Поиск в тайге

Посвящается моему брату Евгению Емельянову, геологу.

1

Солнце пригревало все сильнее, прогоняя утреннюю таежную сырость. Горная речка Тагна была здесь неширокой и спокойной, моторка быстро шла по течению.
Молчал сидевший у руля Нефедов, главный геолог маленькой геологической партии, прибывшей в Саяны из Ленинграда.
Олег Владимирович оглядывал берега, покрытые ярко-оранжевыми цветами — жарками, мягко улыбался. Сибирские жарки напоминали ему золотистую головку дочери. Думал он о работе, о доме, о своих товарищах, в такое приветливое утро о плохом не думалось.
Нефедов десятки раз бывал в экспедициях, но всякий раз ожидал новый сезон с нетерпением новичка. Он любил свое поисковое дело. Видимо, эта неувядающая любовь делала его на редкость удачливым. На далеком Шпицбергене — интереснейшие результаты. И здесь, в Саянах, месяц проработала партия не напрасно. В Ленинграде Нефедова ждала еще большая работа — накопленный материал требовал научного обобщения.
Вот уже показалось место их прежней стоянки, откуда геологи ушли два дня назад, оставив ящики с пробами и завхоза Степана — сутулого серьезного мужчину со странной фамилией Горбун. Моторка сегодня вывезет имущество на другое место — выше по Тагне, в новый лагерь — табор, как говорил Степан.
Стук мотора далеко разносился по реке.
И вдруг — выстрел. Стреляли по лодке. Мотор тут же заглох, лодку развернуло и ткнуло в близкий берег, покрытый жарками. Нефедов прыгнул в реку, холодная вода накрыла его и тут же вытолкнула обратно. Страшный грохот разорвал болью грудь, и жажда жизни бросила Нефедова на берег в буйно цветущие жарки.
Лежа на земле, теряя силы, он с трудом поднял голову, глядя на человека, который вновь поднимал ружье…

2

К вечеру не вернулись в лагерь завхоз Степан и Олег Владимирович Нефедов.
Еще не думая о плохом, начальник партии Седых сказал:
— Ждем до утра. С мотором, видно, нелады. А Степан пусть помучается с перевозкой, сколько раз говорил — мотор чинить надо.
Утро нового не принесло, напрасно слушали геологи таежную тишину: лодки не было.
— Однако, сами не справятся, помощи ждут, — осторожно заметил проводник.
К вечеру Седых с проводником и двумя геологами на резиновых лодках — моторка в партии была одна — поплыли к старому табору.
Уже смеркалось, когда Седых вышел на берег. Тревогой сдавило грудь, едва увидел, что моторки у берега нет. На стоянке была тишина, никто не вышел встречать приехавших.
Образцы стояли в ящиках рядами, брезент с них был снят.
— Осторожно, ребята, здесь что-то не так, — предупредил геологов Седых.
Они внимательно осмотрели лагерь. Людей не было. Исчезла оставленная Степану небольшая палатка, брезент, закрывавший образцы. Не было ни продуктов, ни вещей завхоза, которые он решил перевозить сам, вместе с образцами пород.
Седых снял с плеча карабин, дважды выстрелил в воздух, надеясь услышать ответный выстрел гулкого ружья Степана. Тихо.
Разожгли костер, перекусили, тревожась, почти без сна провели ночь.
Утром поиски возобновили. Седых недоумевал. Где лодка и люди?
Нефедов знает дисциплину, он не мог самовольно, без предупреждения уйти даже в самый интересный маршрут, увести с собой людей. Заблудиться тоже не могли — на много километров тайга исхожена за месяц, сопки, как старые знакомые, а пади идут параллельно, выведут к реке. Да и не такой Нефедов человек, чтобы заплутать здесь, хорошо знает таежные приметы, ориентируется прекрасно.
Но где же они, где?
— Может быть, ушли на лодке вниз по Тагне?
— Упустили лодку и пошли к новой стоянке берегом, вверх по реке?
Седых обрадовался внезапно возникшей мысли, она показалась ему простой и все объясняющей.
— Конечно же! Не привязали как следует лодку, и быстрая вода унесла ее.
Седых облегченно ругал себя: как это сразу не пришло ему в голову? Чего только не придумаешь, когда отвечаешь за всех доверенных тебе людей, которым за сотни верст от дома, в таежной глуши обязан быть отцом, матерью, нянькой, учителем. Одним словом — отвечать за них.
Быстро свернули лодку, поднялись. Повеселели геологи от догадки начальника. Только проводник недоверчиво покачивал головой:
— Однако зарубку бы оставили, Нефедов с понятием человек. Опять же, брезент тяжелый, зачем тащить на себе?
— Идем вверх по реке, берег смотреть внимательно, — распорядился Седых.

Километров пять шли молча и медленно — проводник первым, Седых замыкал цепочку.
Вдруг проводник остановился, молча махнул рукой, подзывая всех.
За большой валежиной, метрах в двадцати от реки белел свежий пенек небольшой елки.
— Недавно рубили, надо смотреть тут, — сказал проводник.
Осматривать место решили кругами, от пенька, и вновь зашевелилась в людях тревога.
Опять зовет проводник, теперь он уже кричит им, держа в руке молодую елочку с подрезанным стволом.
— Метил кто-то место, ой, смотреть надо, не наши метили, зачем им? Плохой, однако, человек — вор метил, — сибиряк волновался, указывая на едва заметный срез дерна.

Седых ухватил сочную траву, кусок дерна поднялся, рядом лежали такие же аккуратно вырезанные пласты, прикрывавшие засыпанную яму. Лопат не было, но яма была неглубокой, не более полуметра. На дне ее лежал тщательно свернутый брезент.
В одну минуту достали тяжелый брезент, развернули, и Седых почувствовал, что сердце его бьется где-то у горла, а виски словно сдавило тисками.
В брезенте аккуратно сложена знакомая одежда. Тут — Нефедова выцветшая куртка, он ее носил второй сезон, говорил, что счастливая. На груди куртки дыры, несколько дыр, и бурые пятна окружали их, как ореол. Бледные пятна, замытые водой, но видно сразу, что это — кровь.
Удивительно бережно сложенные лежали на брезенте и другие вещи Нефедова, не оставлявшие сомнения в том, что их хозяина уже нет в живых. И старенький лодочный мотор был тут.
Поднимая побелевшее лицо, Седых понял, что произошло страшное. Ближайший районный отдел внутренних дел — за сотню верст, только вертолетом можно доставить в тайгу следственно-оперативную группу. Группа такая уже организована, да из областного управления вылетели Николаев и Колбин — специалисты по сложным делам.

3

Исчезли геолог и завхоз. Почти вся одежда геолога обнаружена, вещей завхоза нет.
И пока летела к месту происшествия розыскная группа, участковому Балуткину было дано указание срочно прибыть к геологам.
Балуткин в милиции давно, чуть не тридцать лет, а участок у него такой, что на нем уместилось бы небольшое государство. Транспорта у участкового нет, поэтому Балуткин пробавляется попутным. Да и зачем он ему, личный транспорт? Сыновья чуть не с рождения на мотоциклы сели, а отец так и не научился этой премудрости. Людей понимал Балуткин лучше, чем машины, знал в своих деревнях жителей, и они его знали.
И как не знать? Помнит Балуткин и отцов тех, кто сами уже ныне отцы, знает и все важные события, что случались в его «государстве». Кто чем дышит — знает и помнит Балуткин. На пенсию скоро, да жаль оставить дело всей жизни. Кажется Балуткину, что уйдет он — и все будет не так. И знает, что неправильное у него понятие, а сделать с собой ничего не может. Правда, есть у него мыслишка: дело свое передать младшему сыну, пограничнику. Отслужит — ему и карты в руки. Старшие-то два сына хозяйством увлеклись — бригадирят в колхозе, а младший — с детства отцу помогал.
Так думает Балуткин, подремывая в вездеходе — попросил на обогатительной фабрике подбросить его, пока есть мало-мальская дорога. До Васильевской заимки доедет, а там до стоянки геологов ерунда — какие-то 10–12 километров. Это и пешочком пара пустяков привычному человеку. О том, что случилось у геологов, Балуткину сообщили. О таких делах Балуткин много лет не слыхал в своем районе. Ну, бывало, подерутся мужики, не поделят чего-то на празднике; самогонкой баловались в глухих селах и на заимках; но вот такое — впервые Поэтому тревожно Балуткину и кажется временами, что вот придет он, а ему Седых руку пожмет и извинится: «Прости, Михалыч, промашка вышла, вон они ребята, живые-здоровые». А Олег, как в последний раз у Васильевской, посмеется еще: «Королевство твое дикое, Михалыч, подвело. И милиции тут нет, спросить дорогу не у кого. Не то что у нас в Ленинграде».
— Хорошо бы, — вздыхает Балуткин.
Вездеход остановился наконец у завала; водитель смущенно проговорил:
— Все, Михалыч, дальше крылышки надо моей машине.
Балуткин махнул рукой, рюкзачишко на плечо и зашагал споро к Тагне, навстречу неизвестно чему.
Ходить он умел, и никакие компасы не нужны были ему. Так что и по глухомани без малого через два часа, не отдыхая нигде, вышел он прямо к табору.
Вся геологическая партия встречала его.
Встревоженные люди окружили Балуткина, а что он мог сказать им? Он сам прибыл к ним с вопросами, вопросов-то и у него полон короб, а вот ответы где?
«Найдем ответы, — с внезапной яростью подумал Балуткин. — Ну кому они помешали, геологи? Кто такой изверг, где вырос, кто его выкормил? Это ведь птаху малую, зверушку неразумную погубить зазря жалко, а каково таких вот молодцов жизни лишить?»
Седых молча повел инспектора к яме, осторожно развернул брезент.
— Да, — вздохнул Балуткин. — Кончили Олега, это уж точно. Труп не искали?
— Искали, — ответил Седых. — Нету.
— Еще поищем. А вещички все здесь?
— Все, — Седых отвернулся. — Все собрано, даже ремень. Подумай, Михалыч, лодочный мотор смазали, гады, чтобы, значит, в земле не ржавел. По-хозяйски…
Все завернутое в брезент принадлежало Нефедову. Но зачем так аккуратно сложены и застираны вещи, ну только что не заштопаны на них ужасные дыры? Ясно, к хранению приготовлены, так сказать, к дальнейшему использованию.
Но кому они нужны? Если, допустим, драка была и случайное убийство — зачем одежду снимать, стирать и прятать? Ну, еще труп можно спрятать, а то ведь вся одежда снята, застирана, высушена и зарыта.
Выходит, с умыслом? Выходит, так… А не Степан ли это? Завхоз Степан? Первый сезон работает он в Саянах, не присмотрелся Балуткин к нему еще… Вещей его в яме нет, ружья нет. А ружье было доброе у Степана, редкое — двустволка шестнадцатого калибра, и стволы вертикальные. Хорошее ружье, говорил Седых. И палатки Степановой, как выясняется, нет, и продуктов тоже. А кто знает, может, у завхоза и больше харчей оставалось, чем видел Седых. Тогда на зиму хватит, и объяснимо, что вещи убитого нужны, могут сгодиться на долгой зимовке в тайге.
Но, если подумать, убивать-то зачем? Мог ведь Степан тихо уйти в тайгу, если хотел взять, что ему нужно, и уйти. Целыми днями ребята в маршрутах, у Степана весь табор в руках. Месяц не уходил, а потом вдруг — убил и ушел? Вроде не получается, но и не сбросишь со счета. Все же и самого нет, и вещей нет. И следов никаких.
А, может, проходящий кто? Может, где сбежал преступник? Но на этот счет строго в райотделе — тотчас известят. Бывали такие случаи, ведь край-то у Балуткина глухой, тайга на сотни верст, целый полк, как иголку, спрятать можно.
Больше всего боялся Балуткин одной мысли и все гнал ее от себя, но надо было быть справедливым. Местные? Кто? Зачем? Драку он уже обдумал и про себя отверг, хоть и проверить тоже следует: бригада косарей колхозных, Балуткин знал, вторую неделю косила луга километрах в двадцати от табора, а по здешним понятиям — это не расстояние, люди в гости ходят друг к другу. Но косари все мужики самостоятельные. Не похоже, чтоб дрались. Драки-то в деревне все по молодости затеваются, так сказать, от избытка сил.
Местные? Кто же мог? Все, кто в чем провинился ранее, вроде бы у него на учете, всем Балуткин уделяет внимание. Неужто упустил, не углядел? Ну да узнается, узнается.
Седых, словно читая мысли Балуткина, проговорил вопросительно:
— Степан-то как в воду канул — ни вещей, ни его. Что случилось, уж не он ли..? — и не договорил.
Балуткин снизу глянул на Седых.
— А вы хорошо Степана знали?
— Да как сказать? Первый год с ним…
— Да-а, дела-делишки.
На память Балуткину вдруг пришел случай: года два назад в одном из рабочих леспромхоза он признал по ориентировке милиции бывшего полицая. Тот думал, видно, что забыли люди, как он фашистам прислуживал, земляков мучил. Много лет таился, а нашли. Тайга многим приют дает… Вот и Степан! Кто он? «Ну да выяснится, выяснится», — опять подумал Балуткин, наклонясь над брезентом.
— А это, ребята, чья? — Балуткин указывал на старенькую ватную телогрейку, в которую завернут был лодочный мотор.
Седых крикнул, подошли геологи. Осторожно Балуткин приподнял мотор, достал телогрейку. Залоснившаяся на полах, маленькая и грязная, она явно не принадлежала геологам. Это была детская телогрейка, в таких бегают зимой деревенские ребята лет двенадцати.
И снова у Балуткина заныло сердце, — местные, местные, — когда он увидел, как переглядываются геологи и невольно сбиваются в кучку.
— Значит, не ваши, — подытожил участковый. — Ну, это уже след.
— А Степан как в воду, говоришь, канул? В воду, так в воду. Будем работать, ребята. Летний день долгий, свету у нас еще добрых часа три-четыре. По лесу, говорите, искали, нет на земле следов, поищем в воде. Рубите шесты покрепче, крючья какие ищите, будем Тагну пытать, не она ли тайну прячет.
Команду геологи исполнили быстро. Балуткин организовал поиск.
Одну группу возглавил сам, другую — Седых.
На резиновых лодках Седых переправился со своими на другой берег, да и переправа-то какая — речка здесь шириной не больше десяти метров.
Вооруженные длинными шестами, две группы с разных берегов начали обследовать реку. Печальная это была работа.
Всякий раз, когда шест цеплял что-то на дне реки, замирало сердце у людей, боялись увидеть труп того, кого просто невозможно было представить мертвым.
Вот уже второй час поисков на исходе.
Привычные к работе геологи работают споро, не один километр Тагны прощупали шестами. Ничего нет. Но Тагна быстра, мигом уносит она все, что попадет в ее воды, и надо искать.
В сумерках уже наткнулись на упавшее в реку полусгнившее дерево, на него нанесло сучьев, валежника, получился завал.
Балуткин первым подходит к завалу — ничего вроде бы не видно. Командует идущему с ним проводнику. Два шеста подводят они под лесину, которая набухла, не поддается.
Группа Седых остановилась на противоположном берегу: смотрят.
Еще усилие, еще. Лесина подалась, из-под нее тотчас поплыли щепки.
И, видимо, освободившись от держащих его сучьев, медленно показалось тело. Нефедов.
Спустились еще ниже. Больше ничего.
Днем прилетели вертолетом прокурор, начальник райотдела Серов, работники уголовного розыска. Осмотрели место происшествия, вещи, сфотографировали, составили протокол. Наметили план розыска.
Вскоре подъедут Николаев и Колбин, они внесут в план необходимые коррективы по ходу дела, но розыск нужно начинать немедленно.
Молча несли геологи своего погибшего товарища, молча положили в вертолет, и лишь когда, застрекотав, поднялся вертолет в воздух, направляясь в райцентр, подняли геологи свои карабины, и долго сопки повторяли эхо этого прощального залпа.

4

В маленьком морге душно, плохо приспособлен одноэтажный деревянный домик для такой работы. Вентиляция — только естественная: через дверь да небольшие форточки двух окошек секционной.
Эксперт Елена Владимировна уже не раз вытирала пот со лба, расстегнул рубашку старший лейтенант Николаев. Следователь внимательно смотрит, спрашивает, собирает извлеченные дробинки.
Елену Владимировну раздражал поначалу этот лейтенант, не пропускавший ни одного ее движения. Несколько раз предлагала она ему отдохнуть, рядом текла река, речная прохлада так и манила к себе. Но он упрямо мотал головой и оставался рядом.
— Не доверяете вы мне, что ли? — раздражаясь, говорила она. — Не первый день работаю, а второй десяток лет. Опишу все подробно, не беспокойтесь.
А Николаев смотрел на нее печальными серыми глазами и, чуть картавя, просил:
— Не сердитесь, Елена Владимировна, мне надо видеть все самому, все видеть и все представить.
И она смирилась с его присутствием, а потом ей даже понравилось его стремление видеть все.
Чего греха таить, от ее работы шарахались многие оперативники, избегали ходить на вскрытия, а сколько полезного для дела могли бы они узнать.
Елена Владимировна стала подробно рассказывать старшему лейтенанту о результатах вскрытия.
На теле Нефедова следы трех выстрелов. Выстрел картечью — в левый бок, чуть ниже сердца. Шея, грудь, нижняя часть лица осыпаны мелкой, охотники называют ее «бекасиной», дробью.
Елена Владимировна выбирала дробинки, бросая их в баночку, подставляемую старшим лейтенантом. Их было слишком много даже для такого здоровяка, как Нефедов.
Третье ранение было в голову. Елена Владимировна извлекла из раны семь крупных картечин и пыж. Обыкновенный газетный пыж, пропитанный кровью.
Это была улика. Маленькая еще, но зацепка. Кто знает, может быть, именно она подскажет, где искать убийцу, а может быть она просто в свое время встанет в стройный ряд доказательств и вместе с ними уличит преступника.

5

По намеченному плану Балуткину предстояло заняться детской телогрейкой. Инспектор свернул ее, спрятал в вещевой мешок и направился по своим селам и заимкам.
Третий день Балуткин жил с чувством личной вины в происшедшем. Понимал, что хоть и включены в план розыска самые разные мероприятия, а нужно ему, именно ему поработать. Перебирал в памяти всех своих подопечных, отбрасывал одного за другим, ни на ком не хотелось останавливаться. Но снова и снова возвращался он мыслями к своим деревням.
Днем он успел проверить одно из сел — пока ничего. Телогрейка детская, заношенная и грязная, но не лежалая, надо искать ее хозяина в семьях, где есть дети в возрасте десяти — двенадцати лет.
Собрал Балуткин в селе надежных людей, объяснился, прошли по многодетным семьям, побеседовали в каждом доме — ничего. По старой привычке Балуткин больше надеялся на себя и знал, что не успокоится — хоть десять раз проверит каждый дом, а найдет хозяина телогрейки.

Трясясь в попутной машине, Балуткин думал о Ерхоне — селе, в которое направлялся. Здесь — ферма и тракторная бригада, народу по местным понятиям много, да ведь знакомые все люди, как говорил сам Балуткин, стародавние.
Раньше часто наведывался он в это село. Появилась в нем одно время самогонка. Но никак Балуткин не мог найти аппарат, пока не подсказали добрые люди: «В тайге, Михалыч, ищи, в землянке Игошина».
А Игошин был крепкий орешек, и какая-то в нем непонятная злорадность жила. Жену и дочерей держал так крепко, что те даже к соседям выходить боялись. А вот единственного сына Андрея баловал.
Вырос Андрей здоровым, красивым, но таким непутевым, что диву давались люди. Самая ценность в тайге — хорошая лайка-соболятница, все это знают. Так Андрей соседскую лайку не пожалел — на унты себе приспособил. Шкура, вишь, пушистая понравилась. Бросились к отцу с жалобой, а тот с похмелья был, вышел на крыльцо с ружьем. Плюнули соседи, отступились — себе дороже связываться. Балуткин говорил после с Игошиным, тот обещал приструнить сына.
Да, беспокоило Балуткина когда-то это семейство. Вот и с самогонкой. По всем приметам верно выходило — в тайге у Игошина землянка, и самогонку там он гнал. Да попробуй отыщи ту землянку. Пришлось тогда в открытую сыграть Балуткину — вызвал Игошина в сельсовет, рассказал, что знает. Ну и Игошин участкового знал, поостерегся. А вскоре сам зимой едва из тайги приполз — медведь его заломал. Так и не выжил в больнице.
Андрей к тому времени семилетку закончил, в колхозе работать не захотел, охотничал самостоятельно лет с шестнадцати. Все в тайге да в тайге, друзей у него не было. Сдаст добытые шкурки, — а ведь соболей даже добывал, — напьется и не то чтобы хулиганит, но такой вид свирепый имеет, что обходят его стороной люди. И прозвище ему дали: «Андрей — Медвежье сердце». Это прозвище самому Андрею понравилось и прилипло к нему. Неспокойно было Балуткину, пока Андрей не уехал во Владивосток к родственнику, который штурманом был и Андрея к себе на судно пристроил.
Сейчас старуха Игошина жила в соседнем селе с младшей дочерью, а старшая дочь замужем была за самостоятельным и непьющим мужиком. Жили они в отцовском игошинском доме тихо, растили детей и Балуткину хлопот не доставляли. Был участковый в последний раз у Игошихи с полгода назад, и старуха показала ему фотокарточку сына. В рыбацкой робе Андрей смотрел с карточки строго. Балуткин порадовался было за него, да неприятно задела надпись на обороте: «Андрей — Медвежье сердце». Не забывает, знать, парень свои ухватки. Ничего ведь в жизни не видел. Стоит, как говорится, медный грош, а заявки какие делает! Ишь ты — «Медвежье сердце».
Сейчас Балуткин был спокоен за Игошиных — парень при деле, рыбаки народ суровый — забаловаться не дадут.
Еще в дороге застал Балуткина дождь, который к вечеру разошелся.
По дождливой погоде народ дома сидит, и, заслышав о приезде участкового, уважаемого в селе человека, потянулись в сельсовет те мужики, кого и не звали.
Вскоре в сельсовете тесновато стало. Нигде не объявляли о случае на Васильевской заимке, но слух в тайге идет непонятной тропой, напрямик к людям. Обсуждают мужики невероятную новость, курят, вздыхают.
И знает Балуткин, что люди эти рады помочь ему.
— Что, мужики, никто не углядел стороннего человека в эти дни?
Нет, не было чужих.
Это зимой оживляется тайга. Зимник прокладывают от райцентра до Зарант, где строится фабрика, охотники забредают в чужие угодья из дальних коопзверопромхозов. А летом дороги нет, охоты нет. Только геологи наведываются, но жители распознают их сразу, у них — дисциплина, не бродят где попало.
Начал Балуткин выяснять потихоньку, чем занимались сельчане эту неделю, где кто работал, не приходили ли косари с Васильевской, да гостей не было ли к кому?
Нет, пусто. Обычно текла деревенская жизнь. Работа, хозяйство у всех. Косари не являлись, гостей не было всю неделю.
— Слышь, Михалыч, — вдруг сказал сосед Игошиных. — Андрюха игошинский приезжал в отпуск, пожил неделю, да уже ден десять как уехал. Сестра сказывала, к рыбакам опять возвернулся.
Балуткин так и замер. Андрей! Недаром, видно, вспоминал он беспутного по дороге в Ерхон.
Но ведь уехал задолго до убийства, успокаивал себя Балуткин, однако уже твердо знал, что тщательно надо этот факт проверить.
Сообщение об Андрее насторожило Балуткина, не стал он вынимать из рюкзака телогрейку, сам решил по домам пройтись, и обязательно зайти к Игошиным. Кстати, и дети у Андреевой сестры есть. Девочки, правда, но возраст подходящий под телогреечку. Конечно, больше парнишки бегают в таких, но и девчушки носят, пока не заневестятся.
Попрощавшись с мужиками, не желавшими еще расходиться, Балуткин пошел по домам.
Уже смеркалось, когда пришла очередь игошинского дома.
Встретила Балуткина сестра Андрея Татьяна, мужа ее дома не было, а дети возились в избе, дождь загнал их с улицы. Поздоровались, поговорили о скверной погоде, о сельских делах и новостях.
Балуткин чувствовал настороженность Татьяны, а когда завел разговор об Андрее, она уже не скрывала этой настороженности.
И все же Балуткин выяснил, что успешно рыбачил Андрей на Дальнем Востоке, но судно его пробоину получило, и не занятым на ремонте рыбакам дали недельный отпуск, который провел Андрей у нее, к матери съездил да в тайгу ходил.
— А уехал, почитай, как две недели, — закончила Татьяна.
«Да, негусто, — подумал Балуткин, — но надо еще испытать».
Он развязал рюкзак, достал телогрейку, и у самого сердце замерло, когда увидел, как изменилась в лице Татьяна.
— Не ваша ли вещь? — строго спросил Балуткин.
— Что ты, Михалыч, у нас все на месте. А откуда это у тебя? Где взял и зачем тебе? — Татьяна не могла справиться с собой.
— Татьяна, я вижу, вещь эта тебе знакомая, — еще построжал участковый.
Татьяна комкала платок у горла, смотрела и молчала, и тут, привлеченные строгим балуткинским голосом, подскочили дети.
— Мамка, да что ты, это же моя телогрейка, ее дядя Андрей брал, когда в тайгу ходил нынче, вон и пуговицу я перешивала. — Татьянина дочь, одиннадцатилетняя Нина, показала на верхнюю пуговицу, пришитую серыми нитками.
Татьяна прислонилась к перегородке.
— Михалыч, что случилось? Уехал Андрей в совхоз, — Татьяна говорила испуганно и быстро, и Балуткин вдруг успокоился.
Ясно. Телогрейка Игошиных. Брал ее Андрей в тайгу, не вернул. Уехал дней десять — пятнадцать назад.
Проверить это немедля надо, сообщить в райотдел, там запросят по нужному адресу.
Конечно, еще такую возможность нельзя упускать из виду, что потерял Андрей телогрейку и уехал, а телогрейка попала кому-то другому в руки. Этот кто-то и завернул в нее лодочный мотор, схоронил в земле у Васильевской. Возможно и такое.
Но долгий житейский опыт подсказывал Балуткину, что такой вариант для тайги слишком сложен, и надо искать, срочно искать Андрея.
И вдруг участковый подумал: а что если Андрей здесь, в деревне, даже в доме? Может, и разговор слышал, и улику видел? Участковый почувствовал, как тревога забирается в душу. Но дело-то надо продолжить, кроме него некому.
— Беги, Нинка, в сельсовет, зови председателя, да еще пусть возьмет двух мужиков, — распорядился Балуткин, решив закрепить доказательства. Да не без умысла Нинку за народом послал, надо с глаз матери ее убрать, чтоб не пригрозила.
Уже через несколько минут вошли в избу люди.
Балуткин раскрыл планшет, достал бумагу, ручку.

В присутствии понятых телогрейку опознала девочка.
Татьяна при односельчанах после показаний дочери тоже не могла солгать. Заливаясь слезами, подозревая неладное, но еще не зная, почему телогрейка дочери оказалась у Балуткина, она подтвердила слова дочери, назвав ряд дополнительных примет — штопка на под кладке рукава, подпалина на поле.
Сомнений больше не было — хозяин телогрейки найден.
Балуткин раздумывал теперь, как поступить дальше. Связаться с начальством, посоветоваться с товарищами по работе он не мог. И днем-то связь плохая, а ночью — вообще дело безнадежное, дозвониться можно только с центральной усадьбы колхоза, а до нее километров сорок.
Понимал он, что и времени терять нельзя, ни одного часа. Не оставляла мысль, что Андрей может быть где-то рядом.
Он видел следы выстрелов на трупе и понимал, что должен в первую очередь найти и изъять в Татьянином доме боеприпасы, именно они могут быть главной уликой.
Искать ничего не пришлось. Явился к этому времени муж Татьяны Виталий, в ответ на просьбу участкового повел его с понятыми в чулан и отдал боеприпасы.
Здесь была рассыпная мелкая дробь, самодельная картечь и медвежьи жаканы. Были и патроны уже готовые, с начинкой. Запас у Виталия был солидный, готовился мужик к зимней охоте.
Виталий рассказал, что, приехав на побывку, Андрей рвался в тайгу, а после, возвратясь, заявил: «Никуда, мол, не поеду, надоело в море болтаться. Лучше уйду в тайгу».
С детства привык парень самовольничать, не подчиняться никому и ничему, кроме своего хотения, и думал, что жизнь лишь для его удовольствия построена: то делаю, что хочу, а не то, что надобно.
Виталий с Татьяной ругали его, грозили даже сообщить дядьке, ведь Андрей аванс хороший благодаря ему получил, сам хвастал. Андрей согласился, присмирел, собрал вещички и укатил.
Провожать его не провожали, с кем уехал — не видели. А охотничьи боеприпасы брал Андрей сам, когда на три дня ушел в тайгу. Сколько брал, что брал — не считал никто.

За полночь уже дал бригадир Балуткину трактор добраться до центральной усадьбы. Дождь не переставал, а по такой дождине ни одна машина не выберется из этих мест.
Заспанная телефонистка долго дозванивалась до райцентра, и только под утро участковый сообщил начальнику отдела, майору Серову, подняв его с постели, о своих результатах.
Не один год работали они вместе, и Балуткин ясно представил себе, как поежился Серов, вымолвив в трубку:
— Эх, опростоволосились мы, Михалыч. Неужели такой мог рядом вырасти, а мы не заметили?
— Так ведь в душу каждому не заглянешь, товарищ майор.
— Надо, Михалыч, было, на то с тобой и поставлены.
Разделенная вроде бы с начальником вина не успокоила участкового. Ведь это приключилось у него на участке…
— Документы, боеприпасы срочно с надежным человеком отправь нам, — давал указания Серов, — и жди, Михалыч, завтра гостей в Ерхоне. Прибудут ребята к тебе. Да пока справляйся, не видел ли кто Андрея в тайге. Не забудь узнать, где его охотничьи угодья были. Понимая состояние Балуткина, майор добавил: — А ты молодец, Михалыч, оперативно сработал. Старая гвардия не подкачала. Ничего, найдем подлеца. А может, и не он это вовсе, а?

6

Николаева разбудила дежурная гостиницы. Она сообщила, что звонил начальник райотдела Серов и просил срочно явиться в отдел.
Колбина она тоже подняла.
Вчера они легли поздно, работы хватало. Нужно было изучить материалы, накопившиеся к их приезду, и с учетом этих материалов уточнить план розыска.
Колбин вплотную занялся завхозом Степаном Горбуном, попутно выясняя возможность появления в этих краях залетных «птиц», способных на убийство.
Николаев детально осмотрел одежду убитого, много времени потратил, присутствуя при вскрытии.
Но недаром потрачено это время — драгоценный пыж высушен, обработан, расправлен. Даже неспециалисту видно теперь, что для пыжа использована газета «Пионерская правда». Текст прочли. Теперь необходимо установить номер газеты, чтобы легче искать ее хозяина.
Николаев побывал в районной редакции, и журналисты сразу согласились проделать эту кропотливую работу, просмотреть в библиотеке подшивки, разыскать нужный текст.
Хорошо, думал Николаев, что в наших сибирских местах народ так нам помогает. Попробуй-ка справиться со всеми делами, если здесь на преступника работают время и расстояния.
Кругом тайга на сотни километров, а со дня убийства прошла почти неделя. За это время преступник может ушагать, куда ему заблагорассудится. Да плюс еще погодка — затяжной дождик смыл все следы. Однако люди здесь сильные и духом, и телом. И на этот раз они помогут…
В райотделе Колбина и Николаева уже ждал майор Серов. Рассказал о звонке Балуткина. Опознание телогрейки — большая удача, появилась новая конкретная версия: «Андрей — Медвежье сердце».
— Однако, пока не найдены следы Степана, и другие версии тоже нельзя упускать, — сказал майор, и с ним согласились.
Распределили дела.
Колбин продолжит розыск Степана. Собрав здесь о нем данные, вылетит на Васильевскую заимку, где организует повторный тщательный поиск следов преступления.
Николаев срочно созванивается с приморским совхозом, где работал Игошин, узнает, прибыл ли он туда. Получает и изучает материалы Балуткина, назначает экспертизу по исследованию дроби, пыжа и картечи, извлеченных из трупа и изъятых из дома Игошина. Закончив необходимые дела, выезжает в Ерхон, где его будет ждать Балуткин.
Дальнейшие действия планируются на месте в зависимости от обстоятельств.

7

Черноволосый, крепкий, Сергей Колбин родился и вырос в Сибири. Закончил высшую школу милиции, и для него не возникал вопрос, где работать. Только в родной Сибири и только в уголовном розыске.
Деятельная натура Сергея требовала постоянного движения, молодая энергия искала выхода. Колбин, казалось, не знал усталости. Если надо было, дневал и ночевал на службе. «Железный ты, Серега», — восхищались сослуживцы его выносливостью. Но он был увлекающейся натурой, и сам знал это.
Сейчас Колбин был искренне убежден, что совершил преступление Степан Горбун.
Еще вчера получил Сергей данные о завхозе.
Степан оказался ранее судимым, да не за что-нибудь — за покушение на убийство. Отбыл срок наказания полностью, но в родную деревню на Украине не вернулся, остался в Сибири и стал ездить по тайге с геологическими партиями. Вначале был рабочим, потом — завхозом. На Украине осталась жена Степана, но связи ни с нею, ни с другими родственниками он не поддерживал.
Руководство экспедиции характеризовало завхоза положительно. Молчаливый и не очень приветливый, Степан замечаний по работе не имел никаких. Об этом сказал Колбину по телефону начальник партии, в которой Горбун работал в прошлом году.
Но Колбин был уверен, что человек, имеющий такое пятно в биографии, способен вновь совершить тяжкое преступление. Убеждало его в этом и полное отсутствие следов Степана.
Колбин рад был, что именно ему поручена проверка самой, на его взгляд, перспективной версии: «завхоз Степан».
Он составил телеграмму, запросив копию приговора по делу Горбуна, характеристику из мест лишения свободы, где тот отбывал наказание, направил отдельное поручение о допросе его родственников и знакомых. В десять утра позвонили с вертолетной площадки. Машина направлялась в Заранты, откуда до Васильевской заимки предстояло добираться пешком.
Через полчаса Колбин был в маленьком аэропорту райцентра, а спустя еще полчаса летел в грохочущем вертолете.
Попутчиками Колбина были парни со стройки в Зарантах, они с любопытством поглядывали на Сергея, видимо, им хотелось поговорить, но в таком шуме и собственный голос услышать трудно.
Сергей смотрел на тайгу. Сверху казалось, что кроны деревьев сомкнулись вплотную, без просвета, переплелись ветвями. Бескрайнее зеленое море и, как берег, гряда Саянских гор с белыми шапками на вершинах.
Где в этом просторе будет искать он Степана? Куда тот направил свои стопы?
Минут через сорок подлетели к перевалу, который и делал летом непроходимой дорогу к Зарантам. За перевалом вскоре показались поселок и стройка.
Колбин пообедал в маленькой столовой, затем направился к начальнику строительного участка, который выделил ему проводника и дал вездеход, чтобы проехать сколько можно по таежным дорогам.
К вечеру Сергей с проводником добрались до стоянки геологов.
Мало утешительного мог сообщить он им.
Партия Седых не прекращала работу, но обстановка требовала осторожности. В маршруты ходили не по двое, как прежде, а вчетвером, на ночь назначали дежурного.
О Степане по-прежнему не было ни слуху ни духу, это хоть и огорчило Колбина, но и утвердило его подозрения.
Сидя у догорающего костерка, Сергей спросил, обращаясь больше к себе:
— И где он может быть?
Геологи поняли, что он имел в виду.
— Все это время я думаю о нем, — негромко ответил Седых. — Не хочется верить, что виновен он в этом деле, но и странно его исчезновение. Мы с ребятами не один раз после отъезда ваших каждый клочок земли осмотрели в таборе и минимум на пять километров в округе. Думали — может быть, убит Степан, но нигде никаких следов.
— А вещи? — Колбин вопросительно посмотрел на Седых.
— Вещи тоже тщательно осмотрели. И ваши работники все перетрясли, и мы потом тоже. Степановы пожитки незавидными были, но самые, видимо, добротные исчезли. Вон, в палатке в рюкзаке — все, что осталось.
— Перечислите мне еще раз, пожалуйста, что было у Степана и что исчезло, — попросил Сергей.
— У всех у нас в партии только самое необходимое, — сказал Седых. — Накануне ведь мы все хозяйство перевезли: продукты, чашки-ложки, личные вещи, имущество партии. Остались образцы в ящиках под брезентом. Кстати, — оживился он, — ящики кто-то передвигал, будто искали что. Мы думаем, только злоумышленник мог это сделать, но не Степан. Он сам ящики ставил, а закрывали мы их брезентом вместе. Чего бы он искал в пробах? Вы это возьмите на заметку.
— Непременно. — Колбин подумал, что это, действительно, серьезный довод, а в первых протоколах допросов геологов он не встречал его.
— Дальше давайте да поподробнее вспоминайте все мелочи. Видите ли, когда человек взволнован, он может упустить какие-то детали, важные для нас. Вот и об этом вы впервые сообщили, — сказал Колбин.
— Степан оставался на ночевку. Была у него палатка, спальник, рюкзак с бельем, рубашками и прочим — точно сказать не могу. Рюкзака и спальника нет. Куртка была стеганая, теплая, защитного цвета, дождевик — тоже пропали. А вот полуботинки старые, в которые Степан переобувался к вечеру в сухую погоду, снимая сапоги, — остались.
— Топор завхоза исчез, — напомнил один из геологов.
— Да, топор, — повторил Седых. — Топор у него был хороший, нож охотничий, а ружье, можно сказать, ценное. Пожалуй, одно богатство и было у него — двустволка. Этого ничего не осталось.
— И все же, — Седых задумчиво покачал головой, — не может быть, чтоб Степан…
Один из геологов, хлопнув по колену рукой, высказался:
— И я не верю! Степан Нефедова от всех отличал. Помните, — обратился он к товарищам, — Олег в маршруте ногу до крови стер? Степан ему сам подорожник прикладывал, нянчился. И беседовали они часто о чем-то. Только о чем? Эх, кабы знать теперь!
Геологи наперебой стали вспоминать случаи, когда Степан помогал Олегу. Выяснилось, что этих двух совсем разной судьбы людей связывала не то чтобы дружба, но взаимная симпатия какая-то, даже нежность.
Месяц таежного тесного общения раскрывает характер людей. Сейчас в непринужденной беседе Колбин узнал о Степане многое.
Степан Горбун никогда не говорил о своей судимости и времени, проведенном в местах лишения свободы. Стыдился. Только однажды на вопрос начальника партии ответил, что преступление совершил «по ревности».
Геологи уважали его за обстоятельность, исполнительность. Партия маленькая, поварихи у них не было. Кулинарил, как мог, Степан. В поле какое меню — тушенка да макароны. Но завхоз старался для ребят, сил своих не жалел. Рыбу ловил, собирал щавель. И все молчал, говорил мало. Совсем не такую фигуру представлял себе Колбин, направляясь к геологам. Конечно, вопросы и тогда были, но сейчас их стало побольше.
Договорились, что наутро Седых выделит двух человек, которые помогут Колбину в его работе.
— Нужно тщательно искать следы Степана. Не стал ли он жертвой неизвестного преступника? — Колбин посетовал про себя, что сибирские расстояния не дают возможности постоянной связи с членами следственно-оперативной группы, ведущими розыск в других направлениях. Прошедший день мог принести какие-то новые результаты, о которых он не знал.

8

Иван Николаев пришел в милицию после окончания университета и уже пятый год работал следователем, а затем старшим следователем областного управления. Родом он из Забайкалья, коренной сибиряк, хотя прадеды его были выходцами с Дона. До сих пор забайкальцев «чалдонами» дразнят. Еще учась в университете, Николаев поинтересовался происхождением этого слова у студентов-филологов, вечно носившихся с сибирским фольклором, песнями, сказками. Студенты разъяснили ему, что «чалдон» — упрощенное от «человек с Дона». Донские казаки-переселенцы в поисках лучшей доли когда-то осели в Сибири, по берегам Байкала, сроднились со старожилами, так и появились «чалдоны» — сильный, выносливый и красивый народ.
Может, и путали что студенты-филологи, но Николаев был истинным сибиряком. Темно-русая кудрявая голова, широкие скулы, серые глаза. Несмотря на голодное послевоенное детство, вырос он здоровым, сильным и стройным. Застенчивость, сибирская молчаливость, искренний интерес к людям неизменно привлекали к нему окружающих.
В работе он был скрупулезным и дотошным, любил выяснить все досконально, до мелочей. Эти свойства характера помогали ему в расследовании самых сложных дел.
Сибирские огромные стройки привлекали не только энтузиастов. К сожалению, появлялась и пена людская, которую приходилось удалять.
Так было, к примеру, на строительстве Братской ГЭС, где несколько хулиганов учинили кровопролитие. Тогда Николаев упорно и долго работал над делом, преступление было раскрыто. Милицейский труд не был забыт, и по окончании строительства вместе со строителями наградили за помощь стройке группу сотрудников милиции.
Николаев стал почетным строителем Братской ГЭС.
Поручая Николаеву сложные дела, начальство уверено было, что он докопается до сути.
Вот и сейчас он будет расследовать убийство. Этот случай особый, и прокурор включил его в следственно-оперативную группу. В интересах дела.

Майор Серов вошел в кабинет, который временно занимал Николаев. Вместе с ним был высокий загорелый парень с рюкзаком в руках.
— Вот, — сказал Серов, — от Балуткина товарищ. Мы прямо к тебе, Иван Александрович. — И обратился к пришедшему: — Давай рассказывай, что знаешь.
Тот поставил рюкзак на пол.
— Так я что знаю? Михалыч сказал, он все вам по телефону обскажет. А я, значит, должен лично в руки вам, товарищ майор, это передать. — Парень кивнул на рюкзак.
— На чем добрался, — спросил Серов парня, — и как обратно думаешь?
— Михалыч с бригадиром договорился, до свету подняли шофера. Меня повез, и в «Сельхозтехнику» ему наряд был. Сейчас он туда поехал, в «Сельхозтехнику», а за мной заедет, как управится.
— Сколько тебе, Иван Александрович, времени надо, чтобы с этим ознакомиться?
Николаев пожал плечами:
— Надо посмотреть вначале, что там. Спешить во всяком случае сейчас недопустимо. Первые улики к нам прибыли. Через полчасика я сориентируюсь.
— А тебе, парень, — Серов обратился к посыльному, — спасибо за службу. Отдыхай пока, жди своего товарища.
— Да чего уж, — смутился тот. — Раз Михалыч просит — сделаем. Всего вам! — попрощался он и вышел.
А Серов уже нетерпеливо поглядывал на рюкзак.
Официально руководил расследованием Николаев, начальник районного отдела обязан был лишь оказывать ему всяческое содействие. Но Серов не мог оставаться в стороне. На территории района, где служил он уже около десяти лет, ничего подобного этому убийству ранее не случалось. Майор понимал, что его опыт, знание района и людей пригодятся группе, и поэтому не ждал, когда его попросят, а сам предлагал свою помощь.
Добросовестный Балуткин, несмотря на спешку, бережно упаковал свои «трофеи». В рюкзаке оказался брезентовый мешок, завязанный тесьмой, которая была скреплена сургучной нашлепкой.
— Ай да Балуткин! — невольно улыбнулся майор.
— Все верно сделал участковый, — заметил Николаев, развязывая тесьму.
В жесткой папке лежали протоколы. Быстро пробежав их глазами, Николаев передал бумаги Серову и попросил:
— Распорядитесь насчет понятых.
Серов позвонил дежурному, приказал пригласить двух понятых, прочитал протоколы и вопросительно посмотрел на Николаева:
— Иван Александрович, это опознание телогрейки о многом говорит, как считаешь?
— Безусловно. Вот что еще боеприпасы нам покажут?
Николаев встретил в дверях двух мужчин, осторожно вошедших в кабинет.
— Мы ненадолго вас задержим, товарищи, — обратился он к вошедшим и разъяснил, что приглашены они для участия в осмотре вещественных доказательств по расследуемому делу об убийстве.
Удостоверившись, что понятые усвоили свои права и обязанности, Николаев начал осмотр.
В первом свертке, извлеченном из мешка, были патроны для охотничьего ружья шестнадцатого калибра. Более полусотни. Хозяйственный игошинский зять в отдельных мешочках держал патроны с дробью, картечью, жаканами на крупного зверя. Так и изъял их Балуткин.
Что ж, это облегчало осмотр.
Увидев боеприпасы, понятые заинтересовались.
— Что ищете-то? — спросил один из них. — Сам я охотник и билет имею, в патронах маленько разбираюсь.
— Я тоже охотой балуюсь иногда, — добавил второй.
— Наша, товарищи, задача — как можно точнее описать, что мы видели. Все признаки боеприпасов, чтобы их можно было от других отличить и с другими сравнить, — ответил им Николаев.
Патроны с мелкой дробью. Самодельная дробь, войлочные пыжи. Патроны с жаканами, их немного. Пыжи войлочные, жаканы самодельные.
«Для химического анализа пригодится», — отметил про себя Николаев.
Патроны с картечью. Пыж газетный. Николаев осторожно расправил пыж, показал понятым. Характерный крупный шрифт. Текст Николаев читает вслух:
«…иться, слабостью харак… эгоизм и тому подобные… напоминать, по-видимо… не нужно. Это очевидно. Вот… но очень горькое письмо… еской области: „У нас в кла… беда Саша Павлов совсем… колько ребят отде…“»
Высыпали из патронов картечь. Самодельная.
Один из понятых взял в руки картечину, внимательно разглядывая.
— Катаная картечь, — обращаясь к Николаеву, пояснил он, — такую обычно охотники меж двух сковородок катают. Вот она и получается не совсем круглая и не очень ровная.
Николаев едва удержался, чтобы не достать из сейфа банку с той картечью, что получил от Елены Владимировны в морге. Но он и так хорошо помнил, как выглядела картечь, которой убит геолог. А выглядит она так же как и в этом патроне!
«Срочно экспертиза нужна», — подумал Николаев, продолжая осматривать патроны.
Все они с самодельной картечью, имеют пыжи из газеты «Пионерская правда». Жаль, что ни на одном клочке нет никаких почтовых или других пометок. Это бы облегчило розыск подписчика.
Закончен осмотр. Расписавшись в протоколе, ушли понятые.
Майор Серов позвонил дежурному:
— Криминалиста к Николаеву, а мне — Яшу к телефону. Яша, — сказал он в трубку, — готовь машину, поедешь в Ерхон.
Ожидая криминалиста, Николаев достал из сейфа, поставил на стол банки с дробью и картечью, извлеченной из трупа геолога, мешочек с дробью, привезенной майором Серовым с Васильевской, где он во время осмотра места преступления взял у геологов образцы боеприпасов.
— Это что же получается? — озадаченно сказал Серов.
— Да, вот еще загадка, — Николаев развел руками. — В доме Игошина нет магазинной дроби. Бекасиной — нет. А у геологов есть — вот она, — Николаев встряхнул мешочек, высыпал на ладонь несколько дробинок. — Зато у Игошиных есть картечь-самоделка. Такая же, как эта, — он показал на банку. — Утверждать до заключения экспертизы рано, но предположить можно, что в Нефедова стреляли игошинской картечью и дробью из запаса геологов.
Вошедший криминалист, осмотрев боеприпасы, заявил, что исследование физико-химических свойств дроби и картечи можно провести только в областном центре.
Николаев написал постановление о назначении экспертизы.
Договорились, что эксперт срочно выедет в областной центр, дождется результатов и сообщит о них Серову по телефону.

9

Во второй половине дня выехали в Ерхон на милицейском «газике». Шофер Яша был своеобразной достопримечательностью райотдела. После ранения на фронте, куда попал совсем мальчишкой в конце войны, он пришел работать в милицию и так никуда больше не уходил. Совсем не часто встретишь таких постоянных шоферов на милицейских машинах в глухих сибирских районах.
Титанические усилия прилагал Яша, чтобы содержать свой «газик» в порядке. Машина была всегда на ходу, чистая, аккуратная, безотказная, как сам Яша. Оперативники часто подсмеивались над его приверженностью к малым скоростям, но все без исключения питали к нему глубокое уважение.
В пути Яша помалкивал. Разговоры он не любил, да и путь был нелегким.
В Ерхоне Николаев наконец-то познакомился с участковым Балуткиным, о котором уже наслышался. Как-то так получалось, что при расследовании этого сложного дела Балуткин всегда был чуточку впереди всей группы и пока более всех удачлив.
— Будем знакомы, — степенно сказал Балуткин. Темное лицо его с глубокими складками в уголках рта оживляли светлые умные глаза. — Иван Михайлович.
Представился и Николаев.
— Тезки, значит, мы. Да вы меня зовите, как все, просто Михалыч. Я сейчас вас с Яшей накормлю, сельсоветская секретарша нам борщ сварила, а потом и о деле поговорим, что новенького.
— Из нового я вам, Иван Михалыч, могу сообщить только, что Игошин в свой совхоз не прибыл. Просрочил двадцать один день, — сказал Николаев, направляясь следом за Балуткиным к большому дому рядом с сельсоветом.
Балуткин безнадежно махнул рукой:
— Да я уж понял, что так и будет. Опросил мать, сестру Игошина, с людьми поговорил. У вас здесь, в селе, работы много? — спросил он.
— У Игошиных побывать нужно в доме. С понятыми.
— Будут понятые. А мы, коли успеем до утра, должны к вертолетной площадке податься, это отсюда недалече — километров тридцать. Яша нас подбросит. Справлялся я: на наше счастье вертолет утром в Заранты будет. Есть там человек один — дед Сорока. Он нам должен помочь. Люди говорят, встречал он Андрея в тайге.
— Как встречал? Когда? — быстро переспросил Николаев и даже остановился.
— Идемте ужинать, Иван Александрович, — тронул Балуткин его за рукав. — Встречал, видимо, до убийства еще, а то бы насторожился, он у нас дед толковый.
В чистом просторном доме секретаря сельсовета они поужинали и, пригласив понятых, направились к дому Игошиных.
Виталий сидел хмурый, Татьяна сразу заплакала, ребятишки притихли.
— Мир сему дому, — поздоровался Балуткин. — Да не плачь ты, чего уж, — пожалел он Татьяну и обратился к Виталию: — Опять до тебя, парень, дело есть. Помогай.
Виталий молча указал на стулья, приглашая садиться.
Николаев видел, как тяжело переживала семья ожидание беды. По деревне ползли слухи, и они ранили больно.
Николаев достал бумагу, разъяснил цель обыска. Так же молча Виталий встал, принес несколько аккуратных подшивок газет, журналы.
По просьбе Николаева Татьяна достала квитанции «Союзпечати».
В семье были школьники, им выписывали «Пионерскую правду». В селе с литературой небогато, а в доме Виталия, видимо, читать любили.
Журналы хранились, газеты подшиты аккуратно. Вот и подшивка «Пионерской правды».
Николаев начал листать подшивку, и Виталий заметил:
— Я там с разрешения дочки часть газет весной на патроны извел.
Точно. Нет в подшивке газет за конец апреля. «Нужно газетчикам сообщить, чтобы за апрель номера смотрели», — подумал Николаев.
Все боеприпасы Виталий отдал Балуткину раньше, больше ничего не осталось.
Главный результат — изъятая подшивка газеты «Пионерская правда» с отсутствующими апрельскими номерами. Если добровольные помощники лейтенанта — журналисты установят, что текст на газетных пыжах из апрельских номеров «Пионерской правды», — это будет еще одно серьезное доказательство. Значит, при убийстве использовались боеприпасы, взятые в доме игошинского зятя.

Ночью добрались до вертолетной площадки, спать устроились на сеновале какого-то дома, куда постучал Балуткин.
Хозяин вынес им подушки в цветастых наволочках, одеяло и тулуп — в Сибири и июльские ночи не так уж теплы.
Лежа на душистом свежем сене, Николаев с Балуткиным разговорились.
— Думаю я, Иван Александрович, что геологи — Андрея работа, — начал Балуткин. — Татьяна с Виталием тоже боятся этого, хоть и не знают еще, что Андрей в совхоз не прибыл.
— Михалыч, я звонил в совхоз, — поддержал Николаев разговор, — Андрею там дали неплохую характеристику.
— Ты еще молодой, жизни мало видел, поэтому на слово веришь, — задумчиво проговорил участковый. — Я раньше шибко книжки любил, все глаза попортил, — он усмехнулся, — всяких писателей читал. О разных людях они пишут, многие годы все интересуются — почему этот человек такой, а не этакий? Нету ответа ясного, не встречал я. Думаю, не одна — много причин жизнью человеческой управляют. Однако убедился, что главное в человеке — доброта. Добрый человек может собой поступиться, злой — никогда. Почему Андрей таким вырос? А доброты, жалости в нем не было. Отец зверюгой смотрел на всех и мальцу привил это. Я уж думал-передумал об Игошиных. Понимаешь, тезка, ведь прозвищем своим — «Медвежье сердце» он, выходит, гордился, раз карточку для матери этой кличкой подписал. Ну что он собой представлял? А над всеми ставил себя. Для людей не жил Андрей, нет. Не было такого. Все для себя, для своего интереса. Я так думаю, что не повезло ему, не встретил добрую душу, а такая светлая душа каждому человеку для правильной линии должна встретиться. Тут себя я тоже упрекаю… Проглядел, да ведь видишь сам, какая у меня территория. Ну вот, без жалости к людям и обросла Андреева душа шерстью. Что-то, видно, надо было Андрею от геологов, а раз надо ему — вынь да положь, в тайге он сильный. Думаю, если он решил в тайге зимовать — оружие добывал. Свое-то ружье он у Виталия оставил, боялся взять, чтоб не заподозрили худого.
Михалыч помолчал.
— А завтра я тебя с другим человеком познакомлю, — словно спохватился он. — Интересный человек, дед Сорока его зовут. Фамилия у него такая — Сорока. Живет он сейчас один, старуха его померла, ему самому за семьдесят, но бодрый. До стройки в Зарантах совсем дикий край был, тайга. Сорока поселился там еще в двадцатых годах, после гражданской. Не любит он вспоминать, как попал в наши края, я и не бередил ему никогда душу. Краем уха слыхал, вроде бы он из белых, у Колчака был, колчаковцы ведь по нашим местам шли, много бед наделали… Видно, не по пути было Сороке с Колчаком. Осел тут, женился на местной, дом выстроил и стал жить охотой. И такой оказался он добрый хозяин, что вся округа его знает. Избави бог браконьеру появиться в тайге, Сорока достанет. Петли, капканы, ловушки — не терпит. Сам не ставит и другим не позволяет. Философия у него такая. Говорит он, что человек должен быть честным даже со зверем в тайге… Вот бы Андрею такое понятие.
Он вздохнул и продолжил:
— Сорока тайгу вокруг Васильевской знает как свои пять пальцев. Землянки все знает, лабазы. Слышал ты про лабазы? Строит охотник избушку, и есть в ней на первый случай соль, спички, крупка какая-нибудь, махорка. Таежники держат такие лабазы в порядке, запасы пополняют. Многих лабазы из беды выручают, особенно зимой в лютые морозы. Только бы здоров был дед, все он нам покажет, все проверим. Там, на Васильевской, есть уже ваш один из области. Я его не видел еще, но слышал, что он с геологами тайгу прочесывает. Однако надо знающего человека привлечь, тогда толку поболе будет. Ну, а теперь спать, заговорил я тебя…
— Иван Михайлович, — Николаев решил поделиться с Балуткиным своими сомнениями, — вот что еще хочу сказать. Заключения экспертизы еще нет, но, на первый взгляд, в Нефедова, кроме самодельной картечи, стреляли еще бекасиной дробью. Мелкой, магазинной. Такой у Виталия не было. А вот у геологов есть.
— Да что ты говоришь? — приподнялся Балуткин. — Ну, лихо, брат, закручены наши дела.

10

Дед Сорока встретил Балуткина приветливо и уважительно. Не принято у таежников сразу начинать деловой разговор, и Балуткин с Сорокой говорили о здоровье, о погоде.
Высокий, чуть сутулый, худощавый, дед выглядел значительно моложе своих семидесяти.
Николаев с невольной завистью смотрел, как легко и пружинисто ходит Сорока по дому, как живо блестят его глаза, какие великолепные зубы обнажаются в улыбке.
Решив, что дань обычаю отдана, Сорока обратился к участковому:
— Догадываюсь, Михалыч, зачем ты пожаловал. Проводник нужен?
— Да, угадал, Семеныч, и проводник тоже нужен. И еще мы с Иваном Александровичем, тезкой моим, — Балуткин кивнул в сторону Николаева, — с вопросами к тебе. Ты, говорили мне, этим летом с Андрюхой Игошиным встречался. Скажи нам, когда это было, где и до чего вы договорились?
— Понятно, Михалыч, — дед Сорока сел к столу, — только один вопрос разреши, если можно, конечно.
— Давай!
— Серьезные претензии имеете к Андрюхе или так, мелочь?
Балуткин вопросительно глянул на Николаева и, увидав согласный кивок, ответил:
— С мелочью, Семеныч, нам не с руки связываться. Товарищ вот из области прибыл. А без Андрюхи, думаем мы, не обошлось в деле геологов. Так-то вот.
— Так слушай, Михалыч, я вам, видно, смогу помочь…
В последних числах июня направился Сорока в тайгу. Была она для него родным домом, где отдыхал он телом и душой. И, как свой дом, любил и берег ее Сорока. Никто не поручал ему охрану, сам он считал своим долгом следить за порядком. В середине лета тайгу оживляет лесная малышня — подрастают зверушки, пичужки и часто в беду попадают по неопытности. В это время Сорока любил ходить по тайге, отмечал, как справляется зверье с потомством, велик ли приплод, не бедствует ли живность. Бывало, и из беды выручает. Самому же ему доставляло неописуемое удовольствие видеть милую сердцу жизнь леса.
Вот в эту-то пору и вышел Андрей Игошин вечером к костерку деда Сороки. Одет был в гражданское, ружье имел собственное, знакомое Сороке. На вопрос деда, знавшего, что Андрей к рыбакам на Дальний Восток подался, ответил, что надоело там, в родные места потянуло. Говорили в основном о тайге, о предстоящей осенней и зимней охоте. Узнав, что дед Сорока ближе к осени собирается побывать на Голубых озерах, посмотреть уток, Андрей пообещал быть там. Договорились, что к озерам придут в последней неделе августа. И разошлись наутро.
— День-то я не помню точно, когда Андрея встретил, но никак не меньше, чем за полмесяца до убийства геологов, — закончил Сорока.
— Значит, Голубые озера, — задумчиво сказал Балуткин. — А придет ли он?
— Кто знает, — ответил Сорока, — однако из знакомых мест не уйдет он, я думаю… Ну, так какие будут ваши планы? На меня рассчитывайте. Помогу, чем сумею. Такого зверя мне в тайге тоже не надо.
— Открою я тебе, Семеныч, карты, а ты присоветуй нам, — задумчиво сказал Балуткин и пояснил Николаеву: — Раз взялся нам Семеныч помогать, все должен знать. Он нас с тобой поопытнее в тайге. Так вот, Семеныч. Завхоз ведь из партии ленинградской пропал. Ни самого нет, ни вещей. И в Нефедова, знал ведь ты его, стреляли, похоже, дробью из запасов геологов. Магазинной бекаской. И еще: мотор-то зарыт, а лодки нету. Вот какие задачки. Там у геологов наш сотрудник из области ищет завхоза по тайге, но, видно, не нашел ничего, а то бы мы знали. Так что присоветуешь?
— Да, не одна у вас задачка, — Сорока нахмурил кустистые седые брови. — Что присоветуешь тут? Если убил завхоз и ушел из тайги — тут я уж не помощник. Если в тайге где находится — найдем следы, человек не иголка, и тайга не город. Да ведь и его самого могли порешить, раз такое дело. Вот ведь, — он возмущенно махнул рукой, — жизнь прожил в этих краях, такого не слыхивал. Михалыч, если завхоза порешили, надо его в Тагне искать. Подумай сам, по земле труп далеко не уволочь, округу, говоришь, обыскали. А в Тагне, если в завал не попал, труп далеко унесет, и долго не всплывет он, вода-то с гор, холодная.
Подумав, он добавил:
— А лодка? Что лодка… Лодку притопить можно, пока не нужна. — И, обращаясь к Николаеву, пояснил: — Лодки так прячут, я с этим встречался уже. Привязывают ее и топят в воде, а когда понадобится — на берег вытащат, высушат и опять плавай на ней.
Посовещавшись, решили направиться вначале на Васильевскую, узнать результаты работы Колбина, и уже на месте построить работу так, чтобы искать и завхоза, и Игошина.

11

Лагерь геологи переместили ближе к прежней стоянке. Люди, кажется, забыли об отдыхе. Возвратившись с трудных маршрутов, наскоро ели и вновь шли в тайгу, осматривая каждую пядь земли.
Поздно вечером при свете костра Колбин аккуратно отмечал на карте проверенные участки. Нигде ничего.
За два дня непрерывной ходьбы по тайге и без того смуглый Сергей почернел, осунулся. Он убедился, что вблизи Васильевской заимки Степана нет, обыскивать тайгу дальше бесполезно.
— Что ж, как говорят ученые, отрицательный результат — тоже результат, — усмехнулся Колбин.
А что, если Степан Горбун все же использовал лодку для бегства из тайги? Такую возможность Сергей уже обдумывал и отверг поначалу. Ведь лодочный мотор обнаружен с вещами убитых. Какой же смысл плыть на моторке без мотора, хоть и вниз по течению?
Но сейчас нужно было искать лодку, может быть, она выведет на завхоза. Другого выхода нет.
— Вот какие у нас свидетели: елки, палки, лодки — все бессловесные, и всех разыскивать надо, никто сам не придет и по телефону анонимно не позвонит, — невесело пошутил Колбин, сообщая Седых и своим помощникам о принятом решении.

Едва уснули, послышался близкий выстрел. Насторожились. Седых выстрелил в ответ из своего карабина. И вскоре к встревоженному лагерю вышли из леса Сорока, Балуткин и Николаев, до предела уставшие. Ночное путешествие по тайге во сто крат труднее, чем днем, но они не хотели терять драгоценного времени. Шла вторая неделя розыска.
Убийца был на свободе, и полной ясности в деле не было.
После раннего завтрака решили еще раз обсудить обстановку. В розыске помимо работников милиции участвовали, по существу, и Сорока, и Седых, и его четыре геолога.
Необычное совещание в лесу у костра открыл Николаев, предложив высказать соображения по поводу дальнейших розысков.
Дед Сорока одобрил предложение Колбина искать лодку и обследовать Тагну по направлению к устью.
Решили сплавляться вчетвером вниз по реке на двух резиновых лодках, которые дал Седых. По двое в лодке. Колбин, Николаев, Балуткин и Сорока. А геологи займутся своей работой.
По возвращении из этой экспедиции решено было двумя группами направиться к Голубым озерам.
Не мешкая, собрались в путь. Из своих припасов Седых выделил им тушенку, макароны, хлеб, чай. Дали геологи котелок, на четверых не хватит посудины деда Сороки, которую он носил в тайгу в своем рюкзаке.
Не простым было это плавание. Трудно управляться с тяжелыми шестами на юрких неустойчивых лодчонках, которые крутятся при всяком неловком движении.
Николаев плыл с Балуткиным, и участковый, жалея парня, непривычного к такой работе, часто забирал у него шест, но, чуть отдохнув, Николаев просил:
— Давайте, Михалыч, я потолкаюсь.
Колбин с Сорокой плыли на первой лодке, и дело у них шло лучше. Колбин был повыносливее и, видимо, не в первый раз орудовал шестом. Они останавливали лодку у речных завалов по обоим берегам, ворошили завалы, прощупывали шестами дно. Это был тяжелый физический труд, требующий огромного внимания и напряжения.
И так целый день с небольшим перерывом, когда, измученные и мокрые, они вышли на берег, разожгли костер, немного обсушились, поели тушенки с хлебом, попили заваренный Сорокой крепкий чай со сгущенкой, которую не пожалел для них Седых.
Вечером не было сил соорудить шалаш.
Спасаясь от сильно досаждавшего гнуса, разожгли дымный костер, улеглись на еловый лапник, который нарубил неутомимый Сорока.
Колбин уснул моментально, а Николаев, следя за красными точками искр, взлетающих от костра к темному небу, еще долго слушал мирный разговор старых друзей.
На исходе второго дня Колбин и Сорока, как и накануне опережавшие вторую лодку, нашли труп Степана Горбуна.
Тело завхоза, видимо, долго несло по быстрине, затем оно застряло в завале, зацепившись одеждой за сучья.
Степан Остапович Горбун был убит выстрелом в спину.

12

Соорудили носилки, положили на них завернутые в одеяло останки завхоза. Предстоял еще более трудный обратный путь по бездорожью с тяжелой ношей.
— Тронем, ребята, — сказал Сорока, — пока светло еще. Завтра за день — кровь из носу — надо быть у лагеря. Вы ведь труп в райцентр повезете? — обратился он к Николаеву.
— Конечно, — кивнул тот. — Экспертиза нужна. Судебно-медицинская.
— Вот видите. Пока Седых свяжется с центром да пока вертолет прилетит. А мужик, — он кивнул на носилки, — успокоиться должен. В землице. Заслужил.
Колбин не поддержал разговора. Целую неделю он азартно и деловито искал Степана Горбуна. И вот нашел. «Живого или мертвого», — горько усмехнувшись про себя, вспомнил он свои слова. Нашел мертвого.
Целый день, делая лишь короткие остановки для отдыха, шли они к стоянке геологов. Тяжелые носилки оттягивали руки. Жалея стариков, Колбин и Николаев редко отдавали им ношу.
Шли молча.
«Вот уж в прямом смысле тяжелое расследование», — думал Николаев. Костюм, в котором прилетел в Заранты, лежит в рюкзаке у Седых, а ему собрали, что называется, с миру по нитке. Геологи дали сапоги, куртку энцефалитку. Так же экипировали и Колбина.
— Иван Михалыч, — обратился Николаев к участковому во время короткого привала, — давно вы в этих краях служите?
— Давно уж. Молодым пора дорогу уступать, а нам — на пенсию, — ответил усталый Балуткин.
— Ты, Михалыч, не прибедняйся, — шутливо возразил Сорока. — На пенсию рано нам. Успеем належаться еще. Человек, пока может, работать должен. Вот вы, ребята, — Сорока поднял палец, — Ивана Михайловича Балуткина запомните. Всю жизнь человек отдал делу. Сколько уж лет мы знакомы — не один десяток, и я знаю, как его уважают. А порядок на уважении держится.
— Брось, Сорока, — горько сказал участковый. — Видишь сам, что по тайге несем. И знаешь, кого искать будем.
— Это, Михалыч, случай особый, ты больно-то себя не казни. В семье не без урода. Найдем вот Андрея, спросим. Я сам бы хотел знать, как такое могло приключиться. А пока себя не черни. — Сорока искренне возмущался.
А Николаев вновь подивился мудрости этих двух людей. «Закончим дело, напишу рапорт начальству, чтобы поощрили обоих — и Балуткина, и Сороку», — решил он.
Почти в сумерках дошли до лагеря.
Без слов поняли геологи все, увидев носилки.
— Вот и Степан Остапович. Прости, брат, за все, — Седых снял кепку, склонив голову перед носилками с телом завхоза.
Уснули усталые люди. Лишь дежурные сменяли друг друга у костра, оберегая сон товарищей. Меры предосторожности геологи продолжали соблюдать.

13

На следующий день натруженные руки Николаева болели еще сильнее. Колбин бодрился, но видно было, что тоже очень устал. Сорока и Балуткин выглядели лучше, сказывалась привычка к таежной жизни, к большим переходам.
Ждали вертолет и готовились к новому походу. К Голубым озерам нужно было идти не на один день, никто не знал точно, на сколько времени растянется эта экспедиция.
До этих озер от Васильевской заимки километров семьдесят, не менее. Собственно, это не несколько озер, а одно озеро. Когда-то, видимо, их было много в предгорьях Саян, но теперь в тех местах лишь одно, а название осталось старое, так вот и зовут во множественном числе — Голубые озера.
Далеко от жилья Голубые озера, никто не беспокоит без особой нужды дикую птицу, живут там вольготно утки, гуси. Кто в такую даль пойдет? Как говорится, за морем телушка — полушка, да рубль перевоз.
Сорока же навещал озеро ежегодно осенью и не столько из-за утиной охоты, сколько из-за первозданной красоты.
Озеро, действительно, было голубым, с чистой холодной водой, в озерной глади отражались недалекие отроги Саян, берега казались драгоценной ажурной рамой. Дальше за озером шли болотистые места — вот где, видимо, были раньше другие озера. На этих болотах в изобилии рос трилистник, которым неизменно ходили лакомиться великаны-сохатые.
Богатые места, но труднодоступные.
Там у Сороки есть крепкий шалаш, о котором знает Андрей. Договариваясь о встрече на озере, они имели в виду его.
Николаев как руководитель следственно-оперативной группы понимал важность хорошей подготовки операции. Нельзя упустить ни единой мелочи. И самым разумным посчитал он опять обратиться к опыту старых таежников. Вместе обсудили детали. Прилетел вызванный вертолет. С радостью Николаев увидел спешащего к нему Серова.
Поздоровавшись, майор сказал Николаеву:
— Криминалист звонил из области. Подтвердились наши догадки. Геолог убит картечью игошинского зятя. Все сходится — физико-химические свойства, способ изготовления. А вот дробь стандартная, да теперь не в ней главное. О ваших делах мне сообщили, я и решил сам наведаться, да еще вам подспорье прихватил. — Он показал на сверток, который положил на землю при встрече. — Здесь автомат. Может пригодиться. Работа, видимо, серьезная предстоит.
— Спасибо, товарищ майор, — от души поблагодарил Николаев. Он и сам уже задумывался над тем, что вооружены они для блуждания по тайге неважно. А ведь он обязан не только организовать розыск преступника, но и обеспечить безопасность людей и в случае необходимости защитить их.
— При задержании Игошина нужна большая осторожность, — продолжал майор. — Я сам не могу с вами идти. А хотелось бы, — вздохнул он огорченно. — Но я прошу вас рассказать мне о плане операции. Времени у нас есть немного, — и взглянул на вертолет, вокруг которого собрались геологи.
Николаев посвятил майора Серова в план, который они разработали утром.
Организуются две группы задержания. Седых выделил двух геологов, так что в каждой группе будет по три человека.
В первой — старшим Николаев, с ним пойдут Сорока и один из геологов.
Во второй — старшим Колбин, с ним — Балуткин и геолог.
До озера группы идут вместе, затем разделяются и контролируют озеро с двух сторон, сходясь у шалаша Сороки.
Николаев и Колбин вооружены пистолетами, у Сороки — ружье. Балуткину Седых отдал свой карабин. В одной из групп будет автомат.
Николаев, подумав, проговорил:
— Автомат передам Колбину.
Серов одобрительно кивнул и заметил:
— Продумали правильно все, дельно. Примите и мои советы. Последите, Иван Александрович, за одеждой, снаряжением. Вы должны выглядеть, как настоящие геологи в маршруте. Предупредите, чтобы во время пути не велись разговоры о цели экспедиции, лучше всего вообще не касайтесь этой темы. В тайге Игошин может заметить вас и следить за вами, такую возможность нельзя исключить, он опытный охотник, и мы не знаем, где он. Я уже подумывал, — он горько усмехнулся, — нормальный ли он, здоров ли психически? Не укладывается в голове подобное преступление. В общем, надо быть готовым ко всему. Берегите людей, будьте осторожны. Если за неделю поисков результата не будет — объедините группы и шлите связного, лучше всего Балуткина. И еще. В случае задержания Игошина тщательно продумайте конвоирование. Ему терять нечего, а вести далеко. И не спешите при конвоировании, только не спешите.
— Ясно, товарищ майор, мы все это учтем, — ответил Николаев. — Я лично займусь инструктажем, все проверю. Только бы найти его. А упустить не упустим, хотя сложности конвоирования я уже предвижу. За день нам с ним до табора геологов не дойти, ночевка нужна будет, так что придется повозиться. Да найти бы только, — повторил он задумчиво.
— Ну, удачи вам! — Майор встал и, попрощавшись со всеми, пошел к вертолету, где его уже ждали.

14

Во второй половине дня группы были готовы к походу. Николаев вместе с Седых придирчиво осмотрел людей. Продукты взяты на неделю, да и Сорока добудет в тайге пищу, на озере будет рыба. Оружие в порядке, одежда тоже, взяли даже геологические молотки.
Николаев напомнил о недопустимости каких-либо разговоров о цели похода, предупредил, что люди в группах должны держаться кучно, не отставать, еще раз со всей строгостью подчеркнул, что при обнаружении Игошина задержание начинает старший в группе, остальные оказывают ему необходимую помощь.
Август — прекрасная пора в тайге. Солнце днем припекает, небо синее, чистое, высокое, а тайга-красавица выставляет напоказ свои прелести, словно говоря: «Любуйтесь! Вот они — мои стройные ели и сосны, мои могучие кедры, ажурные стланики. Вот моя сизая с матовым налетом крупная голубика, вот с розовеющими бочками брусника». А последние летние цветы — они просто великолепны в зеленой рамке лесов: белые нежные ромашки, густо-сиреневый мощный иван-чай.
— Эх, погодка-то какая стоит! — мечтательно говорит Балуткин, замыкающий цепочку, и прикрикивает на Сороку, идущего впереди: — Ты, Семеныч, не гони так, загнал совсем. Зачем запаливать ребят, подумай сам.
Дед Сорока, смеясь, оборачивается:
— Что я слышу? Михалыч пощады запросил. Во дела, так дела. Михалыч, не позорься, ты меня младше на десяток лет! Застоялся конь в стойле! Вот я тебя теперь по тайге погоняю, — шутливо пригрозил он, но сбавил темп.
Николаев слушал дружескую перепалку и думал, что затеял ее участковый не зря, хочется ему подбодрить людей. Несколько часов идут они за дедом Сорокой, привал решили не делать до ночлега.
Время бежит быстро, а идти по тайге трудно.
Путается в ногах высокая гибкая трава, то и дело попадаются старые огромные валежины, иные и не перешагнешь, приходится влезать на них и съезжать как с горки. Чуть зазеваешься, хлестнет по лицу ветка.

Остановились на ночлег, когда совсем стемнело. Сорока вывел их прямо к небольшому родничку. Они еще раньше решили, что отряду не следует таиться, чтоб не вызвать преждевременного подозрения у Игошина, который мог заметить их.
Разожгли костер, поужинали, Николаев назначил очередность дежурств, и наступил блаженный отдых.
— Марш-бросок, — шутил Колбин, — чемпионы мира по таежной ходьбе. Лидирует Сорока.
Вечером у костра Сорока сказал:
— Доставайте карты, ребята. Озеро теперь уже близко, завтра пути наши разойдутся.
На карте Колбина Сорока показал, где сделан второй привал, отметил место, где у озера находится его шалаш. По расчетам старого охотника, группа Колбина, обогнув озеро с севера, должна подойти к шалашу примерно в одно время со второй группой, которая обследует его южную часть.
— Будете споро шагать, поспеете к чаю, что мы заварим, — опять пошутил он. — Не ленись, Михалыч, а то чай остынет.
Сорока подробно стал рассказывать о таежных ориентирах, обращаясь главным образом к Балуткину и извинившись перед Колбиным:
— Ты, парень, извини, хоть ты старший, а меня в тайге Михалыч лучше поймет, мы с ним договоримся быстро. А ты на него опирайся.
— Да понимаю я все, — ответил Колбин. — Какие тут могут быть обиды? Я в этих местах впервые.

Утром группы разошлись. Николаев с беспокойством смотрел вслед уходящим товарищам. Конечно, он уверен был в них, но как предугадать, что предстоит им, в какой ситуации они окажутся? Поиск был необычным и трудным.
Впервые подумал, что, может быть, не следовало разделяться на небольшие группы, но тут же одернул себя — все они сделали верно. Нужно рисковать, избирать оптимальный вариант задержания. А самым рациональным было решение о контроле как можно большей площади тайги.
Если ничто не насторожило Игошина, он выйдет к озеру, а если выйдет, значит, находится где-то поблизости.
Когда произойдет встреча с ним, не знал никто.
— Ну, молодая гвардия, пошли дальше, — негромко сказал Сорока. — Иван Александрович, ты замыкаешь, а Вадим, — он показал на геолога, — в середке у нас будет. Поглядывайте, ребята, по сторонам, да и под ноги не забывайте смотреть. Спешить особенно не будем.
Пообещав не спешить, Сорока тем не менее вел группу ходко. Не переставал удивляться Николаев выносливости и неутомимости деда, а тот на ходу еще рассказывал им о местах, где они проходили. Отдых давал только, как он говорил, со значением — на ягодных полянах, у лесных родничков.
Солнце припекало, рюкзаки казались тяжелее, чем прежде, а встречавшиеся колодины еще больше, чем раньше.
Часа через три утомительной ходьбы вышли наконец к озеру, искупались в прохладной воде, и силы вроде прибавились. С улыбкой наблюдал за молодыми Сорока.
— Эх, молодость, молодость. Мне бы ваши годы, ребята, — вздохнул он.
Веселый Вадим ответил:
— А нам бы, Семеныч, ваши силы! По тайге, как сохатый, идете. Не угонишься.
— Сейчас что! А вот раньше я ходил, так ходил. Что летом, что зимой. Как говорится, ветер свистел за мной. По соболиному следу по три дня в мороз без отдыха бегал. Пересплю ночь — и опять. Сейчас уж не то, — охотник вздохнул. — Не то, ребята. Но силы еще есть, — бодро добавил он, — айда дальше. Сегодня мы до шалаша моего не дойдем, заночуем, знаю я место хорошее, недалече будет, верст десять с гаком. — Сорока шутил, и Николаев, зная присказку, подыграл деду:
— А гак-то велик?
— Не велик гак, ребята, верст десять всего, — засмеялся старик.
Притворно завздыхал Вадим:
— Десять верст, да десять гак — итого двадцать. Что же ты делаешь с нами, дедушка!
— Здесь гнус нас заест, — уже серьезно ответил Сорока, — отдохнуть не даст. Место низкое, видите? — он развел руками. — А вот подальше вдоль берега будет взгорье, берег повыше, ветерком продувается, там будет спокойнее. И поляна там большая, ночевать удобно, — добавил, обращаясь уже к Николаеву, — не то, что здесь, — и показал на лес, близко подступивший к воде.
— Правильно, Семеныч, — одобрил Николаев, — пошли, пока светло, доберемся.
Снова в путь, теперь уже вдоль берега озера. Сорока был прав: к усталости добавились муки от гнуса. Комаров было здесь пропасть, но особенно досаждала мошкара. Несмотря на жару, надели и плотно завязали капюшоны, но проклятый гнус попадал и под завязки.
Сорока вынужден был сделать привал.
— Ну, завтра вас и мама не узнает, — засмеялся он, достал из рюкзака баночку с мазью, дал помазаться ребятам, предупредив:
— В глаза не попадите. Мазилка крепкая.
Мазь отпугнула таежных кровососов, стало полегче, и опять дед Сорока шутил:
— Какую вы, братцы, скорость развили, когда гнус вас прижал! Чуть меня не обогнали. План, считай, перевыполнили. Скоро, скоро дойдем до заветного местечка.

15

До заветной дедовой полянки шли долго, но было еще светло, когда вышли, наконец, к ней.
Сорока замер у края леса, предостерегающе поднял руку — полянка была обитаемой. На ней разбита палатка.
Они поняли, что стоять у опушки нельзя — опасно. На вопросительный взгляд Николаева Сорока лишь едва заметно пожал плечами.
Чуть придержав деда за рукав, Николаев шагнул на поляну первым, за ним — остальные.
И здесь Сорока громко и весело заговорил:
— Кто тут есть, добрые люди, встречайте гостей!
Николаев снял с предохранителя пистолет, лежащий в кармане куртки. Догадливый Вадим быстрым движением сбросил с плеча рюкзак и держал его теперь в левой руке, готовый в любую минуту прийти Николаеву на помощь.
На голос Сороки полог палатки откинулся, и из нее вышел загорелый человек в плавках.
— Здравствуйте, — приветливо поздоровался он. — Здравствуйте, — повторил он, удивленно глядя на напряженно замерших людей.
— Давненько здесь обитаете? — продолжал Сорока. — Что-то раньше я вас в этих местах не встречал. Геологи?
— Геологи, — ответил человек и надел очки, висевшие, как оказалось, на крючке у входа в палатку. — Вот теперь и я вас разгляжу. Проходите, гости.
— Мы к озеру поохотиться пришли, надоели консервы, решили побаловать своих свежениной. А вы здесь как? — вмешался в разговор Николаев, решив не открывать карты, пока не выяснится обстановка.
— Мы здесь уже третью неделю. Такой нам маршрутик достался. Двое наших ушли с утра к шурфам, а я вчера ногу повредил. — Геолог показал на пятку, заклеенную пластырем. — Один домовничаю.
«Один», — отметил про себя Николаев.
— Я тебе, парень, травку привяжу, заживет как… — дед Сорока, не договорив, засмеялся, — в общем, быстро заживет.
— Спасибо, попробуем. А вы местный, дедуся, охотник? — Геолог вопросительно посмотрел на Сороку.
— Ну да, — кивнул Сорока, — охотник и местный. Вот тоже геологи. — Он показал на Николаева и Вадима. — Попросили к озеру проводить, поохотиться им надо, подкормить своих, а я все равно сюда собирался, каждый год хожу за уткой. Ну вот и притопали. К моему шалашу шли, да в гости попали. Ночевать тут придется, не возражаете?
— Отчего же возражать? — ответил неторопливо геолог. — Нам веселее будет. Новости расскажете. У нас рации нет, мы без связи совсем забурели. — Он засмеялся, показав ровные белые зубы, — скоро ребята подойдут, будем ужинать. Я уже ушицу варю, — повернулся к Сороке и опять спросил:
— А не вас ли это рыбак ждет на озере?
Сорока тревожно взглянул на Николаева и ответил на вопрос вопросом:
— Рыбак? Какой это рыбак, где ждет?
Николаев замер, ожидая ответа.
— Ну, не рыбак, а в тельняшке, — поправился геолог. — Мы на шалаш случайно вышли. Это километров десять — двенадцать отсюда будет, а там рыбак этот. Говорит, жду деда-охотника, пойдем с ним дальше в тайгу. Я и подумал, не вас ли он ждет?
Николаев отметил про себя, что геолог не назвал дату встречи, хотел уточнить, но Сорока опередил его и равнодушно протянул:
— А-а, это Андрей, видно. Когда вы его видели-то?
«Ах, какой молодец Сорока, — подумал Николаев, — никак нельзя сейчас выдать себя, ничем нельзя».
— Дня два назад. Нет, три, — поправился геолог, — точно, три дня. А имя не знаю. Не знакомились. Мы спешили, надо было сюда, — он показал на палатку, — вернуться.
— Понятно, — сказал Сорока и обратился к Николаеву: — Ну, Александрыч, кажется, нам попутчик будет, Андрей. Охотник он хороший, не помешает.
— Да мне-то что, пусть себе. Дичи всем хватит, тайга большая, — как можно спокойнее ответил Николаев, а мысль его уже лихорадочно работала в поисках решения.
Ясно, что на стоянке геологов Игошина нет, но он где-то поблизости. Контакта с геологами он, по-видимому, не испугался.
До шалаша Сороки не менее десяти километров, значит, сегодня засветло не дойти. Самое лучшее — отдохнуть сейчас, поужинать, набраться сил и во второй половине ночи, соблюдая крайнюю осторожность, направиться к шалашу, подойти к нему обязательно до рассвета и устроить засаду. Если Игошин в шалаше Сороки, они быстро обнаружат его и тогда задержание будет обеспечено. Геолог не должен ничего понять, они не знают, что это за человек.
«С дедом надо срочно обговорить все», — решил он и сказал:
— Давай, Вадим, располагайся, еду доставай, есть хочется, — и приложил ладонь к губам.
Вадим наклонил голову, он все понял. Подошли к костру, над которым устроен был таган и варилась уха. Вадим развязал рюкзак, достал хлеб, кружки, банку тушенки.
— Я, ребята, отлучусь на минутку. — Николаев встал и пошел к лесу в противоположную сторону от тропы, по которой они пришли.
Понятливый Сорока тоже встал, попросил геолога снять с ноги пластырь, посмотрел на рану, покачал головой:
— Эк тебя, парень! Сейчас я травку принесу, — и тоже направился к лесу.
На поляне было проще. Войдя в лес, Николаев вдруг ясно понял, что их маленький отряд легко обнаружить. Пока они были более уязвимы, чем жестокий и хитрый преступник, которого нужно обезвредить. С тревогой вспомнил Николаев об отряде Колбина. Ребята не знают, что Игошин где-то близко.
«Только бы не выдали чем-нибудь себя, — подумал он. — Нужно первым выйти к шалашу, чтобы не случилось нового несчастья».
Николаев оглядывал тайгу, невольно отмечая, что она может укрыть Игошина за любым деревом, за валежиной, в высокой густой траве. Даже вот в тех роскошных цветах можно схорониться. Сейчас тайга казалась ему не нарядной красавицей, а коварной сообщницей Игошина.
Неслышно подошел Сорока, тихо окликнул:
— Давай-ка, брат, обмозгуем дело. Быстро только. Что думаешь предпринимать?
Николаев рассказал, что он решил на поляне. Сорока задумчиво покачал головой.
— Александрыч, пугать не хочу, но скрывать не стану. Опасно стало. Андрей зверя скрадывал, ему нас выследить — раз плюнуть. До темноты с поляны нельзя уходить, но глядите в оба. С геологами — молчок, так я советую. Незачем нам лишний шум. Они пока в безопасности. Андрей их не тронул раньше, сейчас подавно не тронет, меня ждет. Если утром Андрея не найдем — вернемся, предупредим. А сейчас нельзя. Как погуще стемнеет — тронемся, но не по тропе — вдоль тропы пойдем и очень тихо, с оглядкой. — К удивлению Николаева, зло выругался и добавил: — Ты пушку свою поближе держи, на зверя идем. Дуй к костру, я следом.
Николаев вернулся к костру, где Вадим увлеченно и громко обсуждал с хозяином какие-то геологические проблемы.
Вскоре подошел Сорока, принес травку, пополоскал в озере, привязал к ране геолога, дал про запас, наказал сменить повязку утром.
— Мы-то до свету тронемся, а простимся с вечера, — пояснил он.
Сняли с костра готовую уху, вскипятили чай. Николаев и Сорока, казалось, без слов понимали друг друга.
Стараясь казаться беспечным, Сорока громко шутил, смеялся, подтрунивал над ребятами, а сам настороженно прислушивался, незаметно оглядывал тайгу.
Николаев был начеку. Улучив минутку, он осторожно переложил в карман куртки наручники, приготовленные для задержания, — вдруг понадобятся, пистолет тоже был под рукой.
Собираясь ужинать, Сорока и Николаев сели у затухающего костерка лицом к лесу, чтобы не упускать из вида всю поляну. Геологи расположились рядышком напротив них, лицом к озеру.
Отведали свежей наваристой ухи. Разлили в железные кружки черный, обжигающе горячий чай. Хозяин палатки вынес в мешочке из-под проб сахар, стал угощать. Куски сахара были крупными, неровными, и геолог похвалился:
— Завхоз наш такой сахарок добыл. Самый таежный. Крепкий, сладкий, берите, не стесняйтесь!
Вадим взял кусок, стал прилаживаться, как удобнее расколоть его в ладони обушком ножа. Николаев отвлекся, следя за его веселой возней, и вдруг всем своим существом почувствовал, как напрягся старый охотник Сорока.
Вскинув голову, Николаев увидел стоящего за спиной геологов человека. Это был Андрей Игошин.
Высокий, широкоплечий, он казался еще выше от того, что стоял на взгорке. Выцветшая рыбацкая роба. Патронташ. Нож в чехле. Под правой рукой, стволами вниз — двустволка, он придерживал ее, палец на спусковом крючке.
Все это успел охватить Николаев единым взглядом и в тот же миг понял, что все они под прицелом.
Игошин видел их, улучив момент, застал врасплох и был сейчас хозяином положения, контролируя действия всей группы.
Недаром призывали к осторожности Сорока и майор Серов. «Андрей — Медвежье сердце» был опытным охотником, вышел из леса бесшумно и занял такую позицию, с которой мог отразить любое нападение, стреляя навскидку. Уж он не промахнется.
А жертв допустить нельзя.
— Привет, — сказал Игошин, не изменяя позиции. На звук его голоса мгновенно обернулся Вадим, да так и застыл, а Игошин обратился прямо к Сороке:
— Ты, дед, что рано прибежал? Кого привел?
Сорока равнодушно ответил:
— А-а, Андрюха, ты. Подходи чаевничать. Да я давно в тайге, вот геологи попросили к уткам подвести, я и пришел, все одно собирался сюда. А ты что рано?
— Да так. Дома-то чего сидеть? — Игошин не двигался с места, настороженно следя за сидящими.
Кстати вмешался гостеприимный хозяин палатки:
— Подходи, садись с нами. Сколько гостей у меня сегодня, как в городе, — засмеялся он. — То за полмесяца одного его встретили, — он кивнул на Андрея, — а тут за час — целая толпа!
«Спокойно, спокойно, — опять подумал Николаев. — Сорока уже оценил обстановку, понял, что нужно хоть немного отвлечь Игошина. Только бы не сорвался Вадим!»
Но строгий инструктаж не пропал даром. Вадим, глянув на следователя, тоже изобразил равнодушие, хотя голову вновь повернул к Андрею.
Нельзя было немедленно приступать к задержанию. Игошин может среагировать даже на резкое движение, если оно покажется ему подозрительным.
«Ему терять нечего», — вспомнил Николаев слова Серова.
Но и особенно медлить было нельзя. Скоро подойдут геологи, увеличится число людей на стоянке. Люди эти ни о чем не знают, как поведут они себя при задержании Андрея? Не бросятся ли ему на помошь? Не станут ли сами жертвами, если возникнет перестрелка? А такую возможность Николаев не исключал.
«Только бы он положил ружье, только бы положил», — твердил про себя Николаев, а Сорока между тем продолжал разговор:
— Ты, Андрюха, что столбом встал? Застеснялся, что ли? Проходи давай, присаживайся. Мы тут ночевать вздумали, а завтра поутру тронем к шалашу. А ты, коли хочешь, давай с нами. Есть-то будешь? Уха знатная у геологов, навострились варить, — похвалил он.
— Сейчас чашку дам, подходи. — Хозяин палатки приподнялся было, но Андрей опередил его:
— Не беспокойтесь, сыт я, есть не буду.
И Николаев увидел, как Игошин при движении геолога чуть заметно повел стволом в его сторону.
«Точно, — понял Николаев, — Игошин будет стрелять».
Сорока продолжал:
— Ты направился куда или меня ждешь?
— Я тебя, дед, одного ждал, а ты с целым полком прибыл, какая тут охота, — ответил Андрей. — Нет, не пойду я с тобой, на гольцы пока подамся. А у тебя хочу патронами разжиться, дашь?
— Отчего не дать, дам, конечно. Много у самого нет, но поделюсь. Да ты куда торопишься-то? Сам не хочешь пить, так мне не мешай! Погоди, напьюсь чаю, дам тебе патроны и катись, торопыга, — сердито говорил Сорока, и под эти слова Игошин подошел ближе, сел на чурку возле костра, но ружье из руки не выпустил, по-прежнему держа всех под прицелом.
Николаев мучительно искал выхода. Тянуть долго нельзя. Не бросит Андрей ружье, осторожен. Нужно брать его сейчас, у костра, пока он немного успокоился.
А что если..? Николаев принял решение. Автоматизм — вот что он использует.
На практикумах по психологии они, тогда еще студенты, часто забавлялись этим свойством человека. Каждый из нас, занятый мыслями об одном, автоматически, бездумно выполняет многие действия.
Напряжение и настороженность преступника помогут обезвредить его. Только бы удалось!
— Утки много видел? — спросил Сорока Андрея. — А гуси? Нагуливают жирок?
— Есть утки, и гуся много, нагуливают, — отвечал односложно Игошин, а в это время Николаев, держа в левой руке кружку, правой взял хваленый геологами большой кусок сахара.
— Ничего минерал, — весело сказал он и быстро протянул сахар Андрею: — Расколи-ка, парень.
Сработало! Андрей, разговаривая с Сорокой, машинально протянул свободную руку, чтобы принять сахар, а Николаев, молниеносно распрямившись, быстро схватил его за руку и что было силы рванул на себя прямо через неостывшее кострище, где стояли котелки с ухой и чаем.
Николаев рассчитал верно. Игошин не успел выстрелить. От неожиданного сильного рывка он не удержался, повалился прямо на старшего лейтенанта, не выпускавшего его руку. Ружье оказалось под ними.
Думая освободиться, Игошин выпустил ружье, рванулся от Николаева.
Старый Сорока одним прыжком оказался возле двустволки, мигом схватил ее, а Вадим бросился на помощь работнику милиции.
Игошин сопротивлялся отчаянно, изо всех сил, но Николаев цепко держал его. Вадим же пытался укротить ноги Андрея.
Николаеву удалось завернуть за спину руку Игошина, сильным приемом уложить его лицом вниз, тот на мгновение затих, следователь сумел, наконец, достать наручники. Один браслет он надел быстро, но тут Игошин возобновил борьбу, и Вадим держал его, пока Николаев пытался поймать Игошина за вторую руку.
Вадим помог захватить запястье Игошина. Защелкнулся второй браслет наручника, но Игошин не сдавался, пытаясь подняться, сбросить с себя работника милиции.
Скованные наручниками руки ослабили сопротивление Игошина, а тут еще Вадим сумел сесть на его ноги, и Николаев быстро связал их ремнем. Игошин затих, лежа вниз лицом.
— Слушай… — задыхаясь от усталости и волнения, сказал Николаев, — я старший лейтенант милиции… я искал тебя и нашел… догадываешься, зачем я тебя искал?..
И тут вздрогнули все находившиеся на поляне от крика. Хватая крепкими зубами притоптанную траву, Андрей Игошин бился лицом о землю и дико, нечеловечески кричал.
Ни раньше, ни потом не слышал старший лейтенант такого крика. Вадим непроизвольно зажал уши руками. А Сорока, повидавший всякое на своем долгом веку, бегом бросился к озеру, зачерпнул воды и вылил ведро на Игошина. Тот замолчал.
— Эх, люди-человеки, — горестно вздохнул старый охотник. — Что ты наделал, Андрюха?!

16

Успокоились не скоро. Подняли, посадили на колоду Игошина, который теперь опустошенно молчал.
Из-под его опущенных век непрерывно катились слезы, оставляя светлые дорожки на грязном, испачканном золою и землей, сразу осунувшемся лице.
Всплеснул руками дед Сорока:
— Батюшки-светы, да на кого же вы похожи, ребята?!
Ожесточенная схватка происходила на кострище, Николаев и Вадим были измазаны грязью. Только сейчас почувствовал Николаев боль от ожога — вылившийся из котелка чай ошпарил ему руку. Под глазом Вадима всплывал огромный кровоподтек.
— Спасибо вам, товарищи, — тихо сказал Николаев. — Дело сделано. А сейчас давайте обсудим, как будем охранять этого. — Он кивнул на Игошина.
— За тобой слово, Иван Александрович, — ответил Сорока. — Ты приказывай, мы исполним.
— Когда подойдут ваши? — обратился Николаев к геологу.
— К заходу солнца будут здесь.
— Так вот, охранять Игошина будем по трое… Товарищ… — Следователь вопросительно посмотрел на геолога.
— Никонов Виктор Иванович, — быстро подсказал тот.
— Виктор Иванович, извините, что напугали вас. Но мы не могли вам объяснить все сразу, пошли бы расспросы, разговоры, а нам нельзя было этого делать. Как видите, мы были правы, Игошин находился близко, мог слышать, насторожиться и в лучшем случае уйти. Этот человек подозревается в убийстве двух человек из ленинградской партии, — сказал он.
— Мы за этим псом сколько дней идем, — со злостью вмешался Вадим и крикнул Игошину: — Ты бы нашим мужикам попался, гад, они бы тебя под орех разделали! За что ты Олега? А завхоза? За что?
Пришлось Николаеву успокаивать теперь Вадима, но он извлек урок из этого разговора: нужно было опасаться не только побега Игошина, но и самосуда над ним. Значит, в каждой группе охраны должен быть работник милиции. Сейчас он один, но скоро прибудут Колбин и Балуткин.
«А пока, — подумал Николаев, — смотри, Ваня, в оба и за тем, и за другими. Ночь впереди».
Нужно было оформлять документы.
Разложив бумагу на ровном пне, торчавшем у костра, лейтенант составил протокол задержания и приступил к обыску Игошина.
Тот не сопротивлялся, равнодушно разрешая снимать с себя вещи, которые узнавал кипевший от ярости Вадим.
На руке Игошина были часы убитого главного геолога Олега Нефедова — их хорошо знал Вадим, в кармане нашли нефедовский складной нож. Ружье — двустволка с вертикальными стволами принадлежала завхозу Горбуну.
— Рюкзак у него должен быть, — подсказал Сорока. — Где твой сидор, парень? — обратился он к Игошину. Тот молча кивнул в сторону тропы.
«Хороший признак, — обрадовался Николаев, — значит, будет давать показания».
Старший лейтенант попросил Сороку поискать рюкзак Игошина, и охотник вскоре принес его к костру.
— Спрятал у опушки, недалеко от тропы, — пояснил он.
Тут Андрей впервые поднял лицо, грязно выругался:
— Иуда ты, дед, — хрипло сказал он. — Поверил я тебе зря. Я за вами вдоль тропы километров десять шел, надо было перестрелять всех, как уток, — пожалел. Знал бы, зачем идете, — всех порешил бы.
— Вот как? — Дед Сорока направился было к Игошину, но старший лейтенант предостерегающе поднял руку, и он остановился. — Ты род людской опозорил, тайгу опоганил. Зверем бы назвал я тебя, да боюсь зверя обидеть. Э, да что говорить! — Сорока устало махнул рукой.
В рюкзаке Игошина тоже обнаружили вещи убитых.
Николаев все тщательно записал.
Между тем наступали сумерки.
Возвратились из маршрута геологи — два здоровенных парня.
Долго кипели страсти, когда узнали они о происшедшем — убийстве, розыске, задержании Андрея Игошина.
Опять Николаеву пришлось напомнить людям, что нельзя допускать самоуправства.
Игошину устроили постель, но он отказался прилечь, сидел, прислонившись к дереву, запрокинув голову, смотрел в небо.

На землю опускалась ночь. От озера пополз клочковатый туман. В костре потрескивали ветки. Измученного и потрясенного событиями Вадима отправили спать. Сорока отказался:
— Не усну я, Иван Александрович, да мне по-стариковски много ли сна надо? Посижу с тобой.
Вместе с ними дежурил один из геологов.
Напряжение понемногу спадало. Николаев думал теперь о том, как организовать конвоирование. И еще очень хотелось ему допросить Игошина, но он чувствовал, что нужно подождать, пока схлынет злость Андрея, погаснет надежда вырваться, уйти в тайгу и захочется облегчить душу признанием.
— Иван Александрович, — тихо сказал Сорока, — как бы Балуткин в шалаше нас не стал дожидаться, время потеряем.
— Я думал уже об этом. Придется сходить к шалашу. Там нужно и обыск сделать, может быть, вещи еще найдем. Я оставить его, — Николаев кивнул на Андрея, — не могу. Вадим заплутается, геологов наши ребята не знают, остается вас просить.
— Господи, зачем меня просить, — обиделся Сорока, — зачем просить, когда я сам хотел предложить. Я до свету уйду налегке, а ты Колбину напиши, что нужно сделать. Дождусь их, сделаем, что положено, и вернемся.
— Что бы я делал без вас, Семеныч? — благодарно ответил Николаев.
— Брось, парень, общее дело делаем.
— Конечно, общее. Я очень рад, что познакомился с вами.
Николаева клонило ко сну, сказывались усталость и напряжение, и мудрый Сорока, оставив попытки уговорить его поспать, развлекал старшего лейтенанта разговорами, рассказами о таежной жизни.
Сменили друг друга геологи. Выполз из палатки заспанный Вадим, глаз у него заплыл окончательно.
— Это он меня сапогом стукнул, — пожаловался он, прикладывая к щеке намоченный в озере платок.
— До свадьбы заживет, парень, не горюй, зато как лихо ты его оседлал, — утешил и похвалил его Сорока.
Ночь проходила. Начинало светлеть за Саянами небо. Засобирался в путь Сорока.
— Вы, Семеныч, Колбину передайте, чтобы тщательно осмотрели шалаш и вокруг тоже, пусть протокол составят. Пока они там будут работать, вы отдохните, это просто приказ, — как можно строже сказал Николаев. — Когда вас ждать?
— Ладно, приказ, — усмехнулся Сорока, — ты за меня не волнуйся, я свои силы знаю. А ждать нас… — Он задумался. — Когда они подойдут? Спешить будем, но только раньше полудня не поспеем.
Ушел Сорока.
Геологи рядышком сидели у костра, молчали.
Николаев подсел поближе к Игошину, который, запрокинув голову, тоскливо глядел в розовеющее небо. Всю ночь он тоже не спал, неподвижно и молча сидел, то уставившись в небо, то прикрывая глаза набухшими от слез веками.
— Пить дайте, — вдруг сказал он.
Геолог принес ему кружку остывшего чаю, Игошин жадно выпил.
— Воды дайте, — попросил он еще. Дали воды.
Напившись, Игошин тихо спросил:
— Как вы про меня узнали?
— Уж узнали, — ответил спокойно Николаев, — все про тебя узнали. И как из отпуска не вернулся, и как в тайгу ушел, как с геологами встретился.
— Не хотел я… геологов, — Игошин отрицательно закачал головой, — не хотел я их убивать, так получилось, я сейчас расскажу…
— Давай-ка по порядку все, — посоветовал Николаев.
И Игошин начал свой рассказ.

— В море я с охотой пошел. Надоело дома. Мать, сестры сперва приставали — учись, учись. Потом стали приставать — иди в колхоз работать или в леспромхоз. Ну, я жить хочу, как хочу, а они — нет, зудят меня. Один раз Балуткин — это участковый наш, прискакал: «Нехорошо, — говорит, — Андрей, надо трудовую книжку заводить, чего ты, как босяк, живешь?» Надоели мне. Списался с дядькой, думаю, избавлюсь от зануд, буду самостоятельный…
Андрей помолчал, потом продолжил:
— Я и учиться не хотел, не по мне это было. Подрос — в тайгу пошел, там мне только хорошо и было. Сам себе хозяин и вокруг всему хозяин. Вот меня и прозвали «Андрей — Медвежье сердце».
— Почему прозвали?
— А потому, что характер у меня такой. Я в тайге хочу — казню, хочу — милую… Ну вот, дали мне отпуск, приехал домой, сходил в тайгу — ну, не хочу больше никуда. Думаю, не поеду обратно. Сестре сказал, а та в слезы. Виталий заругался. Плюнул я на них, наврал, что обратно еду, а сам — в тайгу. Боеприпасов взял потихоньку у Виталия — это зять мой, Татьянин муж. А ружье оставил, чтобы не подумали, что я в тайге. Возле Васильевской я раньше косарей видел, у них ружья были в шалаше… там на лагерь геологов наткнулся, — продолжал Игошин, — а в лагере один завхоз. Степан его звали. Ночевать меня оставил, накормил. Я смотрю — ружье у него отличное, такое для тайги — клад. Стал думать, как ружье это взять. А тут вижу под брезентом ящиков полно, укрыты. Ну, я решил, что продукты там — тушенка, молоко, мука. Геологов, я знаю, хорошо снабжают. Вот бы, думаю, мне эти продукты да ружье, так бы год из тайги не вышел. Переспали ночь, утро пришло — надо решать. Я поначалу хотел прихватить ружье — и тягу, а вот когда мне продукты взять захотелось, тут я и надумал. Вроде в шутку подумал, а прицепилась эта мысль ко мне. Думаю, кто узнает? Какие следы в тайге? А геологи решат, что обворовал их завхоз и сбежал. Утром Степан чай вскипятил. Банку тушенки с ним разогрели. А ружье у него в палатке было. Оба ствола заряжены, я видел. Пошел Степан к речке посуду мыть, а я — в палатку, взял ружье. Он и не оглянулся — я ему в спину… Он — бульк в воду. Подбежал к речке — его уж нет. Я как-то и не расстроился. Стал ружье смотреть. Гильзу пустую вынул, свой патрон вставил в ствол — с картечью. Собираюсь. Поднял брезент с ящиков, а там — камни! Зло меня такое взяло! Ну, думаю, возьму что есть. Брезент снял, палатку, вещи собрал, какие поцелее. Хотел подальше в тайге спрятать…
Игошин замолчал. Он молчал долго, потом зло сверкнул глазами, выкрикнул:
— Не хотел я геолога! Я и сам не пойму, как это получилось.
Передохнул, хватил ртом воздуха, продолжил:
— Когда я уже почти собрался, слышу — мотор на реке. Я ружье сграбастал и — по берегу навстречу. Чуть отошел, вижу из кустов — он в лодке плывет, не стережется. Это меня взбесило. Думаю, сейчас все прихватит и зря я старался. Распалился, а тут и он — напротив. Поднял ружье — картечью. Он в воду. Гляжу, на берег лезет, как раз напротив лагеря. Я бегом к лагерю, схватил патроны, зарядил стволы, жахнул. А он голову поднял и смотрит. Я еще раз выстрелил — он и упал там… Но я же не знал, что он приплывет, откуда мне знать? А он приплыл. И под горячую руку… Страшно, — выдохнул он.
— А одежда? — напомнил Николаев.
— Почему одежду-то снял? Могла мне пригодиться. Мне надолго надо было в тайге залечь, вот я и решился. Я вначале за лодкой побежал. Мотор у лодки заглох, она недалеко ушла, быстро по берегу догнал, ее к завалу прибило. Мотор завести не мог, с шестом на лодке вернулся к тому, что на берегу. Он неживой был, у самой воды лежал. Посмотрел — часы на руке, идут. Снял часы, ножик взял, ну и другое. А тело потом в воду. Переехал на лодке в лагерь, отошел малость — тайник вырыл, там вещи зарыл, мотор с лодки.
— Нашли мы твой тайник, — сказал Николаев. — Лодка где?
— На лодке я вниз спустился почти до Кирея.
«Вот почему и следов не было, — отметил Николаев, — угадал дед Сорока про лодку».
— Палатку я вез, — продолжал Игошин, — она тяжелая. А в устье вода спокойная, там я лодку притопил. Думал, сгодится. И тайник там же — палатка и вещи. А сам налегке сюда, к озерам. У меня патронов маловато, хотел разжиться и на гольцы податься. Уж там бы меня не нашли!
— Нашли бы мы тебя, Игошин, и под землей бы нашли, — устало сказал Николаев. — Тайга таких не прячет, а земля не держит. Перелюбил ты себя.
Игошин молча опустил голову.

Позади бессонные ночи и трудные дни.
Игошин благополучно доставлен на базу геологов к Васильевской заимке. В сложнейших условиях тайги преступление было раскрыто. Прилетел вертолет. Николаев и Колбин прощались с людьми, которые стали для них близкими за эти дни. Пожимали руки геологам.
Балуткин отказался лететь в райцентр:
— Мне здесь до дому — рукой подать!
Николаев представил себе это «рукой подать», засмеялся, обнимая Ивана Михайловича.
А Сорока успел набрать спелой голубики и теперь совал туесок с ягодой в руки Николаеву:
— Отвези своей дочке, прошу!
Николаев смущенно отказывался, а Сорока обиженно вскидывал брови:
— Что ты за человек, задавит тебя туесок, что ли?
Так и пришлось Николаеву лететь с подарком охотника. Голубика, закрытая в тонкой бересте, вобравшая в себя свежесть леса, источала тонкий аромат, нежный и стойкий, как сама жизнь.


Рецензии
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.