Вечная бабушка

- Петенька, детка, подь сюда. Вдень мне ниточку. Надо твою рубашку зашить – просит баба Дуня – Ничегошеньки не вижу к ночи, хоть и в очках.
- Ба, а почему папа называет тебя «вечной»?
- Так век я живу, детка, а то и поболе. С 11-го я года-то.
Шестилетний Петя садится на диван поближе к своей пробабке, деловито слюнит кончик нитки и с маху вдевает её в тонкое ушко иголки.
- А ты царя видела?
- И царя и всё его семейство видела. Во Пскове дело было, во время войны с немцами. Первой ещё. Матушка моя тогда в госпитале полы мыла. Она и меня с собой таскала. Дома-то сильно голодно было, а отец на фронте.
- А какие они были? Ну, царь, царица…
- Красивые. Мне поменьше годов было чем тебе сейчас. Я за дверью стояла, на них глядела. Они по лазарету шли, раненых навещали. Царь кого следует наградами жаловал, а царица с царевнами гостинцы раздавала. Мне тогда от солдатиков много царского шоколада да мармелада перепало.
- У царя на голове корона была?
- Короны не было. Фуражечка была. Он её снял и своему офицерику отдал, когда икону на встречу поднесли.
- Нет, ба, ты всё напутала. Это не царь был. Царя всегда по короне отличить можно.
Баба Дуня на минуту задумывается.
- Нет, детка, это царь был. Ему все говорили: «Ваше императорское величество» и кланялись.
- Спутала ты всё, – качает головой внук. – Это, наверное, самозванец был. Папа рассказывал, что были самозванцы на троне, – и подумав, добавляет – Папа всё знает. Он историк.
Баба Дуня зашила рукав, надкусила вставными зубами нитку и опустила на колени натруженные руки.
- Не знаю я, милок. В России много чего было. Уж такая видно доля у нас.
- А ты деревенская? – не унимался Петя.
- Деревенская.
- А в деревне хорошо?
-  Смотря кому. Птичкам да зверушкам хорошо, а людям не всяко.
- Как это «не всяко»?
- Ну не всем. Я вот выросла в бедняцкой семье. Нас у родителей шестеро ртов было, двое в детстве умерли. Должно с голода. Мать недоедала вот и рожала немочных.
- Как это «умерли»? Маленькие дети и умерли?
- Ну да. Взрослые лебеду ели, а мальцам без молочка да хлебушка не сдюжить. Было время, что и полдеревни выкашивало. Так-то вот. А ты, чуть что, нос воротишь, есть отказываешься.
- А чего ж из другой деревни продукты не привозили?
- Так и там не было. За работой далёко ходили. Хоть за какой. Я с пяти лет в няньках жила. За хлеб хозяйского ребёнка укачивала да ходила за ним, чтобы не повредился.
- С пяти лет?
- Мама моя тогда ребёночка родила, а тут война, а тут отца на фронт забрали. Она меня и отдала в соседнюю деревню, чтобы я, значит, с голоду не померла.
- Сомневаюсь я что-то. В деревне всегда есть земляника, малина и лисички с опятами, как у нас на даче, – задумчиво произнёс внук.
-  Ишь, сомневается он! А зимой зубы на полку что ли класть?
- Так ты бы летом набрала всего побольше, чтобы надолго хватило и ела потихоньку, – рассудил Петя. – И на диких зверей можно охотиться.
- Молод ещё понимать-то, – поджала губы баба Дуня. – У нас такая сушь была, что вся земля иссохлась. А ты опята с земляникой вспомнил. Чужую беду руками разведу, так что ли? На деревне, милок, что с царём, что без царя, голодно жили. И позже тоже, когда после второй войны с немцами, в 46-ом году, приезжали хлеб, курей отбирать, так загодя, как по дороге милиционеров с уполномоченным видели с пустыми подводами, бабы голосить начинали так, что душа рвалась. С последним расставались для города-то. Продналог назывался.
- А куда твой папа подевался?
- Как куда? – удивляется бабушка – Никуда не девался. Вернулся с войны без ноги, инвалидом на костылях. Заработка никакого, хоть ложись да помирай. Как выжила тогда наша семья, одному Богу известно. В 27-ом замуж пошла, чтобы семье помочь.
- За олигарха пошла?
- По-нашему, за богатого, из дворян. Он после революции моим беднятством прикрылся, чтобы не сослали.  И мой брат помог. Он с 17-го года к большевикам прибился. Красным, значит, стал.
- Папа говорит, что это называется красноармеец.
- Ну да. Николай – старший брат мой. Помнишь, на фотографии, я тебе показывала, с усами. У него ещё оружие нацеплено.
- Это называется маузер.
- Коля погиб подо Ржевом, зимой 42-го.
- Поэтому ты всегда плачешь в День Победы?
- Поэтому, детка. Моего другого брата – Миши сын, тоже погиб. Совсем мальчонкой был, когда на фронт ушёл. Годов себе прибавил. И ведь всю войну прошёл без царапины, а погиб уже в Берлине за день до окончания войны. Кати, сестры моей, муж, в танке сгорел где-то на Украине. Как тут не заплакать. Вечная им всем память.
Петя сто раз это всё слышал и меняет тему.
- А Ленина ты видела?
- Ленина не видела, а вот Калинина, всесоюзного старосту, видела. Ну, чтоб тебе понятней было, он в правительстве сидел. Я храбрости набралась и к нему на приём пошла за отца просить. Чтоб ему какую-никакую пенсию дали, как инвалиду войны.  А этот староста мне и говорит: «Он царя защищал, а не Советскую власть». Так и не дал.
- Ба, а твой муж, дед Саша, был белогвардеец?
- Куда ему! Так, серединка на половинку. Но красных не любил. Всё ждал, когда их скинут или сами прекратятся. А оно, вона как вышло! Пришлось ему моему брату в пояс кланяться, чтобы, значит, меня с ним спас от высылки в Сибирь.  Коля меня и пожалел по-родственному. Выправил Александру бумагу, что он нужен Советской власти для работы.
- Папа говорит, что они были из разных лагерей.
- Что? Каких ещё лагерей? Не были они в лагерях, ни один, ни другой. Бог их миловал. А вот когда чистки пошли, мою младшую сестру Веру с мужем сослали, это точно. Как шпионов. А их сына, Павлика отправили в детдом. Даже Николай ничего сделать не мог, чтобы забрать племянника к себе. А ведь он тогда уже на большой партийной работе был. Мальчонке фамилию сменили, а потом, уже после войны кто-то взял на воспитание. Так и сгинул сиротка. Где-то теперь наша кровиночка, жив ли? А сестра на Беломорканале умерла и мужа её расстреляли там же.
- Фашисты?
- Почему фашисты, наши.
- Мама говорит, что у тебя склероз. Это когда в голове мысли становятся закаменелыми. Поэтому ты всё путаешь.
- Балабол ты, вот кто, как есть балабол! Вот смотри, я тебе рубашку-то зашила. Спасибо скажи, а то дома народу много, а никто не хватится, что дырка. Всем некогда.
- Спасибо.
- Носи на здоровье. Пойдём-ка, детка, на кухню, чаю напьёмся. Я там тебе оладушков напекла.
- Ба, - не унимается Петя. – Папа говорит, что ты всех пережила. Ты это нарочно делаешь?
- Как это, нарочно? Сколь Господь определяет человеку, столько он и живёт. Это Его воля, а не моя.
- А Господь, он кто?
- Создатель.
- А я слышал, как ты перед иконой говоришь: Создатель «всего живаго». Живого, что ли?
- Ну да. Неба и земли, птиц, зверей, нас грешных, всех на земле.
- Меня мама родила.
- А первую маму кто?
- Сама как-то исхитрилась. Никто не видел.
Баба Дуня качает головой.
- Не исхитрилась, а Господь Бог сотворил, как и ветхого Адама.
- А почему он его сотворил ветхого, а не молодого? Чего ж сразу старого делать?
- Отстань, репей. Придёт твой папа домой ужо я ему нажалуюсь на тебя.
- А что я такого сказал? Бог, Бог, а объяснить не можешь. Вот папа всё может объяснить. И про двигатель, и про снег, и про то, почему муха с потолка не падает.
- Ну и спрашивай своего папу, – обижается баба Дуня.
- Так он про Него ничего не знает. Говорит: «У бабы спроси». Бог, Он где?
- Везде. Вот и сейчас мы с тобой говорим, а Он нас слышит.
- Подслушивает? –  удивляется Петя. – Тамара Петровна в детском саду говорит, что так делать нельзя. Это чужой разговор. И вещи чужие брать нельзя. Помнишь, как мама ругалась, когда я взял её телефон поиграть?
-  Господь для нашей пользы слушает, чтобы помочь, когда надо.
- Что же Он не помог мне, когда мама меня ругала за то, что я все её эсэмэски прочитал и папе показал?
- А кто ты такой, чтобы между родителями скандал учинять? За что же тебе помогать? Ведь тогда папа невесть что подумал про эти сэмэски. До развода чуть было не дошло. А Бог, Он помощник только в хороших делах. Да и помогает Он только хорошим, честным людям.
- Таким как мой папа?
- И таким как твой папа, и таким как другие люди. Хорошие люди-то ещё остались.
- Чего же Он не помогал твоей деревне?
- Почему не помогал, помогал! Мы же живы, и Бог даст, ещё поживём.
Баба Дуня большой сморщенной рукой погладила по голове правнука.
- Пойдем, поешь оладушек, а то совсем остынут.


Рецензии
Старость это плохо! И ноги подкашиваются, когда выпьешь много, и глаза видят мало, главное что стакан хорошо видят. Хороший рассказ, грустный малость.

Соломон Дубровский   22.04.2017 12:22     Заявить о нарушении
Эх, жалко, что поздно намекнули про стакан. Действительно, есть чем простому человеку при всех временах унять своё горе! Это моё упущение. Но, моя старушка вроде как бодрится, несмотря ни на что.

Ольга Сухаревская   22.04.2017 18:26   Заявить о нарушении