнув Николаю, направилась во второй корпус.
Николай молча провожал её взглядом. Женщины тоже. Первой «отмерла» Галя.
— Вот же елки-палки. Какой «охмуряете», мы тут еле ноги таскаем, а она... на каблуках!
— На каблуках... — мечтательно протянула её худенькая подруга.   

   Из-за липы показалась дежурная медсестра. Увидев Николая, она обрадовалась:
— Ой, вот вы где, а я ищу! Давайте быстренько в палату, сегодня начмед внеплановый обход будет делать. По головам больных считать. Всё боится, как бы мы без ведома начальства кого не отпустили. И вы тоже идите в палату, он все отделения обойдёт, — обратилась она к женщинам.
— Выходной же, — возмутилась Галя.
Медсестра вздохнула.
— Начмед у нас только в должность вступил. Энтузиаст.
Она поспешила обратно. Обитатели скамейки осторожно, кто как смог встали.  Подождали, пока проедет карета. Попрощались и побрели в свои отделения. Дойти до лестницы и подняться на три ступеньки Николаю удалось без передышки. У входа он обернулся, сказал самому себе:
— Липа ещё цветёт, — распрямил плечи, словно сбрасывая невидимый груз, и впервые за время болезни широко от души улыбнулся.


Рецензии
C великим праздником Победы, Наташа!
Здоровья, творчества доброго!
Жизнь везде продолжается.
Пока холодно,но обязательно зацветёт древняя липа-
символ жизни.
Всех Вам благ, летнего тепла и настроения,

Зоя Кудрявцева   09.05.2017 17:13     Заявить о нарушении
Спасибо, Зоенька! Редко сюда заглядываю. Прими и мои запоздалые поздравления.

Наталья Алфёрова   13.05.2017 17:52   Заявить о нарушении
На это произведение написано 12 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.