Небесная опека

Каждое лето перед отпуском, Анатолий Васильевич, Люськин отец, объявлял о предстоящем запое. Запои проходили регулярно, раз в год. На целый месяц погружался отец Люськи в пьяное небытие, к которому тщательно готовился заранее, распихивая алкогольный арсенал в потайные места. В последний рабочий день он отдавал отпускные дочери, переселялся на террасу и под аккомпанемент песен Утесова, уплывал уверенным кролем в манящее зазеркалье пьяного бриза.

Анатолий Васильевич шоферил в местном отделении милиции, сотрудники которой не могли даже предположить о его пагубном пристрастии. Сильный, мощный, огромный старшина был обаятелен, вынослив и талантлив. С одинаковым успехом он мог соорудить теплую будку для розыскной собаки Лаймы в виде причудливого терема и написать портреты вождей-ленинцев. Он мог без сна просидеть за баранкой своего газика по две смены, не жалуясь на тяжкую долю единственного водилы, выдавая накопленную усталость лишь осунувшимся лицом с покрасневшими белками серых глаз.

Свой газик Анатолий Васильевич обожал, как ребенка. Зная в тонкостях причуды и норов машины, ласково и трепетно обихаживал и ремонтировал ее сам. Газик всегда был на ходу, с благодарностью отдавая все свои лошадиные силы любимому хозяину при длительных забегах по рытвинам и колдобинам сельского бездорожья.

Когда Анатолий Васильевич в потертой кожанке забирался на сиденье своего авто, он преображался, молодел, превращаясь в неотъемлемую часть машины и сливаясь с ней в единый организм. Встречный ветер, врываясь в салон, выбивал из души горечь досады, а потеплевшее сердце потихоньку отбивало такт любимого мотива  «…У Черного моря…».

Лежал старшина на террасе под аккомпанемент душевной песни о далеком море, которое штормило без передышки пьяным недельным угаром.

На душе было тошно и пакостно, как будто Анатолий Васильевич весь мир предал.  Долгожданный загул  удовольствия не приносил. Тяжелая туча тщеты и досады сгустилась над саднящим от стыда сердцем. Опять сорвался, не устоял, поддался своей слабости. Да это и не слабость даже, это навязчивое, неотступное, колдовское влечение, это власть злого, бесовского наваждения, от которого не спрячешься. Это цепкий капкан власти над личностью с мощной хваткой железных челюстей. Это бездонная болотистая топь, засасывающая душу и превращая ее в безвольный кисель. Вкус водки к концу периода воздержания мерещился повсюду, манил, как колдовской приворот, выжигая из души чистые помыслы, выпрашивая у хозяина, как нищенка на паперти, хоть капельку этого пьянящего дурмана. У малой дозы обжигающей влаги этой, была великая сила демоновского соблазна, неуправляемой мощи снежной лавины. Эта капелька легко срывала надежные тормоза трезвости, прорывала плотину запрета и ввергала в целенаправленный штопор все существо, оголяя слабость и полную несостоятельность некогда сильного человека.

Запоздалое раскаяние заставило Анатолия Васильевича трясущимися руками вылить в стакан остатки водки, проглотить, не ощущая вкуса содержимое, запустить пустую бутылку в поющий патефон, и провалиться в бездну липкого сна.

В своих пьяных сновидениях старшина всегда мчался на любимом газике по бесконечному шоссе, с замиранием сердца ожидая поворотов. Перед каждым поворотом, по неизменному сценарию, его сердце замирало в ожидании великого чуда. Но сюрпризами дорога не баловала, за всяким очередным изгибом, шоссе продолжало петлять скучной, серой лентой, упираясь в недосягаемый горизонт. Пробуждение приносило болезненное разочарование, а непреодолимое стремление удлинить сон и домчаться в нем до жизненно важной развилки, вынуждали Анатолия Васильевича увеличивать дозу спиртного и погружаться в принудительное алкогольное оцепенение на более длительный срок.

Залихватски гнал старшина свой газик по безлюдной дороге на запредельной скорости. Целительный  ветер, напоенный хвоей, врывался в кабину, освежая задурманенные мозги. Впереди замаячил долгожданный поворот, необъяснимым трепетом заполнилось измученное сердце, но ноги вдруг укоротились, безотказный газик стал неуправляемым, а мотор тревожно завыл и застонал  в предчувствии неминуемой гибели.  Машину вынесло на поле, засеянное вызревшей пшеницей. Анатолий Васильевич ощущал болезненные царапины  на руках от хлесткой  жесткости колосьев. Мелкие сапфиры васильков, вплетенных в ржавое пшеничное море,  болезненно ослепляли старшину, заставляя машину хаотично метаться по неровностям нивы. Путь газику перегородил странный, непонятно откуда взявшийся, указатель. Надломившийся от удара капота столбик, протаранил салон машины и вонзился в правое подреберье старшины.

Липкий пот, просоленный до горечи, заливал лицо старшины, заросшее недельной щетиной. Машинально смахивая со лба соленую влагу, Анатолий Васильевич с трудом вырвал себя из объятий кошмарного сновидения и рассмотрел в кромешной тьме июльской ночи верного пса Шарика, навалившегося косматой грудой на ноги хозяина. Пес обеспокоенно скулил, время от времени касаясь шершавым языком рук старшины. Правую сторону тела, пронзенную тупой болью, согревал пушистый ком кота Васьки.

 И кот и пес были найденышами. Барахтающегося из последних сил щенка, старшина выловил ведром из придорожного пруда, к которому спустился за водой для радиатора заглохшей машины, а кота обнаружил у дверей сельского магазина в студеный зимний вечер. Обреченное на гибель крошечное  существо, вмерзшее лапками в наледь ступеней, не могло уже издавать звуки, когда Анатолий Васильевич, оттаяв ладонями ледяные вериги малыша, запихнул страдальца за отворот полушубка. Подросшие животные ладили между собой, спали на одной подстилке, ели из общей миски и были одинаково преданы своему обожаемому спасителю.

В открытое окно террасы врывались ночные ароматы цветущей резеды, разбавляя тяжелый дух затхлости запущенной обители алкоголика. Анатолий Васильевич прислушался к пульсирующей боли в боку, улегся поудобнее, пытаясь приспособиться к неприятным толчкам внутреннего нарыва и, почувствовав некоторое облегчение, унесся мыслями в далекое прошлое, где было уютней и теплей сердцу, где намечалась счастливая жизнь, где не разъедали душу одиночество и свербящая тоска.

С фронта Анатолий Васильевич вернулся на костылях, с трудом волоча пробитую осколком ногу. В сельской больнице перевязки ему делала местная сестричка Катя. Худенькая, как былинка, в синем платьице в белый горошек, с толстенной косой, уложенной короной вокруг головы, она с порога понравилась старшине. Изумрудная бездна Катиных  глаз, растворила неискушенное сердце Анатолия Васильевича в неиспытанном ранее восторге, исцелила истерзанную войной душу, и увлекла в страну, бесконечного до небес, счастья, которое звонче и ярче заискрилось после рождения сероглазой Люськи.

Семейное счастье быстро растаяло, как мороженое на блюдце, как многоцветная радуга на небосводе после летней грозы. Сгорела Катя от болезни неизлечимой, оставив пятилетнюю Люську, своему ненаглядному Толюшке, для которого перестало светить солнце и благоухать жасмин за окном весенними вечерами. Свою сердечную опустошенность заполнил вдовец  строительством нового дома, который засиял в центре села древесной чистотой через два года после смерти жены. Новый дом окружил забор, вырезанный Анатолием Васильевичем из сосновых бревен в виде тридцати трех богатырей во главе с бородатым Черномором. По периметру забора важно ходила преданная охрана в виде Шарика и Васьки, не выпуская из виду хохотушку Люську, которая стала основным лекарством от болезненной безысходности и одиночества.

В периоды трезвости, без устали, увлеченно, в различных ракурсах, Анатолий Васильевич воспроизводил на холстах черты единственной женщины его жизни. С портретов сияли лучистые изумруды глаз, наполненные нежностью, чистый лоб, оттененный тяжелой короной косы, гордый поворот изящной шеи, утопающей в синей ткани платья в белый горошек. С этими портретами, развешенными по стенам комнат, Анатолий Васильевич подолгу мысленно общался, возвращаясь в прошлое. Порой, не в силах справиться с удушьем от подступающей жалости к своей судьбине, старшина принимал сорокаградусное болеутоляющее, потребность в котором со временем переросла в острую необходимость. Когда плотина воздержания прорывалась, старшина привозил старушку-мать из соседней деревни и уединялся  на террасе.

Терраса служила при запоях берлогой, доступ в которую был ограничен. Стены этого  маленького мира были свидетелями страданий старшины, его пикирующего падения в пропасть, его воскрешения, его секретом. С каждым годом запои удлинялись, и возвращение к нормальной жизни  после погружений в пьяный омут,   растягивалось на  недели. Без попреков, Люська отпаивала отца бульонами, травяными отварами, выбривала заросшие щетиной щеки, радуясь завершению черного отпуска и следующему году безмятежного счастья и нежной отцовской опеки.

В свои неполные девятнадцать лет, Люська выглядела взрослой барышней. От матери она унаследовала хрупкую фигурку, добрый покладистый нрав и домовитость. Ростом удалась в отца. На длинноногой, стройной дочери одинаково складно смотрелись простенький домашний халатик и модные костюмчики, которые кроила и шила сама. Выходит, что Анатолий Васильевич недаром жизнь прожил, наказ жены выполнил, правильно воспитал дочку. Только по сердцу острая боль полоснула, когда Люська с женихом познакомила. Парень старшине не понравился, несостоятельным и несерьезным показался ухажер Анатолию Васильевичу, а деваться некуда, отговаривать не стал, уважил выбор доченьки, справил свадьбу. А муженек Люськин, узнав о беременности молодой жены, по командировкам зачастил, пропадая неделями из дому. Проследил за молодым ухарем Анатолий Васильевич, понял, в какие командировки Люськин муж уезжает, но дочери словом не обмолвился о похождениях молодца, щадил неопытное сердечко дочери. Пусть будет, как будет. Главное, у него внук скоро появится. Научит дед мальца и рисовать, и баранку машины крутить, и фигуры из дерева вырезать, и раков ловить в местной речушке. А с водкой, наверняка, завяжет, ведь не до баловства будет. Потеплело на сердце Анатолия Васильевича, мечта о внуке заглушила желание наполнить стакан. 

Жжение  в подреберье усиливалось, как будто неутомимый истопник раскочегарил под сердцем печку, усердно подбрасывая в топку поленья, не дожидаясь, когда прогорят прежние. От чудовищного жара задохнулся старшина, чувствуя, как закипает нутро, как расплавленное месиво чрева поднимается к глотке, перекрывая доступ ночной прохлады в кипящую лаву адского костра боли. Не в силах терпеть опоясывающее жжение, заревел старшина, как зверь раненый, выплескивая на грудь и подушку, пригоршни липкой жижи с железистым привкусом. Завыл истошно Шарик, бросившись к двери террасы, из которой выплывало расплывчатое облако с размытым ореолом женской головы, увенчанной короной туго заплетенной косы. Опустилось полупрозрачное существо у постели больного, осушило рот от кровавой пены, коснулось невесомыми руками воспаленных век, помогая Анатолию Васильевичу облегчить разрывающую боль от пронзительного укола, вонзившегося  в сердце раскаленной стрелой. Стрела, запущенная умелой рукой, пробив сердце навылет, зацепилась опереньем за мышцы спины, и, обладая мощной инерцией, выбросила старшину из постели на безлюдное шоссе и понесла  по знакомому маршруту. А вот и долгожданный поворот, тот самый, до которого всю жизнь пытался добраться Анатолий Васильевич. За поворотом, на поваленном дереве, сидела Катя. Молодая, хрупкая, с тяжелой короной туго заплетенной косы на голове, в любимом синем платьице в белый горошек, с лучистым взором добрых глаз, наполненных изумрудной зеленью глубоких вод далекого, но так не увиденного воочию, Черного моря. Забытый восторг от обнявшего душу счастья, всецело охватил старшину, исцелив от страданий, досады и испепеляющего чувства тоски. Он снова не один, он снова с Катей, нежно любимой и бесконечно родной.

Солнце, проснувшееся от длинной спячки, с неистовой силой ослепило старшину, согрело остывшую душу, а ароматы разнотравья, с легким привкусом жасмина, пробудили все сенсоры ощущений, впавшие в летаргию на пятнадцать лет одиночества.

Пронзительный вопль дочери, переполошивший птичье население лесного придорожья, заставил сидящую на поваленном дереве пару, оглянуться. Разбуженная собачьим  воем Люська, босоногая и перепуганная, трясла за плечо остывающее тело отца. Жестокое противоречие между разумом, осознавшим трагедию, и сердцем, не допускавшим горькой несправедливости, опрокинуло молодую женщину на вощеные доски пола, погрузив в липкий обморок.

Обезумевший от едкого запаха тлена, выскочил на крыльцо обездоленный Шарик и завыл, подняв голову к проклюнувшемуся на горизонте солнцу. Протяжно, горько, истошно, по-своему, по-собачьи, оповестил пес окрестный мир о великой утрате самого любимого человека, с большой душой и добрым сердцем.

- " -
А душа Анатолия Васильевича разрывалась в клочья от боли за Люську. Странное состояние испытывал бывший старшина, витая вокруг дочери, пытаясь уменьшить ее страдания. Он мог прикоснуться к голове дочери, но она не чувствовала касания. Он поддерживал за руку, когда Люська испытывала приступы изматывающей тошноты, но дочь не реагировала на поддержку. Анатолий Васильевич был бестелесен и беспомощен, оставив дочь без отцовской опеки в тяжелую пору ее жизни.
Он с тоской наблюдал, как ухудшается  зрение дочери, как слабеет ее дух, как муженек ненаглядный собрал чемодан и ушел из дома, как от перенесенных потрясений изматывают дочь опоясывающие головные боли, как врачи настоятельно рекомендуют прервать беременность. Сколько бед свалилось на одинокого воробушка, сколько терзаний и боли причинил ей родной отец из-за своей роковой тяги к спиртному. Нет прощения такому отцу!

Люська угасала духом от  настойчивых предложений врачей убить неродившееся дитя для ее же блага. Ответственность за продолжение беременности  ложилась на Люськины плечи, хрупкие и неокрепшие. Как быть? Рискнуть своим здоровьем, сильно пошатнувшимся после кончины отца, и попытаться выносить дитя, или последовать советам медицины? Хаос сомнений метался в голове молодой женщины, как рой пчел на медосборе. Но ведь отец так мечтал о внуке, и она, навряд ли, сможет предать святую мечту такого дорогого и любимого ею человека, который без колебаний отказался для нее от личных радостей жизни и стал Люське не только нежным отцом, но и матерью, и задушевной подругой! Каждую зиму они с отцом мечтали о поездке к Черному морю, но всякий раз путешествие срывалось из-за сезонной болезни отца. Далекое море так и осталось миражом и недосягаемой мечтой, о которой Утесов доверительно рассказывал в своих песнях в течение каждого отцовского отпуска.

Мирно посапывающий кот, пригревшийся на Люськиных коленях, вдруг вздрогнул, вздыбил шерсть на загривке и бросился к двери, призывно мяукая. От неожиданности опешила Люська, не успев испугаться. В дверном проеме стоял смешной карлик, одетый в зеленый кафтанчик с блестящими пуговицами по всей его длине и странных ботинках с загнутыми кверху носами. Васька, постанывая от удовольствия, терся об эти ботинки, а карлик, приветливо улыбаясь отцовскими глазами с характерным прищуром, произнес тихо и ласково:

- Не бойся, дочка, все будет хорошо,- и исчез, оставив в комнате, тонкий аромат любимого отцовского варенья из антоновских яблок с вишневым листом. Кот долго обнюхивал порог комнаты, где стояло неведомое существо, подтверждая тонким кошачьим обонянием истинную достоверность увиденного.

Дремота одолела Люську, ошеломленное нутро потребовало отдыха. Улеглась Люська на отцовской постели с котом-мурлыкой и, убаюканная его песнями, сладко уснула. В сон ее вплелась трель дверного звонка. Открыла юная женщина дверь и удивленно увидела у порога дедушку, знакомого до боли. В светлых одеждах, седовласый старичок, с длинной бородой до середины груди, отказываясь проходить в комнату, погладил Люську по голове и произнес ласково и тихо:

- Все будет хорошо, ничего не бойся, дочка, - и пропал бесследно, как будто растворился.
Проснулась Люська, глянула на образа, что над кроватью висели, а там на одной из икон Николай Угодник изображен, точь-в-точь  дедушка из сна.

Светло и спокойно стало на душе. Главное, стало понятно, как жить дальше, какое решение принять. Отец, светлая ему память, как всегда, оказался рядом, отмел все сомнения и страхи, расставил все по своим местам, по-деловому, по-родительски.

Ближе к родам, перебралась бабушка к Люське. Веселей и уютней стало в доме от аромата свежего хлеба и аппетитной выпечки. Лелеяла набожная бабушка свою обездоленную внучку, по-матерински ухаживая за ней. Воды у Люськи отошли, когда бабушка ушла к всенощной в соседнее село. Ждать возвращения старушки не имело смысла, из церкви бабушка возвращалась, как правило, к вечеру.

Оставив записку для бабули, отправилась Люська в роддом самостоятельно. Преданный Шарик увязался за ней. Мартовская оттепель сменилась похолоданием, узкая тропинка к автобусной остановке стала стеклянной от наледи. Боясь оступиться и упасть, Люська почти ползла по скользкой дорожке, останавливаясь, чтоб перевести дух от начинающихся схваток. Доползла до остановки и разрыдалась от бессилия, поняв, что последний автобус перед перерывом ушел совсем недавно. Схватки участились, опоясывающие боли становились невыносимыми. Скорчилась Люська на узкой лавочке, размазывая слезы отчаяния по лицу, подвывая в голос от непрекращающейся боли. Шарик, слизывал слезы с лица роженицы, метался из стороны в сторону и выл на пару с хозяйкой, всем своим собачьим сердцем сострадая хозяйке.

Помощь подоспела, когда надежда на спасение угасла. Тормознула рядом с Люськой старенькая «Победа». Из машины выскочил парень, сильный и мощный, одетый в потертую кожанку. Успокоил беснующегося пса, погладив по голове. Подхватил Люську на руки, усадил на заднее сиденье машины, и погнал, насколько позволяла мощь видавшего виды авто, в сторону райцентра. Одного боялся парень, как бы девчонка не начала рожать в машине. Не представлял парнишка, что надо делать в таких случаях. Но все обошлось, успел добровольный помощник доставить мученицу  в роддом.   

Не уехал парень домой, остался ждать у больницы. Зацепила его юная женщина глазами серыми с прищуром. Глаза роженицы с красными прожилками лопнувших сосудов, из которых выплескивались  мужество и стойкость духа, сила  и выносливость, напомнили парню  далекое детство, когда он поспорил с друзьями, что спустится в заброшенный колодец при помощи одних рук. Спуститься-то спустился, а выбраться обратно не смог. Плюхнулся в воду, беспомощно барахтаясь в узком колодезном квадрате. Ноги быстро свело от холода, страх сковал руки, а небо из глубокого сруба колодца с осклизшими стенами было таким далеким и недосягаемым, что, опасаясь сгинуть в ледяной могиле, заорал мальчишка, что было мочи, и орал надрывно, пока голос не сорвал. Наверху было тихо, видимо, перепуганные друзья, струсив, убежали. Помощь пришла нежданно-негаданно. Перепоясанный веревками незнакомый мужик, уверенно и мощно работая руками, спускался вниз. Выхватил паренька из воды, как щенка, велел крепко держаться за шею и пояс, и, подтягиваясь мускулистыми руками по веревке, переброшенной через ворот колодезного сруба, выбрался с мальцом наверх. Напряженные, с лопнувшими сосудиками, суровые, наполненные решимостью и бесстрашием, серые глаза спасителя с добрым  прищуром, запомнились парню, сидевшему в салоне старенькой «Победы» на всю жизнь.

Когда раздался басистый, жизнеутверждающий крик младенца, распахнулись низкие тучи на небе, брызнуло в окна яркое солнце, одаривая золотым ликованием всех живущих на земле. Но свет лучей угас для Люськи, непробиваемая  солнцем тьма опустилась на веки, не дав возможности увидеть сына. Люська отчетливо слышала тревожную возню персонала, испытывая смесь болезненной радости и пугающей беспомощности. 

Врачи хлопотали вокруг внезапно ослепшей роженицы, оттягивали веки, делали болезненные уколы, жужжали аппаратами, опоясывая жгутами запястья и щиколотки ног, простукивали молоточками суставы. Но непроницаемая тьма, отгородившая молодую женщину от внешнего мира, обволакивала Люськино естество, навязывая, как злая свекровь, мрачные перспективы ущербного существования, о полной никчемности слепцов, о крахе всех жизненных планов.

Опешил водитель старенькой «Победы», узнав о рождении здорового парня и внезапной слепоте сероглазки. Как несправедлив и жесток мир! Почему выпадают тяжелые испытания светлым людям? Прикоснувшись к чужой беде, парнишка ощутил искреннее сопереживание к горькому положению незнакомки, и желание помочь, как помог ему когда-то, в далеком детстве незнакомый мужик, случайно оказавшийся рядом.

Люську перевезли на каталке в отдельную палату, сделали успокоительный укол на ночь, дав покой вымотанной роженице. Погружаясь в сон, Люська отчетливо уловила легкое дуновение ветерка, напоенного ароматом яблочного варенья с вишневым листом. Приятная прохлада опустилась на воспаленные веки, успокаивая измученную сомнениями душу и наполняя ее до краев, умиротворением и надеждой на исцеление. 

Проснулась Люська от  неприятного касания влажных простыней. Отбросила одеяло и увидела прозревшими глазами сорочку, пропитанную молоком. Набухшее питательной влагой, женское естество созрело для кормления новорожденного Толюшки, и юная мать готова была  самостоятельно, без посторонней поддержки и поводыря, ухаживать за сыном, воспитывать его и пройти достойно по жизненному пути, уготованному судьбой. «Светлая память отцу!», прошептала Люська с благодарностью.

Из роддома Люську с сыном забирал парень на стареньком авто. Взяв на руки голубой сверток с младенцем, всмотрелся в лицо малыша. Глаза родные, мамины, счастливые, серые глаза с легким прищуром смотрели на парня серьезно и по-взрослому оценивающе. Когда крошечное личико ребенка озарилось подобием улыбки, солнце, просочившись сквозь тяжелые, дождевые тучи, позолотило лучами молодую пару с крохой на руках, благословляя ее вступление в новую весну и новый этап жизни.

Парень, доставивший домой Люську и младенца, с удивлением рассматривал причудливый забор, светлое строение, обилие картин на стенах. Перед авторским портретом  Люськиного отца застыл пораженно. На него смотрели добрые, волевые глаза мужика. Того самого, которого парень, испуганный и продрогший до синевы, не успел поблагодарить за свое спасение.

Спустя три года, молодая пара, держа сына за руки, брела по песчаному берегу самого синего в мире, Черного моря. Соленая волна лениво набегала на песок, облизывая ноги гуляющих, легкая рябь пробегала по бирюзовой морской глади, сливаясь с небом. Щедрое солнце румянило нежным касанием счастливые лица маленькой семьи, утверждая преданную, бескорыстную любовь к ближнему.

Подняв голову к небу, Люська увидела группу легких облаков, набежавших на небосвод. Облака, по воле розы ветров, создали на мгновение удивительную композицию в виде четко проступающих глаз мужского лица и нежного женского профиля, украшенного короной. С небес, на Люськино семейство умиротворенно смотрели родители, радуясь и ликуя вместе с дочерью. Небесный вернисаж завершился, а Люська, вот уже в который раз, с тайной радостью отметила про себя удивительное сходство своего надежного спутника, огромного, мощного, сильного и бесконечно преданного, с незабываемым, дорогим образом отца. Именно отец, светлая ему память, послал этого замечательного парня в тот тяжкий мартовский день на автобусную остановку, именно отец снял пелену тьмы с глаз дочери, именно отец благословил Люськин союз с человеком, который стал для нее, Люськи, и отцом, и матерью, и задушевной подругой. В йодистый аромат соленого моря и водорослей незатейливо вплелся тонкий аромат яблочного варенья с вишневым листом, подтверждая постоянство святой, родительской опеки с небес.

«Уходя,  ты остался с нами. Светлая тебе память!». Так гласит надпись на памятнике под изображением отца, выбитым на черном мраморе искусным мастером. Добрые глаза с милым прищуром всегда искрят радостным светом, когда Люська со своим семейством навещает дорогие могилы родителей на сельском кладбище.


Рецензии
Спасибо Вам огромное эа этот светлый,искренний рассказ о трагедии человека, потерявшего любимую жену и заливающего свою печаль и тоску по ней алуоголем.Слава Богу, что это происходило всего раз в году, а все остальное время он посвящал
воспитанию своей единственной дочери. Все в этом мире возвращается на круги своя.
Когда-то Люськин отец вытащил мальчонку из колодца. Выросший парень спасает Люську, подобрав роженицу на остановке,а затем став ее любящим мужем и заботливым отцом для ее сыночка. Вы правы,что и после ухода в мир иной, детей постоянно охраняет с небес святая родительская опека. Понравилось.
Творческого Вам плодотворного лета и успехов.
С признательностью. Галина.

Галина Гостева   06.07.2018 02:30     Заявить о нарушении
Доброе утро, Галина! Признательна Вам за мудрый, обстоятельный отзыв. Удивительная цепь событий связывает иногда незнакомых людей, создавая счастливые союзы. В этом я убедилась на собственном опыте. А смешного карлика и свой вещий сон мне, навряд ли, удастся забыть. С уважением и теплом, Зоя

Декоратор2   06.07.2018 09:26   Заявить о нарушении
На это произведение написано 17 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.