Удар током

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Наши дни – до того

Сидя перед ноутбуком, можно отвлечься и привычно бросить взгляд на свой участок с высоты второго этажа. За редким забором просматриваются крыши дачных домиков, выглядывающих из зелёных шапок листвы. Дальше берег Финского залива размытый маревом. Сквозь двойные стеклопакеты пробиваются звуки деревенской жизни: беспорядочные собачьи гавки да петушиные переклички. Им вторят голоса диспетчеров и сигналы тепловозов железнодорожной ветки Выборг – Приморск.

Дмитрий Сергеевич Петрушевский вернулся к экрану монитора. Пробежался по тексту и впечатал финальные строчки: "Ландышевка, 9 июня, 2016". Слава Богу, воспоминания шестидесятипятилетнего мужчины, наконец увековечены в памяти жёсткого диска. Мемуары Петрушевский задумал писать ровно в тот момент, когда понял, что здоровье начало давать сбои и чувствительно сигнализировать хозяину о возрастных изменениях. Хозяин разозлился и дал бой главным хворям: гипертонию приструнил, бросив курить и прикладываться к рюмке, катаракту ликвидировал в клинике Федорова. Остальным болячкам не давал поднять голову, задействовав эффективный аптечный набор пенсионера, что помогло освободившуюся энергию направить в литературное русло.

Писательского дара может не дано, но складно излагать свои мысли у Петрушевского получалось: пенсионер был эрудирован, весьма начитан, да литературные опыты уже имелись. Дмитрий Сергеевич быстро осознал, что автобиографический роман интересен только ему самому. Сын подтрунивал, невестка вежливо улыбалась, шестнадцатилетней внучке вообще не до того, а супруга и вовсе считала "графоманский опус" напрасной тратой времени. Он не обижался, не спорил, в глубине души считая, что когда-нибудь близкие или знакомые оценят и поймут. Но это потом. А пока хватало сил и желания, ежедневно проводил час другой за ноутбуком, вычленяя из памяти этапы непростого жизненного пути.

Интересней всего было восстанавливать школьные годы – тот период, когда формируется характер и происходит становление личности. Чем глубже Петрушевский погружался в прошлое, тем неожиданней для него самого вспыхивали забытые сцены далёкой жизни в родном Ленинграде, где собственно и появился малыш Димочка Петрушевский. Каждый раз, бойко отбивая на клавиатуре абзацы, он как бы заново складывал из поблёкших отрывков воспоминаний пёстрый пазл былых событий и поражался своей ретроградной памяти. Почти два года ушло на писанину, а затем вычитку, редактуру и шлифовку текста. Перечитал, самому понравилось:
 
– Ай, да Петрушевский, ай, да сукин сын!

Пора запускать сочинение на общественную орбиту. Осталось найти литературный портал, зарегистрироваться и опубликовать роман, а там видно будет.

Тут раздался щелчок: погасла настольная лампа подсвечивающая клавиатуру, затих выносной жёсткий диск и исчез зелёный глазок зарядного устройства. Дмитрий Сергеевич каждый раз злился на бесцеремонность бригад Выборгэнерго, обслуживающих данный участок Ленинградской области. Отчего не предупредить председателя садоводства, старосту? Тут же одёрнул себя, глупость сморозил, кто там тебя предупреждать должен: забыл где живёшь? Петрушевский спустился вниз, бросил жене на ходу:

– Света, электрики опять отключили линию, проверю выключатели, мало ли у нас замкнуло?

Супруга согласно кивнула – не в первый раз. Безмятежное загородное существование не освобождало от подобных досадных сбоев. Когда Петрушевские приобретали участок с домом, то полезным дополнением оказался сарайчик, который был переоборудован и переименован в хозблок. Здесь, помимо огородного инвентаря, инструментов и прочих нужных вещей, сосредоточено электрохозяйство. Питание от столба приходило на щит, с установленными пакетными автоматами, электросчётчиком, реле блокировки бензинового генератора и кучей проводов. Заскрипели половицы хозблока, Петрушевский в сумраке нащупал дверцу щитка: предохранители не сработали, тогда подёргал провода. Один свободно отошёл от шины.

Дмитрий Сергеевич отыскал отвёртку и стал закручивать фиксирующий винт. Работать в полутёмном помещении было неудобно, а за фонариком идти лень. Отвёртка соскакивала со шлица и для удобства, хозяин взялся свободной рукой за край щитка.
Где-то далеко аварийщики закончили ремонт на объекте, отзвонились диспетчеру и тот привычно повернул рубильник подстанции. В следующий миг вокруг крупной фигуры горе-электрика образовался мерцающий кокон, Дмитрий Сергеевич Петрушевский получил сильнейший удар током. Разряд уронил пенсионера на пол и мир померк.

За воротами раздался зычный сигнал медицинского уазика. Перепуганная насмерть супруга Петрушевского открыла ворота, впустила микроавтобус на участок.

– Здравствуйте, заезжайте пожалуйста.

Из машины с привычно отстранённым выражением лица вышла бригада, состоящая из реаниматолога и фельдшера:

– Где пострадавший?

– Вот, пожалуйста, проходите сюда.

В хозблоке на полу распросталось грузное тело пенсионера без малейших признаков жизни.

– У нас отключили электричество, муж пошёл проверить распределительный щиток. Жду его десять минут, пятнадцать, пошла посмотреть, а он лежит никакой. Что случилось не знаю! Дозвонилась до вашего диспетчера и вот... Господи!

Женщина зарыдала в полный голос. Врачи, привыкшие ко всему, деловито осматривали тело, проверяли пульс и реакции.

– Пожалуйста успокойтесь, отойдите в сторону, вы нам мешаете. Сейчас проведём процедуры. Вася, – это водителю, – готовь носилки.

Какое-то время врачи возились вокруг тела и проводили мероприятия по оживлению, затем достали дефибрилятор. Эти процедуры Светлана Петровна видела не только в кино, но и помнила по больнице, где лежала с обострением язвы желудка. Сейчас она мало что понимала – осознание, что муж вот так буднично может умереть, не укладывалось в голове и терзало пугающей неизвестностью. Подошёл старший бригады:

– Биологической смерти нет, похоже в коме, но живой. Сильное поражение током, других травм не нашли. Везём вашего мужа в центральную больницу на Октябрьскую. Вот визитка, тут телефон справочной. Пожалуйста приготовьте паспорт мужа, мне надо записать данные. Чем болел ваш супруг, на что жаловался?

Минут через десять, Светлана Петровна вновь открывала ворота, выпуская "скорую" с бесценным грузом в обратный путь. Вернувшись в дом, Петрушевская дозвонилась сыну. Всхлипывая рассказывала о беде с отцом. Сын находился в командировке, но обещал приехать по возможности скорее. К плачущей женщине подошли собаки, и стали тыкаться носами, как бы вопрошая, что с папой?

На следующий день Петрушевская собралась в Выборг. Дорога много времени не заняла. Через полчаса Светлана Петровна парковалась у больницы. Приоткрыла задние окна, чтобы собаки не задохнулись в духоте салона и нерешительно, в ожидании плохих новостей, перешагнула порог. В справочном её направили к заведующему неврологическим отделением. Табличка на двери кабинета гласила "Кандидат медицинских наук, врач высшей категории, Крайзер Илья Давидович". Титулованный доктор сочувственно и подробно начал объяснять испуганной женщине: муж в коме, что вообще-то странно при поражении бытовым электричеством в 220 вольт, но состояние стабильное, ожоги незначительные. Дальше пошли вещи более прозаические оплата места в палате, услуги по уходу за коматозным больным и другие моменты.

Супруга кивала головой, плохо воспринимая слова доктора, но уяснив главное: "Петруша", как она ласково называла мужа, живой, но без сознания. Страшное слово кома, она даже мысленно, боялась произнести, хотя отдавала отчёт, что это как раз она и есть. Оформив договор, Светлана Петровна, вернулась в машину и медленно двинулась в родную Ландышевку. Почти у самого дома набрала номер сына, с трудом сдерживаясь, подробно рассказала о состоянии отца. Настроение хуже некуда. За спиной, воспринимая подавленное состояние хозяйки, сопели притихшие собаки.

2. Дневник, 1968 – сумбур полный!

Фантастика! Невероятная мистификация! Но всё по порядку. Электрический разряд: свечение, куда-то лечу, толчки, тренькающие звуки движущегося трамвая, голоса пассажиров. И вот сижу на деревянной скамейке. Первый взгляд в окно, какого ляда?! Еду вдоль Марсова поля в Питере, напротив Летний сад. Как я здесь оказался?! Почему на мне школьная форма, да и чувствую себя как-то необычно. Тут же осознал, что комплекция и одежда претерпели значительные изменения. Отлично помню, как полез в сарай смотреть электрику, получил разряд и вырубился. Направился к выходу, сейчас мне очень страшно! Нужно побыть одному и разобраться с этой бредовой ситуацией. Дорогу преградила энергичная дама с синей повязкой на рукаве:

– Гражданин, ваш билетик!

Тут я заметил, что вагон оборудован кассами. Такие изделия, рассчитанные на сознательных граждан, появились в конце шестидесятых. Деревянные скамейки и складывающиеся двери, господи, да это же "американка", я отлично помнил эти шикарные составы.

– Билет будем предъявлять? Нет билета, платим штраф тридцать копеек! Как не стыдно юноша!

Проверяющая уставилась на меня. Я был дезориентирован, мысли путались. Тут всё не так, но надо отвязаться от назойливого инспектора. Пошарил по карманам и, надо же, обнаружил кошелёк с мелочью и целым бумажным рублём образца 1961 года. Это меня доконало. Сунул деньги назойливой контролёрше и рванул к выходу. Как раз успел выскочить на углу Лебяжьей канавки и Мойки.

Поплёлся в Летний сад, дико озираясь по сторонам. Тут слава богу всё привычно. Я нашёл скамейку и рухнул на деревянные перекладины. Часы на левой руке показывали девять двадцать. Тут же вспомнил, что часики "Юность" подарили , бабушка с дедом на шестнадцатилетие, а где мой хронометр "Омега Де Виль" из двадцать первого века? Осмотрел сумку, перебрал учебники, тетради и какой-то школьный хлам. Прочёл надпись на обложке тетради: "Для классных и домашних заданий по литературе ученика 10 "А" класса 190 школы". Выходит, я непостижимым образом перенёсся во времена своей школьной юности, сейчас 1968 год!

Самое потрясающее, что меня вернуло в прошлое, сохранив при этом багаж знаний накопленных за всю жизнь вплоть до аварии на подстанции. Я всё помнил: школу, училище, армию, женитьбу, свой рабочий стаж, лихие девяностые, пенсию. Ну и дела! Разве такое может быть? Осмотрелся. По моим воспоминаниям, между старым Ленинградом и Санкт-Петербургом разницы почти никакой: историческая часть сохранена, зато машин гораздо меньше и люди другие, в смысле одеты иначе. Да, ещё флаги красные серпом и молотом. Во дела! Как с этим жить, как вернуться к жене, ребёнку?

Итак, если я в прошлом, то жива мать, бабушка, дед, дядя и тётя, все те, кого неумолимое время унесло в мир иной. Родня, которой я люб и дорог сегодняшним семнадцатилетним пацаном, никак не примет моих объяснений. Значит, в этой эволюции, для всех окружающих я обязан подстраиваться и вести себя ничем не выделяясь. Чушь какая-то! В голове роилась разрозненная информация о четвёртом измерении, временных туннелях и кротовых норах из телепередач канала "Дискавери" с Норманом Фрименом. Вспоминались писатели фантасты, особо Бредбери с его "И грянул гром". И что, мне с того, как это поможет? Из глубины воспалённого мозга выскочило "Делай что должен и будь что будет", кажется Толстой или Аврелий, а это мне зачем?

Я поднялся и побрёл в сторону бывшей, а ныне настоящей школы. Ведь трамвайный маршрут номер два вёз меня именно туда. По пути сидели старушки и что-то обсуждали, я решился. Несмело подошёл и молвил:

– Здравствуйте, простите, пожалуйста, где поблизости ларёк Союзпечати?

Женщины воззрились на меня, но ничего подозрительного не нашли. Перед ними стоял обыкновенный молодой человек в школьной форме с сумкой через плечо. Тут же вспомнил, что очень модная сумка первоначально была белой и я перекрасил её чёрной нитроэмалью. Спустя какое-то время краска стала отслаиваться и белизна предательски выдала мои манипуляции с цветом.

– Молодой человек, ларёк недалеко, на Белинского по нечётной стороне.

– Спасибо, прекрасные дамы.

Дамы удивлённо переглянулись, мог бы не хохмить, но в моём положении это как-то сбивало уровень адреналина. Энергично двинулся в указанном направлении. Спросить прямо, какое сегодня число и месяц я не решился, проще купить газету и прочитать. Улицу Белинского помнил, там располагалась славная пирожковая в подвальчике, а вот где стоял киоск в памяти стёрлось. Я купил "Смену" и "Ленинградскую правду" – хватило пяти копеек. Из газет узнал дату, в которую неведомые силы вернули меня после электрического разряда. Нынче среда 3 апреля 1968 года, а значит отсчёт начался заново. Теперь пора навестить родную школу. Шагом, до двадцать второго дома на Фонтанке, не больше пяти минут. В гардеробе я столкнулся с белобрысым пацаном своего возраста. О, знакомое лицо!

– Петруха, привет, где болтаешься? Тебя Белка отметила отсутствующим, сегодня же подготовительный к экзаменам по русскому, ты что забыл?

Петрухой меня не называли лет тридцать, а раньше кликали пацаны во дворе, потом одноклассники, сослуживцы в армии и сидельцы на зоне. Память услужливо выдала: Белка – классная Бэлла Григорьевна Левина, она же англичанка, в смысле преподаватель английского языка. Школьник напротив – Стасик Егоров. И то неплохо: спустя сорок восемь лет альцгеймер ещё не потревожил. То, что стал относиться к ситуации с юморком, явно защитная реакция. Писать обо всём хочется подробно и много. В подкорке мелькнуло – "биография два". Надо как-то выкручиваться и встраиваться в школьное расписание, а заодно решать свою дальнейшую судьбу.

– Приболел немного. Дома на занятия не хотели пускать. Стасик, – я внутренне напрягся, а вдруг парня зовут иначе, – а чего было на занятиях, кто вёл урок?

Стасик реагировал адекватно, значит пока всё правильно. Ответить не успел, забытой трелью прорезался звонок. Одноклассник рванул на второй этаж, я за ним. Вбегаем в класс, ребята на своих местах, мне машет рукой Димка Сайко. Тёзку тут же вспомнил – мой школьный приятель по кличке Пыжик. Плюхаюсь рядышком, запамятовал, с кем я сидел за одной партой, должно быть с этим очкариком. Сердце молотит! Страшно от новых ощущений а, главное – отсутствия алгоритма поступков, то есть запрограммированных навыков поведения в подобной ситуации.

Вошёл преподаватель, все встали. Забыть такую личность я не мог, уж больно напоминал диктора Левитана, причём не голосом, а характерной внешностью: круглые очки, мясистые губы, чёрные волосы, зачёсанные назад, обязательный галстук и белая рубашка. Ярко высветилось в голове – Юрий Соломонович Забинков! Я смотрел на него во все глаза, а как же: преподаватель русского и литературы, эрудированная и грамотная личность из прежней жизни. В данный момент он мне ближе и понятней нежели пёстрая кучка одноклассников. Петрушевский из будущего в биологической оболочке семнадцатилетнего подростка прошлого, с интересом уставился на учителя. Во, как высказался! Волнение отошло на второй план, сейчас мне стало увлекательно, что дальше? Наставник словно угадал мои мысли:

– А, Петрушевский появился! Уже всё знаете, молодой человек? На первый урок можно и не ходить? Отлично, вот и проверим вашу подготовку по теме занятий. Милости прошу к доске, не стесняйтесь...

Так увлёкся, что хочу сказать несколько слов для тех, кто когда-нибудь прочитает эти записки. Мне дана возможность, какими-то высшими силами, прожить жизнь заново. Хорошо хоть не с младенческой соски, а молодым человеком образца 1968 года. До того как подняться в квартиру, где я жил под присмотром и опекой бабушки с дедом (о той незабываемой встрече позже), забежал в канцелярский магазин, где купил общую тетрадь за сорок четыре копейки и новомодную шариковую ручку. После автобиографии, судьба выдала шанс зафиксировать ещё одну. Теперь в хронологическом порядке записываю основные вехи этой "новой" прошлой жизни. Пусть первая эмоциональная, но взвешенная и подробная запись будет вместо предисловия. Я помню своё прошлое, я знаю цепочку последующих событий, но мне не дано знать, как получится существовать в этом мире. Оттого спешу всё подробно выкладывать на бумаге, где же ты, любимый ноутбук Lenovo? Как мне тебя не хватает! Теперь настольный компьютер из будущего заменяет зелёная общая тетрадь – "дорогой дневник".

Итак, урок литературы. Меня вызывает к доске преподаватель:

– Милости прошу к доске, не стесняйтесь, берите мел, записываем тему урока. Смелей Петрушевский, смелей. Все открыли тетради и пишут "Омут светского общества", план. Далее, "Светское общество в романе "Евгений Онегин". А, что смешного?

Я услышал ропот за спиной и стал перечитывать свои каракули – "Омут советского общества"! Повернулся к аудитории, милые подзабытые лица одноклассников ожили, девчонки хихикали, парни зашептались. Забинков попытался погасить интерес аудитории:

– Ребята, успокоились. Петрушевский, исправляйте текст и будьте внимательны. Кстати, как называется подобный ляп?

Я напряг память и выдал:

– Это незначительная описка входит в термин парапраксис, а в устной речи – оговорка по Фрейду..., – я оборвал себя, увидев, как удивление преподавателя сменяется интересом и закончил, – где-то так, друзья мои!

– Интересно, читали Фрейда? И что же это означает, уважаемый Дмитрий?

– Незначительное и бессмысленное ошибочное действие, как плод реализации бессознательных желаний. Является компромиссным образованием, создаваемым соответствующим сознательным намерением и частичным одновременным осуществлением бессознательного желания.

У Юрия Соломоновича вытянулось лицо, а в классе воцарилась полная тишина. Челюсти конечно "не отвалились", но подобного никто не ожидал. Краем глаза отметил, прелестное личико Вероники Лазовской с вопросительной миной, каменное выражение Юры Сноба (вот такая фамилия, причём соответствующая внутреннему содержанию) и недоуменные физиономии остальных. На хрена я так? Встрепенулся и автоматически выдал то, что хорошо знал и помнил:
 
– В романе "Евгений Онегин" важнейшую роль играет русское дворянство и столичное светское общество. Здесь читатель встречает множество эпизодов и подробностей из жизни высшего общества. Пушкин описывает балы и званые ужины, столичные театры, одежду, манеры и привычки знатных жителей Москвы и Петербурга. Автор довольно иронично и шутливо говорит о высшем обществе и дворянах в целом. Он тонко высмеивает глупость и пустоту скучающих аристократов. Например: "...Однообразная семья, все жадной скуки сыновья..."

Преподаватель расцвёл:

– Молодец! Садитесь, Петрушевский, потом с вами побеседуем. А к доске пойдёт...

Я уже не слушал Соломоныча, делая вид, что записываю за учителем, мысленно полемизировал с собой. На хрена выдрючиваться? Зачем, если по современному, понты кидать? Моё дело маленькое: сидеть тихо, как мышь и впитывать, анализировать, подстраиваться под окружающую среду. В памяти многое стёрлось, нужно восстанавливать заново, что там будет впереди? Из задумчивости выдернул школьный звонок.

3. ОЛИБ - начало

Витя Соболев родился в Ленинграде за год до окончания войны. Отец мальчика, герой Советского Союза, капитан Соболев, побывал в родном городе, получив кратковременный отпуск по ранению. Мама Виктора всю блокаду провела в осаждённом городе, выжить удалось благодаря работе в Смольном, куда попала с третьего курса исторического факультета ЛГУ. Счастливую неделю Нина провела с мужем, никак не предполагая, что больше не увидит своего отважного капитана. После победы, офицер продолжил службу в одном из районов разрушенного Берлина в должности коменданта, а в конце июля был смертельно ранен недобитками из гитлерюгенда. Нина Георгиевна Соболева, как сотни тысяч вдов, воспитывала мальчика одна. Она продолжила учёбу в университете и участвовала в восстановлении хозяйства. После защиты диплома работала преподавателем на истфаке родной альма-матер.

Витя Соболев со школы тяготел к точным наукам. Мать представить не могла, чтобы ребёнок по физике и математике приносил оценки ниже пятёрки. Сдав экзамены на год раньше, талантливый юноша легко поступил в Ленинградский государственный университет на физический факультет. Молодой учёный выпустился с красным дипломом, а далее перспективный физик устроился работать в научно–исследовательский физический института (НИФИ), что неподалёку от ЛГУ в соседнем здании. Виктор Сергеевич Соболев к двадцати двум годам, успешно защитился, а 1966 году, имея степень кандидата физико-математических наук, перешёл в оптическую лабораторию Физтеха профессора Гросса.

Ближе к осени, Соболева вызвали в кабинет директора института. Сперва он решил, что его приглашают на совещание начальников лабораторий, ведь занимал уже должность старшего научного сотрудника. Но оказалось иначе. Его представили мужчине за пятьдесят. Пристальный, изучающий взгляд, военная выправка, выдавали в нём представителя силовых структур. Запомнилось крепкое рукопожатие и располагающий голос.

– Здравствуйте, Виктор Сергеевич. Полковник КГБ Николай Трофимович Серебряков, вот мои документы, – он показал Соболеву удостоверение в виде маленькой книжки, – хотел с вами побеседовать по профилю работы.

– Здравствуйте, – растерялся Виктор, – чем обязан?

– Разговор у нас непростой и долгий, – Серебряков бросил взгляд на директора института академика Константинова, – вы не возражаете, Борис Павлович?

Заслуженный профессор легко поднялся:

– Конечно, конечно, Николай Трофимович. У меня лекция в Политехе, как раз собирался идти. Когда закончите, секретарь закроет кабинет. Всего хорошего.

Разговор молодого учёного и ветерана КГБ, вышел действительно непростым, но крайне интригующим. Суть сводилась к предложению перейти под крыло могущественной службы в одно из подразделений по особому профилю работы в области исследований перемещения в пространстве и связанных с этим вопросов.

– Работа очень интересная и перспективная в закрытой "особой лаборатории изучения будущего" или сокращённо ОЛИБ. Кое-какие разработки имеются. Но знакомить вас пока не стану. Подумайте, вы пока холостой, живёте с мамой блокадницей. Если дадите согласие, тогда разберём другие подробности. Я не силён в этой малоизученной и непонятной области науки будущего. Лишь курирую этот проект, как у нас говорят "на земле" и тут есть неожиданные результаты. А над поставленными задачами работают специалисты вашего профиля и смежных областей. Исследования основаны на теории относительности Эйнштейна, релятивистских эффектах, попутно затрагивая также квантовую механику и теорию суперструн. Вам понятно о чём идёт речь?

– Конечно, Николай Трофимович, – Серебряков отметил, что озвучивание подобных формулировок как-то не очень вяжется для дилетанта, – мне надо подумать.

– Подумайте, но только про себя, без советчиков. Всё, что вы услышали остаётся между нами. Вот мой телефон, звоните.

Соболев позвонил Николаю Трофимовичу на следующий день и подтвердил своё согласие на перевод в новую лабораторию. В адресе ждало долгое собеседование, он заполнял подробную анкету, далее, уже в кадрах, оформление допуска и подписка о неразглашении. Наконец, путь в ОЛИБ, знакомство с руководителем отдела и сотрудниками. До сих пор, Соболев, не чувствовал ничего особенного – типичная рутина при устройстве на работу. Заведующий лабораторией относительно молод, не больше сорока. Внешностью напоминал молодого Косыгина, одет с иголочки, речь гладкая и предельно конкретная, что очень понравилось Виктору. Представился, как Генрих Иванович Доос. После прежних возрастных учёных руководящего звена, с плохой дикцией, зацикленных на поставленных задачах, небрежно одетых, неоднократно битых режимом, Доос больше смахивал на актёра, прекрасно вжившегося в роль передового учёного. В связи с чем, Соболев вспомнил прекрасный фильм "Девять дней одного года".

В помещении ОЛИБ бросались в глаза шкафы новейшей ЭВМ "Минск-32", с таким образцом Виктор пока не сталкивался. Осциллографы, различные измерительные приборы, оптический квантовый генератор, смонтированный в отдельной комнате, были Соболеву знакомы. Похоже, лазер, был особой гордостью, заведующего лаборатории, поскольку Доос задержался рядом с устройством:

– Здесь использованы последние разработки Жореса Ивановича Алфёрова в области теории полупроводниковых гетероструктур. Теперь пройдёмте в мой кабинет и побеседуем.

В кабинете висела школьная доска, исписанная формулами, по стенам, развешаны схемы, отдельно плакат с портретами членов Политбюро, на столе три телефона: внутренний, городской и "конторский". Занавешенное шторой окно, скрывало виды извне.

– Виктор Сергеевич, я вкратце опишу направление наших работ. Ничему не удивляйтесь, быстро привыкните. Итак: мы изучаем пространство-время с замкнутыми непространственноподобными кривыми, по сути теорией машины времени. У нас уже есть интересные наработки, с которыми вы познакомитесь в самое ближайшее время. Кроме того, мы тесно сотрудничаем с особым аналитическим отделом, приписанным к главному управлению КГБ СССР. Наша деятельность и полученная информация, как вы понимаете, носит закрытый характер. Общие вопросы задавайте сейчас.

Они обсудили специфические темы по профилю исследований, время работы, систему связи, размер оклада и премии, наконец, график отпусков. Всё как обычно при трудоустройстве, но таинственность и волнение перед грядущими испытаниями держали Соболева в тонусе. В голове крутился главный вопрос – машина времени?! Как учёный физик, Соболев допускал гипотетически создание подобного устройства, знал работы Курта Гёделя, нашедшего решение для составленных Эйнштейном уравнений гравитационного поля, описывающих вращающуюся Вселенную. Чётко помнил главный вывод Гёделя, что теория относительности не исключает перемещения во времени. Но как, в условиях закрытой лаборатории, воплотить в реальность мечты человечества о путешествиях в пространстве – пока загадка для учёных всего мира?

Для Соболева наступила новая творческая пора. Как и обещал, при знакомстве Николай Трофимович Серебряков, работа оказалась "очень интересная и перспективная". Виктор с головой ушёл в исследования и решение отдельных задач. Спустя пару месяцев, Доос выделил умного, усердного и подающего большие надежды кандидата физико-математических наук. Не забывал о нём и Серебряков. Куратор присматривался к протеже. Со временем выяснилось, что Николаю Трофимовичу пятьдесят пять, а до того, как организовать и возглавить ОЛИБ, работал во внешней разведке. Спустя год, Серебряков предложил Виктору Сергеевичу получить специальные навыки на курсах КГБ, в так называемой "школе №401", готовившей сотрудников наружного наблюдения. По мимо общих дисциплин, Соболев занимался по специальной индивидуальной программе. К лету 1968 года лейтенант запаса, поучил следующую звёздочку, корочки сотрудника и допуск к служебным документам .

Поскольку учёба на курсах занимала всё рабочее время, Соболев навещал ОЛИБ не часто, но по мере возможности принимал деятельное участие в исследованиях. Круг работ расширился, как и область знаний, появившихся после визита в Москву. А состоялась памятная поездка почти сразу после окончания курсов, Соколов тогда вместе с начальником ОЛИБ был вызван на Лубянку, где высокий чин долго беседовал с новым сотрудником. Затем генерал извлёк из сейфа увесистую красную папку под грифом "Совершенно секретно, экз. 1" и передал старшему лейтенанту:
 
– Виктор Сергеевич, присаживайтесь в кресло, почитайте документы, а потом зададите вопросы. Мы вас отвлекать не станем, попьём чайку в соседнем помещении. Я, думаю, для знакомства с темой, полчаса хватит.

Начальство вышло, оставив Соболева одного в генеральских покоях. Обстановка кабинета располагала: отсутствие казёнщины, зелень, обитая кожей мебель,тихо, уютно, серьёзно и ответственно. Соболев достал документы. То что он увидел в сухих строчках рапортов и служебных записок, повергло в шок!

4. Наши дни – звонок

Жёлтая листва, да иней на траве сигнализировали о близящихся холодах. Светлана Петровна загружала себя работой, чтобы отвлечься от печальных мыслей о Дмитрии Сергеевиче. Теперь она, в довершение к обычным домашним хлопотам, исполняла мужьины обязанности: уборка территории, поездки за продуктами в город, какой-то мелкий ремонт. Постоянно носила с собой телефон, ждала новостей. Каждый визит в больницу отзывался болью в сердце. Картина одна и та же: неподвижное тело, бледное лицо, звуковые сигналы сердечных сокращений на экране монитора, вечная капельница, неискоренимый запах больницы и постоянное чувство тревоги.

Почти три месяца заведующий хирургическим отделением, как бы в оправдание рассказывал, что подобные аномалии – уникальная защитная реакция, но при этом сложнейшее расстройство важных функций организма. Рано или поздно больные выходят из коматозного состояния, восстанавливаются и живут как нормальные люди, но сроки, никто определить не может. Пока остаётся терпеть и ждать! Петрушевская согласно кивала и каждый раз уезжая, надеялась что ещё немного и любимый очнётся.
Звонок застал её, когда Светлана Петровна подрезала длиннющие ветки рябины, оттянутые почти до земли гроздьями кроваво-красных ягод. Она сразу узнала голос Крайзера:

– Светлана Петровна, ваш муж вышел из комы, поздравляю. Когда сможете приехать?

– Господи! Как он, что говорит, двигается?

– Нет, нет. Только в сознание пришёл и пока лежит в реанимации. Встанет не сразу. После атонической комы требуется время и специальный комплекс восстановительной терапии: массаж, лечебная физкультура и другие процедуры. Приезжайте, я вам всё расскажу, а главное не падайте духом, самое страшное позади!

То ли лукавил Крайзер, то ли не предполагал: Петрушевский потерял память. Это выяснилось поле того, как улеглась первая радость от самого факта выхода из вегетативного состояния. Светлана Петровна сидела у кровати мужа и ловила его взгляд, вялые движения, отдельные звуки. Спустя неделю Дмитрий Сергеевич заговорил. Его речь была осмысленной и адекватной, но больной ничего не помнил – классический пример ретроградной амнезии.

В конце октября Петрушевского выписали. В машине ликовали и радостно лаяли собаки, счастье какое – хозяин вернулся! Не так радостно было Светлане Петровне. Перед отъездом она долго разговаривала с Крайзером. Илья Давидович подробно разъяснил, как должна вести себя супруга больного. Упор делался на спокойные беседы с мужем и подробные, обстоятельные рассказы о прежней жизни. Доктор посетовал на ограниченные возможности больницы и рекомендовал пройти обследование в специальном стационаре при Институте мозга человека им. Бехтеревой Российской академии наук.

– Поймите меня правильно, Светлана Петровна, там высококлассные специалисты, оборудование. Мы со своими возможностями даже МРТ не можем провести. Там же новейшее оборудование, методики, гипноз. Надо воздействовать на поражённые участки мозга. Есть мнение, что кома – это защитная реакция организма, когда мозг не хочет помнить негативную информацию, когда ему хочется отдохнуть. Именно поэтому большинство больных, переживших кому и восстановившихся в сознании, не помнят этот период. В институте мозга исследуют эти проблемы и, насколько я знаю, в отдельных случаях блестяще решают.

Светлана Петровна, рассчиталась за услуги больницы, получила на руки историю болезни и в расстроенных чувствах, но с надеждой везла благоверного домой. Глядя на дорогу, боковым зрением наблюдала интерес Петрушевского к видам за окном, его наморщенный лоб и попытки вспомнить что-то.

– Ничего не помню, Света. Ты извини, но тебя тоже не знаю, собак не знаю. Может на даче как-то разберусь? Прости.

Дмитрий Сергеевич, словно ничего и не произошло, встроился в неспешный дачный распорядок. Работу на участке и по дому выполнял исправно, руки всё помнили, оттого особых навыков не понадобилось. Вот только за руль Светлана Петровна его больше не пускала, ноги, после реабилитации, пока слушались плохо. Ещё появилась фобия: в хозблок ни за какие коврижки! Петрушевский просил жену вынести что-то из инструмента, если такая необходимость возникала. Посиделки за обеденным столом обычно сводились к воспоминаниям Светланы Петровны:

– Дима, а как покупали участок не помнишь? – Она взглянула на мужа, отрицательно покачавшего головой. – Извини, тогда слушай. Мы копили деньги с конца девяностых, ты всё машину новую порывался купить, но я настояла на даче. Ты связался с риэлтором по объявлению. Потом мы ездили по области и смотрели варианты. Первый в Светогорске у самой границы с Финляндией, до Иматры двенадцать километров. От Питера почти двести километров. Шикарный дом, на втором этаже тренажерный зал, до Вуоксы рукой подать. Но стоял обособлено, поблизости хибары местных жителей, какая-то тяжёлая атмосфера от целлюлозно-бумажного комбината, в общем, не понравилось. Двинулись назад к Выборгу. Второй просмотр: чудесный бревенчатый домина, растянутый метров на тридцать вдоль речушки. Очень понравилось и нам и собакам, но не вписались в бюджет, цена слишком высокая. Следующий дом – просто чудо: на взгорке, у самой дороги, спуск к реке со своим причалом, гараж, горячая вода и куча всего. Не дотянули по стоимости пяти тысяч баксов, правда деньги можно было занять. Но это не главное – хозяйка умерла в спальне, как нам там жить? Поехали искать дальше...

Петрушевская внезапно остановилась:

– Дима! Вспомнила, ты ведь мемуары писал, А я всё подтрунивала. Ты года два стучал по клавишам, чуть ли не каждый день колдовал у ноутбука! Посмотри, вот тебе и руководство по прежней жизни, – она впервые улыбнулась. – Ищи давай, чего я буду распинаться, когда сам изложил биографию для потомков.

Петрушевский оживился, надо же – автобиография! Поднялся на второй этаж в свою спальню, которую по-братски делил с кобелём породы кане-корсо по кличке Бублик. Первый этаж оккупировали особы женского пола: две кошки и собака во главе с хозяйкой. Поднял крышку ноута и стал рыться в папках на рабочем столе. Ага, кажется оно: роман "Хроники пожилого человека". Ну и название, зато понятно. Автор углубился в чтение собственного объёмного текста длиною в жизнь. Оторвал крик жены с первого этажа:

– Ну, что нашёл?

– Нашёл, читаю иди сюда.

На лестнице раздались тяжёлые шаги супруги, за ней в комнату прошмыгнула беспородная любимица Дуська. Дамы заполнили собой помещение, Бублик недовольно заворчал, кому понравится вторжение посторонних на его территорию.

– Ого, да у тебя тут целый роман, писатель ты мой доморощенный. Дашь почитать?

Дмитрий Сергеевич не знал, а точнее стёрлось в памяти, как ещё до печального события, жена подкалывала и подтрунивала над неожиданно открывшейся у мужа тягой к мемуаристике.

Одолеть с наскока весь текст, естественно, не успел и отложил знакомство с прошлой жизнью на следующий день. События, описанные в романе его захватили, читалось легко и интересно. Мысленно он благодарил себя за такую неожиданную возможность восстановить если не всю, то большую часть довольно насыщенной событиями непростой биографии. В голове постоянно крутилось: надо же, и это всё со мной?! Но никаких ассоциаций и даже слабых намёков на воспоминания не возникало.

5. Дневник, 1968 – встреча

В тот памятный день, еле дотянул до конца занятий. Одноклассники косились на меня и не приставали с расспросами. Видно, я действительно выглядел несколько странновато. По памяти восстановил маршрут к дому до Нейшлотского переулка, прошёлся до трамвайной остановки. Естественно, оплатил проезд, а пока ехал, в дёргающемся на стыках рельсов общественном транспорте, чуть не свернул шею, озираясь и оглядываясь на полувековой давности любимый город. Историческая часть почти не изменилась: с Кировского моста те же потрясающие виды на Неву, Эрмитаж, Петропаловку, уже отстроенную первую очередь гостиницы Ленинград, телебашню. Нахлынули воспоминания, я не заметил как доехал до проспекта Карла Маркса. Тут оговорюсь и отмечу, что названия буду вписывать советской эпохи, а то запутаюсь начисто. О канцелярском магазине уже писал, вот он передо мной – бесценный дневник зелёного цвета для "ретро воспоминаний".

Дедушки дома не было, ушёл в садик Карла Маркса играть в шахматы с такими же ветеранами как и сам. Дед у меня боевой: и в Гражданскую шашкой помахал на стороне красных, и прошёл Финскую компанию без обморожений, сумел выжить в Великой отечественной. Я очень любил пацаном залезать в платяной шкаф и доставать тяжёлый от медалей и орденов капитанский китель. А когда дед одевал его на 9 мая, было чем гордится перед сверстниками. Мама в экспедиции на съёмках: она у меня актриса, правда, второго плана. Папа, как иногда бывает, потерялся в этой жизни. Видел его один раз после попытки восстановить семью. Хоть я и маленький был, но запомнил пьяного мужика и громкие разборки. Всё, эта тема закрыта, лишь добавлю, что в будущей жизни никогда не бросал семью, как бы там тяжело не складывались отношения.

А встретила меня бабушка и накормила "обновлённого" внука вкусным обедом. Я с затаённым страхом и трепетным чувством всматривался в родные черты и слушал её голос. Это было так необычно, заново восстанавливать привычки прошлого. Я смотрел на бабушку, на седые волосы, собранные в пучок, испачканный фартук, уверенные движения и знал, она уйдёт в 1988 году от инсульта, ещё раньше умрёт дедушка – инфаркт, а мама дождётся внука, но сгорит от рака в семьдесят седьмом. Как с такими знаниями жить в этой реальности?

– Не забыл? Тебе завтра на тренировку! Сам просил напомнить.

Ну конечно, ведь я уже два года занимаюсь боксом в "Динамо". На тренировки ездил три раза в неделю, но тренер сдвинул занятия из-за удвоенной нагрузки на помещение. Дело в том, что на спортивной базе общества "Труд", зал залило водой и там делали ремонт. Вот борцы временно перебрались на нашу площадку, оттого сдвинули и уплотнили занятия. Самбисты теперь тренируются перед нами. Этот эпизод я отлично помнил. На следующий день, после школы, я заскочил домой, переложил в сумку спортивные причиндалы и поехал в ДК имени Кирова. В раздевалке перемешались поклонники самбо и наши ребята из секции бокса. На входе я столкнулся с парнем моего возраста, русым, подтянутым, не сказать крепышом. И обалдел – мимо меня, обдав запахом пота, проскользнул Путин!

– Подожди, парень, тебя не Володей звать? – Первое, что вырвалось у меня.

– Да, Володя, а мы знакомы?

– Путин?

– Путин. Вы что-то хотели?

Вежливый. Пришлось выкручиваться и сочинять на ходу:

– Да на тренировках пересекались, я три года назад в самбо к Рахлину поступал. Потом ты пришёл, не помнишь.

– Нет, не помню. Хотели спросить о чём-то?

Конечно будущий президент не мог меня знать и видеть. В двадцать первом веке многие читали биографию Путина. Я не исключение и, естественно, знал его пристрастие к самбо, а позже к дзюдо. Экспромт получился удачным, даже фамилию его первого тренера вспомнил. Как пройти мимо и упустить возможность пообщаться с будущим лидером нации? Парадокс заключался в том, что я знал будущее, он – нет! Мы познакомились, немного поболтали, я дал свой телефон, он свой и я рванул в спортзал – время поджимало. Все мысли крутились вокруг встречи, руки может и помнили прежние тренировки, но голова нет. В итоге мне накидали чувствительных "плюшек", тут моя реакция подвела и была явно не семнадцатилетнего юноши. "Обидно, понимашь" и подумал, может завязать со спортом, есть гораздо более ценные навыки для выживания – опыт и знания.

Вечером после ужина смотрел чёрно-белые новости. Я помнил этот фанерованный ящик "Авангард", гордо именуемый телевизионным приёмником. Его приобрёл дед с завода Козицкого по ветеранской квоте. Мне тогда исполнилось пять лет. Смотреть приходили соседи по лестничной площадке. Народ был ещё нищий, но сплочённый и дружный после войны. Мою кровать завешивали одеялом и я засыпал под звуки неведомой телевизионной жизни. Глядя на архаику пятидесятых вспоминал светодиодный экран LG с размером экрана 124 сантиметра по диагонали, оставленный в будущем на втором этаже загородного дома. Я не раз видел в отличном цвете и высоком качестве разрешения лицо человека, с которым столкнулся сегодня перед тренировкой. К следующему разу, надо придумать способ познакомиться поближе или как там у них, разведчиков, войти в доверие с объектом. Дорогой дневник и потомки, уверенно заявляю, что впечатления от новой жизни самые тёплые: люди хорошие, свои, советские, еда вкусная, родные во мне души не чают, окружающая жизнь привычная, быт забавный. Почти весело, кабы не так грустно!

6. ОЛИБ – шок

Соболев листал дело и глазам своим не верил. По систематизированным данным, спущенным из МВД, в ряде мест на территории СССР бесследно исчезают люди. При этом обстоятельства сводятся к одному фактору – никаких следов и свидетелей. Установленные законом сроки, для поиска без вести пропавших, ничего не дают. В редких случаях пропавшие неожиданно появляются и никогда не могут объяснить обстоятельств в которые попали – память начисто стёрта. Возвращенцы, как правило, ведут прежний образ жизни и не выделяются поведением на работе и в быту. В отдельной папке, Соболев обнаружил личные дела на двух граждан, своими поступками и разговорами, обративших внимание сотрудников милиции. В данных случаях это были сигналы от бдительных граждан. А третий гражданин сам явился в дежурную часть и потребовал встречи с представителем власти или сотрудником КГБ (протокол допроса свидетеля прилагался). Во всех эпизодах эти подозрительные личности были допрошены. После чего дела переданы в местные подразделения КГБ, а оттуда уже в Москву, где была проведена историческая, криминалистическая, психиатрическая, техническая экспертиза на подтверждение уникальных фактов изложенных путешественниками во времени. 

"Протокол допроса свидетеля Дробязко.

Место допроса: пос. Вижай
Допрос начат 6 февраля 1965 г., закончен 6 февраля 1965 г.
Я, Начальник поселкового отделения милиции капитан Чудинов
Допросил в качестве свидетеля:
1.Фамилия, имя и отчество: Дробязко Василий Андреевич
2.Год рождения: 1943
3.Место рождения: Курганская область Каргапольский район с. Каргаполье
4.Адрес: г. Ивдель, Свердловская обл.
5.Партийность: чл.КПСС
6.Национальность: русский.
7. Гражданство (подданство): СССР.
8. Паспорт или другие документы: паспорт при себе не имею
9. Образование: Высшее
10. Место работы, должность (профессия): Пенсионер, заслуженный учитель РФ
11. Судимость: не судим.
Об уголовной ответственности… предупрежден.
Подпись: Дробязко

Свидетель показал:
Ответственно заявляю, что прибыл из 2011 года при следующих обстоятельствах. Я находился в своей квартире по месту регистрации г. Ивдель, ул Правды, д. 8, это было 19 августа 2011 г. На улице началась гроза, я прошёл на балкон, чтобы закрыть дверь от дождя, в это момент ударила молния, я потерял сознание и очнулся в посёлке Вижай, в школе, где я преподавал физику. Спустя время, после того как пришёл в себя, выяснилось, что я очнулся в 1965 году, а мой физический возраст 22 года. Что произошло со мной и каким образом объяснить не могу. Я вспомнил, где находится районное отделение милиции, куда и обратился. В доказательство того, что я не сумасшедший, готов представить подробную аргументированную информацию с полным разъяснениями и подробностями, как я её знаю и понимаю, о эпохе будущего до 2011 года из которой попал назад во времени.
Записано собственноручно: Дробязко
Допросил подпись: Чудинов".

Далее идут многочисленные протоколы с подробным перечислением дат, исторических событий, политическом строе страны, техническим прогрессом, финансовой системой и множеством других фактов, подробностей и особенностей. Аналитические записки и выводы, справки о Дробязко, анализы, заключения психиатров. Во втором и третьем досье описывались подобные исключительные явления. Все исследуемые проходят под условным наименованием "туристы".

У Соболева голова шла кругом, ирреальность была такова, что когда в кабинет вернулся генерал с Серебряковым, старший лейтенант решил, что его проверяют на какой-то странный тест, а то и вовсе разыгрывают.

– Ну, что Виктор Сергеевич, ошарашены? Решили, подшучиваем над вами? Давайте свои вопросы, для того вы здесь. Итак?

– Товарищ генерал, если честно, то делаю над собой усилие, чтобы поверить документам. Всё прочитать не успел, но главное понял. Тематика ОЛИБа косвенно связана с фактами, изложенными в досье, но я не понимаю, как я могу использовать этих "туристов" в теме лаборатории?

– Сейчас поясню. У нас в столице, как вы догадываетесь, имеется специальный отдел по исследованию путешественников во времени, он также изучает непонятные пропажи граждан и их возвращение в отдельных случаях. Добавлю, что эти случаи всесторонне проверены и почти исключают бытовые преступления с исчезновениями условных трупов под водой, в земле или огне. Налицо загадочные, ничем не объяснимые аномалии, которые отдельные учёные связывают с внеземными цивилизациями или попросту инопланетянами. Так вот, мы планируем объединить разработки ОЛИБ с фактическим материалом собранным до настоящего времени столичным филиалом. Добавлю, что "второй турист" из будущего физик-ядерщик и в теоретическом плане будет вам весьма полезен. Но об этом позже. Что мы хотим от вас, Виктор Сергеевич? Есть мнение, что в далёком или не очень будущем, ваши коллеги, создали машину времени и запускают "туристов" в нашу реальность. Кстати, вы знаете, как в будущем называются такие засланные люди? "Попаданцы", от глагола попадать. Так вот, нам нужен специалист который совмещал бы навыки передового учёного и опытного оперативника для работы "на земле". Ваша функция курировать работу с "попаданцами" или "туристами", называйте как вам удобно. Мы не исключаем, что гости из будущего при нашей жизни ещё объявятся и не раз. В особенности темы введёт полковник Серебряков, приказываю обоим всесторонне продумать новые направления, составить план и свои соображения представить на утверждение.

Генерал повернулся к Серебрякову и обронил в его сторону:

– Николай Трофимович, думаю, недели вам хватит? – И уже обращаясь к Соболеву. – Вижу вопросов море. Главное я сказал, остальное к полковнику. Ваш начальник знает даже больше чем я. Всё расскажет и пояснит. Будем считать, что вопросы на данный момент отложены. Жду вас обоих через неделю.

Генерал поднялся, офицеры встали. Загадочный хозяин кабинета, о котором Соболев так ничего и не узнал, попрощался с подчинёнными за руку.

7. Наши дни – мемуары Петрушевского

С этого дня у него включились какие-то особые механизмы то ли долговременной, то ли генетической памяти и Петрушевский стал видеть какие-то фрагменты из автобиографии. Первый сон перенёс хозяина в шумный цех к огромному токарному станку, на котором Петрушевский ловко устанавливал заготовку в патрон, отлаженным движением фиксировал её ключом, поджимал задней бабкой, запускал двигатель, поворачивал рукоятки управления, крутил ручку подачи суппорта и подводил резец к будущей фасонной детали. И ведь названия знакомы. Тут же возник долговязый парень в очках.

– Юрка, ты что ли?

– Привет Петруха, давно не виделись. Пиво пойдёшь пить?

Петрушевский проснулся и первое, что пронеслось в голове: realistic dream! Батюшки, а это откуда взялось? Тут Петрушевский осознал, что в памяти стали возникать пока ещё малюсенькие неосознанные до конца воспоминания прошлого – магический реализм. К английскому языку подвела знаменитая фраза Гамлета, прочитанная вчера в эпиграфе к собственным воспоминаниям:

There are more things in heaven and earth, Horatio,
Than are dreamt of in your philosophy.

Петрушевский кинулся вниз, растолкал жену к великому неудовольствию Дуськи:

– Света! Я начал вспоминать, во сне! Что-то про работу на токарном станке, какой-то парень знакомый, Юрка. На английском заговорил, вернее подумал.

– Ну, да. Ещё до армии, ты учился на токаря. Сам мне рассказывал, я могла и не знать, ведь мы познакомились в семьдесят втором году. А по-английски часто болтал из-за своей рок-музыки, мне объяснял что практикуешься. У нас такая игра была: ты по-английски чего-нибудь вопрошал, а я отвечала на немецком. А Юра, наверно тот самый, который погиб? Слушай, твой лечащий врач предлагал обследоваться в Питере в институте мозга. Может съездим? Не смотри на меня так, я без всяких шуток!

Петрушевский потёр глаза: одолеть весь текст удалось с третьей попытки. Теперь он знал свою непростую биографию от самого себя. Объёмный текст можно было публиковать отдельной книгой. Но мемуары спровоцировали пёструю ленту сновидений, косвенно связанных с прочитанным. Отсюда шли вопросы к самому себе и главный: какого ляда он провалялся в больнице три месяца в коматозном состоянии? Куда делась память? Как жить дальше? Повлиять на прошлое он не мог, но формировать будущее пока по силам. Те сны, что оставались в памяти, по пробуждению, записывал в папке на рабочем столе ноутбука. Света настояла на обследовании, после чего Дмитрий Сергеевич нашёл в Интернете адрес и связался с Институтом мозга человека им. Бехтеревой РАН. Он отослал по электронной почте эпикриз и записался на приём нейрохирургу. Увесистый прейскурант на платные услуги Петрушевскому не понравился:

– Света, на кой нам тратить деньги, первичный осмотр три тысячи, оно нам надо? Голова сейчас в порядке, не болит, подумаешь амнезия, зато почти полная автобиография имеется. Ну обследуют, а дальше что?

– Дима, ты врач? Помнишь, что Илья Давидович говорил: обследоваться обязательно. Ничего, съездим, поговоришь с врачами, а там посмотрим. Откуда мы знаем, что с твоей головой завтра будет? Мозги принадлежат тебе, а ты – мне!

Последний аргумент стал решающим. Дорога от Ландышевки до улицы академика Павлова в Санкт-Петербурге заняла два часа. После осмотра, Петрушевского послали на обследование в лабораторию нейрореабилитации. Заведующая лабораторией, врач-невролог высшей квалификационной категории, доктор медицинских наук, долго читала карту больного, расспрашивала Петрушевского о сновидениях, снимала электроэнцефалограмму, выписала направление на МРТ, одним словом, нудная и тревожная медицинская рутина. Дмитрий Сергеевич злился, поскольку не видел никаких перспектив в умных и непонятных разговорах о выявлении общих закономерностей и особенностей нарушения структурно-функциональных связей ЦНС, энергетического обмена и нейродегенерации. Особенно донимала обязательная процедура утекания денег из скудного домашнего бюджета.

Всё изменилось, когда он приехал в институт на следующий этап обследований. Помимо заведующей лабораторией Лидии Николаевны, в кабинете его ждал пожилой мужчина по возрасту сходному или даже старше Петрушевского. В его взгляде Дмитрий Сергеевич прочитал такой неподдельное внимание, что немного оторопел, возникало впечатление, что их давно и надёжно связывали общие интересы:

– Здравствуйте, здравствуйте, уважаемый Дмитрий Сергеевич! Меня зовут Виктор Сергеевич Соболев. Я представляю исследовательский центр, который занимается подобными больными и феноменами потери памяти. Рассказывайте, что за беда с вами приключилась? Мне Лидия Николаевна поведала в общих чертах, но хотелось бы услышать от вас.

– Здравствуйте, а мы знакомы?

– Ну как вам сказать, мир тесен! Может когда-нибудь и пересекались. А вы, стало быть, ничего не помните?

Петрушевский заново, в очередной раз, начал подробно излагать цепочку событий привёдших его на больничную койку, странных сновидениях после выписки, возвращению памяти, спровоцированной автобиографией, зафиксированной на жёстком диске ноутбука. Соболев наклонил голову и внимательно слушал, во взгляде сквозила доброжелательность, порой вспыхивали искорки каких-то своих внутренних переживаний. Петрушевский это чувствовал, мелькнуло состояние дежавю, словно они давно знакомы с этим красивым человеком, ассоциировавшимся больше с учёным нежели с психотерапевтом.

– Меня очень заинтересовала ваша история, уважаемый Дмитрий Сергеевич. Я хочу предложить вам продолжить обследование у наших специалистов, такой неординарный случай требует особого подхода. Наш центр находится в другом месте, но главное – весь комплекс услуг для вас бесплатный. Если хотите посоветоваться с женой, то пожалуйста, с мой стороны никакого принуждения. Я думаю, Лидия Николаевна не возражает, – Соболев бросил взгляд на заведующую отделения. – Вот визитка, свяжитесь со мной до конца недели. Поверьте, эти исследования важны, в первую очередь, для вас. Рад был познакомиться, до связи.

Соболев легко поднялся, пожал руку и стремительно вышел. Петрушевский мысленно уже согласился, причём ключевое слово "бесплатно" сыграло ведущую роль. Перед тем, как уйти, Дмитрий Сергеевич поинтересовался у доктора о необычном визитёре. Лидия Николаевна, почему-то приглушённый голосом, загадочно произнесла:

– Вам очень повезло, у Соболева новейшее оборудование и огромные возможности современной медицины. Это закрытый научно-исследовательский центр, можно сказать будущее науки. Узнал про вас, а мы делимся с ними интересными случаями аномалий мозга и явился лично. Надеюсь, полностью восстановят после комы и вернут вам память, до свидания.

В машине озадаченный Петрушевский разглядывал визитку Соболева: "Центр изучения проблем природы времени и пространства при ФТИ им. Иоффе РАН. Генеральный директор Соболев Виктор Сергеевич", телефоны, факс, электронный ящик. Ни адреса, ни веб-сайта.

– И чего там, – поинтересовалась жена. – Что за человек это Соболев?

Светлана Петровна резко свернула с Приморского проспекта на Западный скоростной диаметр. Машина прибавила газа и стремительно понеслась по автомагистрали в сторону трассы Скандинавия. Почти пустая дорога располагала к быстрой езде, в будний ноябрьский день машин мало. Петрушевский в который раз пожалел, что до сих пор не может вести семейный Хендай "Санта Фе": атрофированные мышцы ног слушались плохо. Ездить на восстановительные процедуры, Петрушевский считал делом затратным и не нужным, а лучшая практика для полноценной работы конечностей – нагрузки на участке.

– Красивый такой мужик, тебе бы понравился. Седой, импозантный, энергичный, золотая оправа, одет с иголочки, а ведь не молод: где-то за семьдесят, на мой взгляд. Буду соглашаться, самому интересно: во-первых халява, во-вторых какие-то инновации, чуть ли не технологии будущего и восстановление памяти. Ты знаешь, мне он показался знакомым, может и пересекались. Эта чёртова заснувшая память, будь она неладна!

8. Дневник, 1968 – адаптация

Прошло две недели. На носу выпускные экзамены. Всю жизнь боялся этих дурацких, на мой взгляд, проверочных испытаний на знание предмета. Под вопросом, в первую очередь, геометрия, математика и другие точные науки, за гуманитарные и общественные волновался меньше – всё-таки целая жизнь за плечами, а знал об этом только один человек и понятно кто, ха-ха. Но об этом не задумывался, а почему, расскажу ниже. Мне не интересно описывать всю рутину событий мая-июня 1968 года, буду вычленять только узловые и наиболее интересные моменты. Ведь дневник, рано или поздно попадёт к массовому читателю, может будет опубликован и станет бестселлером. Например, "Записки будущего прошлого" – каково! Кстати, моя любимая британская рок–группа The Moody Blues уже год как сочинила свой эпохальный альбом Days Of Future Passed. Ну это так, для знатоков. Несколько слов о моём хобби.

Прекрасно помню, как в конце прошлого года сильно увлёкся зарубежными записями. Одноклассник Сашка Политковский привадил. У него дома классный маг (магнитофон) и записи британских и американских рок-групп. Меня зацепило и я повёлся. К моменту моего "возвращения", дома, в будущей коллекции, имелось несколько синглов, а часть стены увешана фотками и плакатами волосатиков из-за кордона. Бабушка ворчала, дед не реагировал: "Перебесится и пройдёт". А маме даже стало интересно. Проигрыватель"Юбилейный" без дела не стоял. Кроме того в семье уже была большая коллекция советской эстрады, народных песен, знаменитых исполнителей вроде Козловского, Лемешева, Утёсова, классики, записей из цикла "Театр у микрофона" и всякого, вплоть до трофейного винила, что дед прихватил с последней войны.

Так вот экзамены. В первой жизни, помнится, на замечание, сделанное классной дамой на моё безобразное отношение к учёбе, я здорово психанул и резко ответил Белке мол могу обойтись и без школы. Образование получить никогда не поздно, а учиться в классе, где тебя прессуют мне не интересно. Отношения и так складывались неважные, но тут Белка меня возненавидела по настоящему. Это сейчас воспринимаю свой бзик как гримасу переходного возраста, игру гормонов и всё такое. Но тогда я написал заявление в середине мая и ушёл из школы со справкой. Помню, дед и бабушка уговаривали остаться, мотивируя, абсурдность поступка потерянными двумя годами учёбы и лишения себя возможности продолжить образование. Я отчаянно отбивался. Бабушка смирилась быстро, лишь переживая за реакцию матери по возвращению со съёмок. Дед давил:

– Дима, чего взбрендил, никому не охота зубрить, но ведь надо. Как же без аттестата?

– Дед, ты ничего не понимаешь, закончу вечернюю школу, а пока поработаю на заводе, душа лежит к токарному станку. Или в путягу (ПТУ), там параллельно можно сдать экзамены и получить аттестат о среднем образовании. Армия не за горами, а после службы и в институт или в техникум. Ведь ты же хочешь, чтобы я стал настоящим защитником страны?

Деда мои аргументы смутили, он махнул рукой – делай что хочешь! Но было видно, мои слова про срочную службу были ему по душе. Сейчас, следуя заповеди не менять узловые точки в течении биографии, тупо продублировал свой бездумный протест. И вновь удивлённые лица одноклассников, Сноб вертел пальцем у виска – чего с дурака взять? Ну, ну, красавчик, я найду способ поставить тебя на место. Далее разговор на повышенных тонах с родными. Присовокупил в беседе с дедом аргумент о продолжении службы и поступлении в военное училище. Святая ложь успокоила ветерана ещё быстрей, чем сорок восемь лет назад. В итоге справка, а позже, следуя "историческому сценарию", должен устроиться на завод. Но это впереди, сейчас же описываю в хронологическом порядке, что произошло.

С новым знакомым, Владимиром Путиным, пересекались на тренировках и не то, чтобы подружились, но отношения складывались как у большинства сверстников, связанных общими интересами, в нашем случае спортом. Своё внимание я старался открыто не проявлять и даже не мог точно сформулировать зачем набиваться в друзья к будущему президенту. Психология обывателя двадцать первого века подсказывала: а вдруг пригодиться когда-нибудь, хуже не станет. С другой стороны, откуда мне знать состоится это "когда-нибудь" и чего сейчас мыслить глобально спустя лишь месяц с небольшим в прошлом. В моём особом положении знаю прошлое и будущее, но что станется в следующую минуту, предугадать не дано. Не ровен час "сдует" в будущее или ещё куда? Моя психика такой дилеммы не тянет, так что живу "нынешним прошлым", если можно так выразиться.

Пригласил Путина на школьный вечер в преддверии майских праздников, ведь я выступал в школьном ВИА, по нынешнему, в самопальной рок-группе. Это ещё одна часть моей биографии: играл на ударных и пел в меру способностей. Интерес к западной рок-культуре помогал и мешал одновременно. Петь на иностранном не приветствовалось, куда лучше шёл репертуар из совковых любовно-патриотических шлягеров, а хиты британских и американских рокеров практически отсутствовали из-за отсутствия материала и знания языков. Эту проблему я собирался исправить, поскольку языком владел, многие тексты знал, партии инструментов мог расписать, а оригиналы достать у Политковского.

Запомнилась беседа с учителем русского и литературы Забинковым. На уроках я придуривался, но у меня это плохо получалось, прорывались взрослые мысли. Он тормознул меня после звонка на перемену:

– Дмитрий, у меня вопрос. Я чувствую ваш потенциал и несвойственные возрасту вдумчивые рассуждения. Расскажите, что читаете вне классных заданий?

Я помнил, как преподаватель ставил меня на место за вольные трактовки домашних заданий и, что греха таить, слабую орфографию, но это в другой жизни, а сейчас я отпустил тормоза:

– Очень нравятся стихи поэтов-бардов: Бродского, Галича, Высоцкого, Булата Окуджавы; из прозаиков: Солженицына, Синявского, Некрасова, Максимова, да всех разве упомнишь – диссидентов немало...

Забинков испуганно напрягся и тихо спросил:

– А что помните из Синявского?

– Ну как же, роман "Суд идет", повесть "Любимов", была ещё статья за которую, собственно, его и Даниэля привлекли и осудили. Это, поверьте, интереснее, чем руководящая роль партии в борьбе советских людей с фашизмом по роману “Молодая гвардия” Фадеева. По прозе могу дать синопсис, если вам интересно, а стихи помню многих, вот послушайте Галича:

Быть бы мне поспокойней,
Не казаться, а быть!
Здесь мосты, словно кони –
По ночам на дыбы!

Здесь всегда по квадрату
На рассвете полки –
От Синода к Сенату,
Как четыре строки!

Все земные печали –
Были в этом краю...
Вот и платим молчаньем
За причастность свою!

Преподаватель скомкано проговорил:

– Дима, давайте как-нибудь после занятий побеседуем. Вижу, вам есть что мне сказать. Сильно озадачили меня, сильно, если не сказать больше.

Он пристально посмотрел на странного ученика и направился в учительскую.

9. ОЛИБ – назад в будущее

Серебряков и Соболев до возвращения в Ленинград, какое-то время работали с документами московских смежников. Материал словно из фантастического романа о  будущем страны после распада СССР. Серебряков сказал, что на основании этих подробных данных, изложенных "туристами", составляются аналитические и исторические справки, которые отправляются на самый верх в Политбюро. Всё смешалось в кучу: развитой социализм, который так развился, что изжил себя, рыночная экономика, бандитские войны, вседозволенность, открытые границы, новые технологии, новое искусство, новое мировосприятие.

Возвращая документы сотруднику архива особого отдела, Соболев начал осознавать, что стоит на пороге исторических событий, о которых знают несколько десятков человек в мире! Будущее само ворвалось в размеренную жизнь совка в образе нескольких попаданцев, которые не могли объяснить причин, но охотно делились своими знаниями.

В Ленинград ехали поездом. Ещё в вагоне-ресторане Серебряков признался, что в командировки старается ездить по железной дороге, а полёты стал избегать после истории с лайнером ТУ-124. Под рюмку водки, Николай Трофимович поведал, как летел в августе шестьдесят третьего из Таллина в Москву для доклада. Над Ленинградом сначала заклинило переднюю стойку, а затем фатальная неисправность: заглох один из двух двигателей, чуть позже остановился и второй. Экипаж принял решение сажать сорокатонный самолёт на Неву, что само по себе неслыханная смелость и риск. Приводнение прошло благополучно, жертв избежали благодаря мастерству пилотов. История не получила широкой огласки по решению властей и о ней постарались забыть.

– А что же с лётчиками? – спросил потрясённый Соболев.

– Знаю, что двоим подарили двухкомнатные квартиры. Вроде даже не наградили. В каждой избушке свои погремушки. У нас свои секреты, у них свои, тема закрытая, так что сам понимаешь...

Серебряков вздохнул и разлил водку. Колёсные пары стучали на стыках рельсов, унося сотрудников в родной Ленинград. На вокзале ждала служебная машина, на которой сотрудники ОЛИБ отправились на Литейный, 4. 

Работа над перечнем мероприятий продвигалась с определёнными трудностями. У лаборатории имелся свой план исследований в области пространства–времени. Соболев, ещё до повышения квалификации, представил свою математическую модель, где пространство может быть достаточно скручено для создания локального гравитационного поля. Подобная субстанция напоминает геометрический тор определённых размеров. Гравитационное поле образует круги вокруг этого "пончика", поэтому пространство и время крепко закручены. Смысл теории Соболева сводился к тому, что биологический объект никуда не исчезает, не проваливается, а просто вокруг него изменяется время, являющееся ничем иным, как четвёртым измерением. И создать такие условия должны в недалёком будущем сотрудники во главе с руководителем лаборатории Генрихом Ивановичем Доосом.

С этого и начался разговор в кабинете полковника на четвёртом этаже. Соболев объяснял куратору ОЛИБ, что научная работа не очень вяжется с заданием руководства "совмещать навыки передового учёного и опытного оперативника для работы "на земле".

– Николай Трофимович, на двух стульях не усидишь. Ничего не надо объединять, а разбить ОЛИБ на две ветки: чисто научную, по уже утверждённому плану со своими выделенными средствами и оперативно-розыскную, с медперсоналом для обследования "пациентов" и аналитиками как в московском филиале. Информация от "туристов", может пригодиться при создании будущего опытного образца. Добавлю, что наших возможностей явно маловато, для таких объёмных задач потребуется помощь научно-исследовательских центров. Вы знаете, что отдельные задания Доос передаёт в конструкторские бюро НИФИ и учёным из Объединённого института ядерных исследований. Где-то так, если вкратце.

– Ну, и что смущает, Виктор? Работы прибавится, позже привлечём новые кадры, медицину обязательно включим, упор на врачей общей практики со специализацией психологов. Тебя я шибко беспокоить не стану, если только по особым случаям, возможно сам изъявишь желание пообщаться с фигурантами. Помнишь генерал говорил про физика. Он живёт под контролем и по своему жизненному сценарию, если можно так выразиться. Тут столько нюансов и заковык. Это нам думать и думать. Да, и обязательно типовые вопросы по профилю для попаданцев, как приедет в Питер, я тебя подключу.

Серебряков достал из стола пачку бумаги. Через два часа черновик плана, перечень мероприятий и вопросы были готовы. Полковник положил несколько исписанных листков в папку и убрал в сейф. Договорились продолжить работу завтра, а в конце недели начальник отправит готовый план в Москву на утверждение. Хозяин кабинета остался, а Соболев спустился и вышел на Литейный проспект. С Невы дул холодный терпкий ветерок, однако осень. Учёный повернул налево и двинулся к трамвайной остановке.

Пока тащился в переполненном вагоне до Тихорецкого проспекта, возвращался к сегодняшнему разбору и в который раз прикидывал различные концепции к созданию машины времени. А не повлечёт ли испытание прототипа парадоксы, на первый взгляд неразрешимые? Но в противоречие здравой логике, ставил свои расчёты, а главное – существование путешественников во времени в реалиях 1968 года. Соболев выписывал все научно-технические журналы по данной тематике. Любые доклады или монографии о гипотезах связанных с перемещениями во времени, не проходили мимо его внимания. На данный момент Соболев выделил шесть теорий, которые могли бы сработать:

1.Червоточины – проход сквозь ткань пространства-времени, предсказанный в рамках теории относительности.
2.Цилиндр Типлера – гипотетический вращающийся объект в космосе.
3.Пончиковый вакуум – собственно теория, которую сам рассматривал, как перспективную и которую кратко пытался довести сегодня до начальника.
4.Экзотическая материя – так называемые тахионы, гипотетические частицы, для которых скорость света – это состояние покоя.
5.Космические струны – одномерные топологические дефекты в ткани пространства–времени.
6.Чёрные дыры – особая материя, оказывающая невероятное влияние на время и замедляющая его.

В лаборатории, взволнованный Доос, потащил его в бронированную закрытую комнату с выделенным энергопитанием, где сотрудники смонтировали и испытывали мини-установку для создания "временного" поля.

– Виктор Сергеевич, техник, шутки ради, поместил таракана на стартовую подложку и запустил стенд. Насекомое исчезло! Слава богу, Николай успел зафиксировать параметры, разбираемся и не можем ничего понять.

10.Наши дни – заснувшая память

Заснувшая память не торопилась просыпаться. Пёстрые отрывки сновидений не хотели складываться в целостную картину, видения были без начала и конца. Снились отрывочные картинки то школы, то армейских будней, лагерных поверок, завода, сына, собак, дворца бракосочетания – бессистемная вереница образов и событий. Петрушевского донимало отсутствие стройной концепции и связной последовательности, хоть и отдавал отчёт: к снам-то какие претензии, то тема для сомнолога. Эти обстоятельства множили утренние головные боли и общее недомогание, появившееся после выхода комы. С этими жалобами Дмитрий Сергеевич собирался на встречу с Соболевым. Он позвонил ему и дал согласие на обследование в НИИ изучения проблем природы времени и пространства. Директор был так же вежлив и приветлив:

– Дмитрий Сергеевич, мне бы хотелось, чтобы вы легли в наш стационар на несколько дней, так удобней и нашей лаборатории, да и вам каждый раз тащиться в за полторы сотни километров не придётся. Услуги, как обещал, бесплатные, возьмите только паспорт, страховое свидетельство и полис обязательного медицинского страхования. Так же что-нибудь из сменной одежды: тапочки и всякие мелочи, книги, планшет, зубную щётку. По времени – максимум неделя. За этот период попробуем вернуть вам память и восстановить нарушение мышечного тонуса. И ещё, вы упоминали о вашем автобиографическом романе, не могли бы текст скопировать на носитель и захватить с собой. Теперь запишите адрес центра.

Петрушевский передал разговор жене:

– Свет, одного не могу понять, чего директор со мной так возится, словно важной персоной какой. К заторканому терапевту надо очередь отстоять в поликлинике или три тысячи отвалить платному специалисту и то по записи, ведь так ты рассказывала? А тут в закрытый центр без протекции и бесплатно!

 – Сама голову ломаю. Должно быть ты, Петруша, особенный такой. Соглашайся, хуже не будет. Ждали тебя из больницы три месяца, подождём ещё неделю.

В Санкт-Петербург ехал электричкой, дальше на маршрутке до метро Политехническая. Людской поток вынес его на Тихорецкий проспект. Петрушевский поправил ремень сумки на плече и неуверенно топтался на месте. На улице было зябко и неуютно, Петрушевский озирался, но ничего не узнавал. Достал шпаргалку от Светланы Петровны с расписанным маршрутом от Ландышевки до улицы Курчатова. А ведь, со слов жены, бывал в этих местах неоднократно. Пока добрался до проходной, где на него был выписан пропуск, замёрз основательно. Это был старый корпус бывшего "Убежища для престарелых неимущих потомственных дворян", после революции переданного институту Иоффе. Петрушевский шёл по коридорам, высматривая нужную дверь. В кабинете директора было тепло и уютно, Соболев пригласил к столу, затем вытащил из сейфа файлик с бумагами.

 – Знакомьтесь с договором и расписывайтесь. Отдельно, не удивляйтесь, я порошу вас прочитать расписку о неразглашении и поставить свой автограф. Зачем, объясню позже. Отныне я ваш главный опекун. Сейчас придёт старшая медсестра, определит вас в палату и ответит на все бытовые вопросы. Позже я вас навещу и поговорим.

Пока Петрушевский с интересом читал бумаги, Соболев снял копии с паспорта, пенсионного свидетельства и страхового полиса. В дверь постучала миловидная дама, на белоснежном халате прищеплен бейджик с надписью "Старшая медсестра восстановительного отделения. Прохорова С. П.". Петрушевский почему-то подумал, что легко запомнит инициалы сотрудницы, поскольку они совпадали с именем жены. Та забрала копии документов и пригласила следовать в палату.

Дмитрий Сергеевич лежал на кровати и смотрел телевизор, когда заглянул Соболев.

– Как освоились? Пообедали? Давайте ваши вопросы.

– Да, спасибо, для меня вообще роскошь отдельная палата или номер, даже не знаю как назвать. Покормили здесь же на месте, мне нравятся ваши удобства и комфорт. Вот и хочу спросить: отчего такое внимание?

– Вы пьёте кофе, Дмитрий Сергеевич? Отлично, значит угадал, сейчас принесут. Внимание к вам такое из-за несчастного случая. Изучая историю вашей болезни, я назову этот случай именно так, не вяжется последствия от поражения током в 220 вольт. В обычной практике, подобные случаи с глубоким коматозным состоянием, крайне редки. Травмы от поражения током бывают при падении с высоты или разряда тока большой силы. У вас на участке норма 15 киловатт и трёхфазное подключение к подстанции. Но вы коснулись кратковременно одной фазы и вдруг такие непредсказуемые последствия. Не настораживает? Теперь поясню, наш центр изучает вопросы связанные с перемещением во времени. Специалисты склонны предполагать, что вы случайно или по особому стечению обстоятельств попали в другое измерение, которое физики называют четвёртым. Время является особой субстанцией, плохо поддающейся осмыслению.

Миловидная сотрудница вкатила сервировочный столик с двумя чашками кофе, сахаром и корзиночкой с крекерами. Петрушевский этого даже не заметил и во все глаза смотрел на директора, пытаясь уяснить разыгрывает его учёный или обращается на полном серьёзе. Базовые знания из подкорки никуда не исчезли, как и инстинкты. Дмитрий Сергеевич страдал от амнезии, которая отняла долговременную память и разорвала цепочку событий. А тут какая-то фантастика: четвёртое измерение, перемещение во времени.

– Сказать по правде, Виктор Сергеевич, я пока ничего не понял. Просто объясните зачем я понадобился?

– Объясняю, в содружестве с нейрохирургами, мы вплотную подошли к решению вопросов, поставивших науку на новую грань. Это открытие для всего человечества! И вы часть этого эксперимента, вот в чём особенность вас, как путешественника во времени. Мы вернём вам память и узнаем, что произошло с господином Петрушевским, как биологическим объектом. Создавать подобные условия для добровольцев пока очень опасно, но раз с вами переход свершился, то позвольте предложить вам роль такого испытуемого? Поверьте, сейчас вашему здоровью, тем более жизни ничто не угрожает.

– Господи, да откуда вам известно, что я куда-то путешествовал во времени, а не просто валялся без сознания на больничной койке?

–  Знаю, Дмитрий Сергеевич! – как-то излишне убеждённо, глядя в глаза перепуганному на смерть Петрушевскому, чуть не выкрикнул Соболев. – Но говорить не стану, вы сами разберётесь в процессе исследований и перестанете мучить меня расспросами. Уж поверьте на слово директору крупнейшего в мире центра подобной тематики. А сейчас пейте кофе и не зацикливайтесь на технических моментах. Завтра начнём с энцефалограммы, навестим психиатра и других специалистов. Вы же подписали контракт на обследование.

Видя, как напрягся больной, Соболев попытался разрядить обстановку:

– Не переживайте, трепанацию черепа делать не станем, клянусь своим научным званием. Да, шучу я, дорогой Дмитрий Сергеевич, мы с вами служим российской науке, отечеству, тут гордиться надо, а не мандражировать. Хотите коньячку? Отлично, тогда пройдёмте ко мне в кабинет и позволим себе по рюмочке, но так чтобы подчинённые не узнали.

Петрушевский улыбнулся, чёрный юмор Соболева сбил нервный настрой, а хороший коньяк очень даже в тему. Страх неизвестности сменился интересом: чем чёрт не шутит!

11. Дневник, 1968 – время вперёд!

Я сидел на уроке истории. Смотрел в окно за которым через Фонтанку угрюмо возвышался шедевр Баженова – Михайловский замок. Мысленно был далеко в будущем, на нашем участке. Давно обещал Светлане сколотить скамейку из дерева. Заготовки появились, после того, как по мобильному пригласил верхолазов и хлопцы, вооружённые мотопилами срезали верхушки с неприлично высокой берёзы. Подталкивал страх, что когда-нибудь во время урагана великанша рухнет на теплицу или злополучный хозблок. Время пришло, и как раз за неделю до моей "командировки", работа была исполнена быстро и качественно. Всего-то пять тысяч рублей. Уложились в полчаса и укатили на своём Мицубиси "Паджеро". Спасибо, ребята, счастливого пути! И пятёрки не жалко, зато теперь имеется материал для садовой мебели. Расскажи кому сейчас, посыпятся вопросы: что за "мобильник", как это за пять тысяч, это же цена автомобиля "Волга", а "Паджеро" что за зверь? Я ухмыльнулся.

– Петрушевский, встаньте пожалуйста, что смешного? – историчка воззрилась, гневно поблескивая ленноновскими очками-кругляшками. – Что я сейчас объясняла классу?

– На какой вопрос отвечать, Тамара Сергеевна?

– Давайте по порядку, я вас слушаю.

– Извольте, уважаемая Тамара Сергеевна. Я мысленно решал другие задачи, спровоцированные "воспоминаниями о будущем". Был так увлечён, что ваше обращение пропустил мимо своего потока сознания. Будьте любезны, повторите суть вашего посыла к аудитории.

Класс ожил, послышались фырканья и смешки. Краем глаза заметил, как Сноб брезгливо поморщился. Чего он так меня ненавидит? Наверно после моего демарша по программе досрочного ухода из опротивевшей школы и её совдеповской системы обучения. Потерпи Сноб, сюрпризы впереди.

– Опять ёрничаете? Я рассказывала классу, что восьмая пятилетка разрабатывалась исходя из директив двадцать третьего съезда КПСС, провозгласившего переход от административных к экономическим методам управления народным хозяйством, где и была выработана долгосрочная программа дальнейшего подъёма экономики страны. Петрушевский, а когда состоялся двадцать третий съезд?

– Точно не помню, но уверенно заявляю, что будущее поколение советских людей будет жить при коммунизме!

– С этим никто не спорит, но вы не ответили на мой вопрос. Вижу, что не знаете. Запомните, в 1966 году. Садитесь. Продолжим тему занятий и запишем "Основные вехи восьмой пятилетки".

Мои мысли перекинулись на предстоящий концерт. У группы не было названия – обыкновенная самодеятельность, в которую я попал полтора года назад. За это время сносно научился отбивать ритм и солировать у микрофона, пригодилась вокальная практика нескольких лет в хоре Выборгского дома культуры. Теперь прежний опыт помноженный на новые знания, по моим прикидкам должен дать особенный результат. Помимо интереса к исполнению песен со сцены в актовом зале, нас объединяла тяга к западникам, мешало незнание английского языка, ведь все участники изучали французский. Сей факт мешал ставить в репертуар хиты из-за бугра, впрочем, не очень то и разрешали.

Комплект аппаратуры весьма слабенький, зато у Олега Голубева, учившегося в музыкальной школе, имелась органола "Юность". Ещё в девятом классе, кто-то из старшеклассников дал на прокат несколько электронных примочек: фузз, ревербератор, квакушку. Плюс два кустарных голосовых ящика с кинаповскими динамиками, что-то типа комбика на бас–гитару, плюс три ламповых усилителя, рижская ударная установка, тройка динамических микрофонов и всякие мелочи.

Я "заново" влился в музыкальный коллектив с "новыми" идеями. За несколько недель вечерних посиделок, группа разучила несколько западных хитов и что-то из советской эстрады. Репетиции проходили с повышенным интересом к моим неожиданно открывшимся талантам. Политковский притащил приставку "Нота", подключили её к усилку и прогнали пару магнитофонных катушек. Я отобрал несколько номеров, мотивируя тем, что знакомый снял и расписал тексты, при этом скромно умалчивая своё прекрасное знание английского, полученное в будущей жизни.

И вот 30 апреля, вторник. Праздничный концерт посвящённый 1 мая – дню международной солидарности. Первое отделение прошло, как полагается с приветственной речи директора, затем сборная патриотическая солянка из стихотворных и песенных номеров. Школьный хор потряс стены, исполнив "Марш энтузиастов". В конце отделения наша группа громко и торжественно спела в четыре голоса "И вновь продолжается бой". Над головами утомлённой официозом молодёжи, плыли слова:

Неба утреннего стяг...
В жизни важен первый шаг.
Слышишь, реют над страною
Ветры яростных атак!

Это мой первый сюрприз: песня Пахмутовой и Добронравова, только об этом никто не знал, даже сами супруги, поскольку звёздная пара сочинила её в 1974 году! Простите попаданца, я на авторские права не покушался, лишь разучил с пацанами. Композиция яркая, запоминающаяся, напел несколько раз, попробовали в ля миноре и готов шлягер. Привет из будущего, а кто предъявит?   

Самое интересно ждало юношей и девушек во втором отделении: танцы! Старшеклассники, подогретые креплёным вином, не связанные школьными табу, быстро настроились на музыкальную волну и тепло приняли "Нет тебя прекрасней" Юрия Антонова, прямо вечер открытий! Никто не мог слышать эту замечательную композицию, поскольку появилась она спустя три года, это я знаю точно, своими ушами слушал на концерте "Поющих гитар" в ДК Ленсовета на Петроградской. Тогда я приезжал в Ленинград в отпуск из армии. Школьникам красивая мелодия и проникновенные слова понравились: робко закружились первые пары, затем учителя и гости. Баллада кончилась и тут мы жахнули первый аккорд "You Really Got Me" The Kinks. Искажённый динамиками убойный жёсткий риф, выведенный на полную мощность, поверг публику в шок.

Отвлекусь на минутку: в двухтысячных прочитал в журнале Classic Rock интервью лидера The Kinks Дэйва Дэвиса. Он вспоминал, как купил маленький дешёвый десятиваттный усилитель, обрезал бритвой всю бумагу вокруг динамика и оттуда попёр обалденный звук. Ровно так же я поступил с уже порванным динамиком в колонке. Искажение выше всяких похвал. Толпа ринулась в пляс, учителя недовольно косились, но молчали. Шейк, это был шейк (вихляния бёдрами придёт через несколько лет)! Я рычал в микрофон и отбивал доли, а две гитары и клавишные создавали неповторимый драйв знаменитого хита. Пригласили в помощь пятого участника на бубен, в оригинале звяканье тарелочек очень в тему.

Girl, you really got me now
You got me so I don’t know what I’m doin'
Girl, you really got me now
You got me so I can’t sleep at night

Со сцены вижу удивлённую мину Бэллы Григорьевны Левиной, рядом с ней скрестил руки и бросает презрительные взгляды Юрочка Сноб – такие танцы не для него. Следующую песню знали все, она прорвалась в СССР на пластинке фирмы "Мелодия" в прошлом году: "Девушка" (музыка и слова народные) исполняет квартет "Битлс". Тут всё гладко и пристойно. А затем мы жахнули битловскую "Can’t Buy Me Love". Эту слышали многие пацаны, ведь композицию крутили круглые сутки по западным радиостанциям. Далее, по неписаным законам, следовал медленный танец и перерывчик небольшой, зато какой насыщенный событиями.

12. ОЛИБ – Куда исчез таракан?

– И как такое могло произойти? Ни чего себе шутки ради! – расстроенный Соболев выпрашивал у Дооса подробности. Ну как же так, Генрих Иванович, планы расписаны, а тут такая вольность: то ли увольнять сотрудника с волчьим билетом, то ли на Нобелевскую премию представлять?

– Факт остаётся фактом, насекомое исчезло с подложки через двадцать секунд после запуска установки. Контейнер оказался пуст!

Вызвали потерянного и встревоженного сотрудника. Николай Чистяков хоть и числился лаборантом, но в этом году закончил физический факультет Универа с красным дипломом, просто в штатном расписании не было лишней должности младшего научного сотрудника. Очень толковый и перспективный работник, Коля любил пошутить к месту и не очень. Весёлого и отзывчивого парня любили все, склонность к проделкам, во вред не шла, но тут особый случай. Если допустить, что объект под воздействием особого поля перешёл в четвёртое измерение и там продолжил существовать вне нынешней реальности, то стоит ли докладывать начальству и праздновать победу? Ведь требуется многократно подтвердить опыт, зафиксировать и описать эксперимент.

– Повторяли несколько раз, задавали одни и те же параметры, насекомые дохли, но не исчезали. Нащупать нюанс пока не можем. Материя зыбкая, не изученная...

Соболев читал журнал. Записи, случившийся феномен, ни как не объясняли. Весь день сотрудники, уже в присутствии Соболева испытывали установку в разных режимах – ничего!

– Можно допустить, что органика проглоченная насекомым особая? Или хитиновая оболочка иная. Может другие особенности, не моя епархия. Лида сегодня в отгуле, выйдет только послезавтра. И тогда будем думать.

Лида – биолог, заведовавшая всей подопытной живностью. Доос покосился на Соболева. Он знал, что Виктор после учёбы является штатным сотрудником КГБ, что помимо основной работы в ОЛИБ, частенько задерживается в Большом доме по чекистским делам завязанным на отслеживании "миграций" попаданцев. Доос целиком отдавался науке и знал о "туристах" очень поверхностно; своих секретов хватало, другая информация его интересовала мало. С некоторых пор Доос относился к коллеге несколько подобострастно, поскольку будучи человеком штатским воспринимал людей в погонах с опаской, выработанной на генном уровне после сталинских репрессий, а, главное, мог знать о связи с лаборанткой. Эту тайну сорокалетний Генрих Иванович и тридцатилетняя кандидат биологических наук Лидия Сергеевна Колыванова тщательно скрывали от коллектива – у обоих семьи. Наука наукой, а личная жизнь занимает не последнее место.

– Хорошо, Генрих Иванович, и всё же сегодня доложу шефу. Как бы там не было, но это прорыв. Дело за малым: подтвердить и двигаться дальше.

Но Серебряков позвонил сам:

– Привет, Виктор Сергеевич, давно не виделись! Сегодня уж ладно, я тебе утром надоел, а завтра к десяти у меня в кабинете, есть новости. У тебя как дела?

– У нас тоже новости, доложу при встрече.

На следующий день Серебряков внимательно слушал доклад подчинённого, изредка задавая вопросы:

– Однако! Есть о чём сообщать в Москву. Извини, это никак не ошибка?

– Николай Трофимович, в нашем деле могут быть только чудеса. Стартовая подложка или попросту основание перед прибором накрывается пластиковым коробом или объект находится в прозрачном контейнере. Делается так, чтобы во время эксперимента, под воздействием гравитационного поля, биологический объект в случае взрыва не разлетелся по лаборатории. В данном случае Чистяков клянётся, что зафиксировал лишь небольшое свечение и прусак исчез.

– Прусак, в смысле?

– Это обычный рыжий таракан, в просторечии "прусак", якобы усатые попали в Россию из Германии. Собственно и всё. Многократно повторяли опыт по тем же настройкам и ничего. Но теперь есть стимул: рано или поздно опыт получится снова, затем на крысах, а со временем подойдём к испытаниям на человеке. Готов сам испробовать.

– Не торопись, дойдёт до серьёзных испытаний найдём добровольца, а ты, Витя, здесь нужен. Теперь слушай, помнишь разговор о физике-ядерщике? Москва дала добро на поездку "туриста" к нам в Ленинград. Зовут попаданца Зуев Валерий Игнатьевич, сорок восемь лет, с его слов "прибыл" из 1998 года. Работал в НИИ ядерной физики имени Скобельцына, при МГУ. Знаешь такой?

– Конечно знаю. Когда учился изучал монографию Скобельцына "Парадокс близнецов в теории относительности". Он, кажется, был первым директором.

– Так вот, нам опять на вокзал, только на этот раз встречать гостя. Подробно побеседуем здесь, на месте. Если сочтёшь возможным привлечь к своей лаборатории, попробую договориться с Москвой. Мне интересна его история, ты задавай наводящие вопросы, а главное пробей по своему профилю, тут я ничего не смыслю. Узнай как наука продвинулась в нашем вопросе к тому времени. В Москве он проживает "заново" у родителей, учится на первом курсе МГУ. Подробности узнаем от него самого. Я читал его досье в Москве, с ним беседовали не раз, взяли подписку и приставили "опекунов". Он подробно рассказал свою историю но услышать от первоисточника гораздо познавательней, согласен? Такие люди – уникальное достояние страны, их берегут как зеницу ока.

У Соболева перехватило дыхание, ещё бы: беседовать с человеком из будущего, да ещё по смежной профессии. Коллеги какое-то время обсуждали план беседы с попаданцем, затем собрались на Московский вокзал. Поезд прибывал в одиннадцать сорок с четвёртой платформы. Чекисты успели вовремя, состав как раз медленно втягивался в пространство между перронами. Из вагона чуть ли не первым выскочил мужчина крепкого телосложения и характерным изучающим взглядом. Выхватив из немногочисленной кучки встречающих Соболева и Серебрякова, мужчина решительно направился к ним и взволнованно обратился к полковнику:

– Здравствуйте, Николай Трофимович. У нас ЧП – Зуев исчез! Вместе садились в Москве, после станции Бологое вышел в туалет и пропал. Вещи на месте, в туалете и в тамбуре никаких следов. Вызвал бригадира, прошли по всему составу – нет и всё тут!

Серебряков нахмурился: 

– Тише Андрей, чего голос повышаешь? Знакомьтесь – сопровождающий, наш московский коллега Андрей Николаевич, а это наш куратор ОЛИБ, Соболев Виктор Сергеевич. Давай-ка поехали к нам и всё расскажешь в подробностях. Москва ещё не в курсе?

– Нет, с поезда давать телефонограмму не решился, лучше отчитаться с Литейного.

В кабинете связались с Москвой, сопровождающий сотрудник доложил своему непосредственному начальнику. Затем начался доскональный разбор. Андрей Николаевич не оправдывался, а чрезвычайное происшествие с охраняемым лицом пытался подогнать под особые обстоятельства:

– У меня пока две версии: несчастный случай, например, нападение хулиганов или вагонных бомбил, попытка ограбления, а затем выкинули из поезда. Надо дать поручение в линейные отделы милиции по маршруту на поиски пассажира. Это так же относится к такой версии, как побег, что маловероятно из-за возраста.

– Стоп, стоп, Андрей Николаевич, ты не забывай, что по сознанию это взрослый мужик, почти полтинник и о его прошлой жизни мы знаем только с его слов и досье, собранному из архивов. Так, что сбежать запросто мог. Запаниковал и наутёк со всех ног. У него в подкорке могут быть предубеждения к нашей службе. Решил, например, что собрались выпотрошить и ликвидировать, как опасного свидетеля. Ему же не объясняли, что для таких уникумов, подобные методы не применяются. Причины понятны: вышибешь это звено и потянутся непредсказуемые изменения будущего. Правда, типовая подписка о неразглашении предупреждает об изоляции в психиатрическом стационаре, на случай публичных выступлений и рассказов о будущем.

– Простите, Николай Трофимович, – Соболев встал, – можно рассмотреть ещё одну версию, самую неожиданную и на мой взгляд, самую правдоподобную: естественное поглощение временем. Другими словами, в силу каких-то причин, возник парадокс четвёртого измерения и наш путешественник вернулся назад в девяносто восьмой год. У нас, физиков, есть такая гипотеза защиты временной последовательности. Суть этой гипотезы в том, что сам путешественник во времени просто не сможет создать парадокс, потому что природное течение времени не позволит ему этого в настоящем. Но допустим, он в своём будущем внезапно скончался или работая на прототипе машины времени поместил себя в такие условия, что сбил прошлые настройки и выбыл из нашей реальности. Я понимаю, звучит фантастически, но учёные вполне допускают такой гипотетический императив, вроде как "если хочешь откорректировать настоящее, измени будущее".

– Ладно, допустим, но отработать бытовую версию обязаны. Андрей Николаевич, пиши рапорт о происшествии, а я займусь немедленно линейной службой милиции Октябрьской железной дороги. А ты, Виктор Сергеевич, просмотри багаж "туриста", особенно записи, книги, документы.

13. Наши дни – посвящение

После двух рюмок отличного армянского коньяка "Наири" и подробных разъяснений Соболева, Дмитрий Сергеевич расслабился и вконец успокоился. Возвращаясь по коридору в свою палату, он подумал, что это скорей дорогой гостиничный номер. Небольшой по площади, но с джакузи, отдельной душевой, правда совмещённой с туалетом, шикарным двухкамерным холодильником, микроволновкой, музыкальным центром, плазменным телевизором и прочими радостями бытового достатка. Позвонил жене и поведал без подробностей о четвёртом измерении и новой роли путешественника во времени.

– Света, тут так комфортно, не то что в Выборской больничке. Не палата, а люкс в дорогой гостинице. Завтра начнутся обследования и процедуры. Поболтали с Соболевым, классный мужик, даже коньяком угостил. Ой, извини, ужин привезли, завтра позвоню с утра.

Он отключил мобильный и с интересом стал разглядывать вечернюю трапезу. Девушка, развозившая ужин, мило улыбнулась:

– Приятного аппетита!

– Спасибо, а вы не расскажете что на ужин, я имею в виду названия блюд, – виновато улыбнулся, – всё стёрлось в голове после комы, будь она неладна.

– Конечно, Дмитрий Сергеевич! Это овощное ассорти с ароматной зеленью: сладкая паприка, свежие огурчики, томаты. Холодная телятина с печёными кусочками картофеля, каперсами и ялтинским луком. Чесночные крутоны, то есть поджаренный хлеб и чай с лимоном и нашей выпечкой.

– Однако! Наверно так кормят в ресторане?

Миловидная особа вопрос не услышала или не захотела отвечать:

– Меню согласовано с диетологом, правильное питание полезно как для здоровых людей, так и для клиентов вроде вас. Кушайте на здоровье.

Сотрудница, одетая по больничному в двухцветный блузон и свободного покроя брюки, отметилась ещё одной улыбкой и закрыла за собой дверь.

Обследования мало чем отличались от процедур в институте Бехтеревой. Обычная рутина с анализами, энцефалограмма с датчиками на голове, МРТ сосудов головного мозга. Дальше тесты у психиатра и тщательная диагностика. На третий день встреча с гипнологом и собственно процедуры восстановления, сводящаяся к установкам под гипнозом. И, наконец, что-то новенькое: путешествие по коридорам в особую лабораторию. Петрушевского сопровождал сотрудник центра, которого до сих пор не встречал. Дверь открылась бесшумно, но было видно по толщине брони, насколько массивна преграда, отделяющая лабораторию от внешнего мира. В зале на постаменте возвышалась установка, напоминающая магнитно-резонансный томограф. Петрушевского встретил Соболев в белом халате и уже знакомый доктор.

– Здравствуйте, дорогой Дмитрий Сергеевич. Сегодня для вас начнётся главный этап восстановления. Экспериментальная установка поможет нам с вами восстановить память. Напоминает томограф, вы должно быть так и подумали? На самом деле это устройство с помощью которого мы управляем временем, если угодно – та самая "машина времени" о которой вы читали в детстве у Герберта Уэллса, а позже в научно-популярных журналах. Я беру это название, как условное.

Петрушевский замер с открытым ртом:

 – Здравствуйте. Но про машину времени вы ничего не говорили?! Слушайте, мне опять страшно. Объясните, наконец, что вы собираетесь делать. Я думал диагностика, уколы там всякие, гипноз, но вот это...

– Опять вы, батенька, за своё: боюсь, боюсь. Мы позавчера долго говорили на эту тему в кабинете, я доказывал, что никакой опасности для здоровья. Мы просто воздействуем на вашу память и пройдёмся, образно выражаясь, по её закуткам и переулкам, где спрятались ваши прошлые воспоминания. Помните, я рассказывал: утверждение о том, что способности человеческого мозга используется лишь на десять процентов, всего лишь миф. Современная наука отказалась от такой теории, с другой стороны, несмотря на то, что функции многих отделов мозга уже понятны, для учёных остаётся загадкой взаимодействие клеток, приводящее к сложному поведению и расстройствам. А мы с помощью опытного образца эту загадку откроем.

 – То есть – это не в прямом смысле машина времени, а устройство для возвращения памяти?

– Вот именно, мы так в шутку называем свой аппарат. Прошу вас присядьте, оденьте бахилы, наш оператор и врач сделает вам инъекцию и на штурм памяти. Алексей Андреевич, прошу.

Петрушевский присел в кресло рядом со столиком и не видел, как за его спиной усмехнулся проводник, а Соболев показал ему кулак. Доктор сделал укол в вену, затем проводил к капсуле. Процедура знакомая, Петрушевский собрался снять себя цепочку и часы, но Алексей Андреевич остановил его:

– Нет, нет, ничего не снимайте, тут задействованы совсем другие физические принципы работы. Просто ложитесь на стол, дальше как в томографе: заедете в рабочую зону и просто отдыхайте, а комплексная инъекция поможет вам расслабиться.

Петрушевский уже почувствовал мягкое обволакивающее действие препарата, кряхтя взгромоздился на пластмассовое ложе, положил голову на удобную подушку. Стол двинулся в мрачное чрево с обычным пластиковым сферическим верхом и встроенной видеокамерой. Последнее, что он успел разглядеть, прежде чем стол полностью зашёл в туннель, как с потолка медленно опускается огромный непрозрачный куб.

– Как себя чувствуете, Дмитрий Сергеевич? – голос Соболева проникал из скрытого динамика. – Отвечайте, я вас услышу, наверное в сон тянет, не сопротивляйтесь, лежите спокойно, аппарат всё сделает.

– Первый, чувствую себя хорошо, приём.

– Шутите, это хорошо. Теперь я за вас спокоен, закрывайте глаза и ни о чём не беспокойтесь.

Соболев в это время сидел за пультом. Мерцали индикаторы, на экранах мониторов отображались различные данные, пальцы лежали на клавиатуре. Директор отдавал команды участникам эксперимента. 

– Леша, показатели?

– Норма, Виктор Сергеевич.

– Ну, раз медицина даёт добро, тогда с богом! Запускаю программу.

Большой палец уверенно вдавил "enter", на экранах медленно поползли вереницы чисел, тихий гул пошёл от короба закрывшего от наблюдателей капсулу – заработала система вентиляции. Испытатели вглядывались в экраны. Соболев бросал взгляд на электронные часы с тремя разными датами. На зелёном табло высвечивалось: 14.11. 2016, 13:45, на красном: 03.04.1968 и на синем 16.06.2016. Наконец на красном цифры тронулись и замелькали так быстро, что взгляд не успевал фиксировать дату и время.

– Ждём. Лёша, не в службу, а в дружбу, завари чаю. Это часа на два, а может больше.

Начальник и его подчинённые успели выпить чая, в который раз проверить показатели состояния Петрушевского, нагрузочных данных на систему и массу других параметров. Видеоизображение отсутствовало, что впрочем не очень расстраивало учёных, поскольку предполагалось в рамках испытаний. Звуковой сигнал слабо тренькнул – красное табло погасло, затем помигало синее и тоже потухло. Короб медленно пополз вверх. Все кинулись к машине времени (МВ). Из тоннеля капсулы автоматически выехал стол. Петрушевский зашевелился, разогнулся и скинул ноги со стола.

– Обалдеть! Я всё вспомнил, всё! Ты представляешь, Сергеич! Всё и даже больше.

Ассистенты переглянулись – такой фамильярности больные не должны проявлять. Но начальник и глазом не повёл. Было заметно, как он взволнован. Потрепал Петрушевского по плечу:

– Вот и молодец Дима. Сейчас тебя осмотрит Алексей Андреевич и ко мне в кабинет, – обернулся к врачу. – Медицина, вперёд! 

14. Дневник, 1968 – прощай школа

Я намылился сбегать в туалет покурить и не только, но столкнулся с Белкой. У неё были ко мне вопросы:

– Петрушевский, ты хоть понимаешь о чём поёшь? Если изучаешь французский, никто не мешает разучить что-нибудь из шансона или тексты советских композиторов переведённые на язык Гюго?

Мне показалось, что она довольна своим изящным пассажем. Ладно, тогда держи дорогой классный руководитель более элегантный ответ:

– Не просто понимаю язык Шекспира, а даже очень понимаю. Что касается песен на французском языке, готов сольно исполнить "Солнечный круг", не шансон правда, зато прекрасный антивоенный распев Льва Ошанина. Мы его в шестом классе учили: un soleil rond, un ciel sans fond...

Белка хитро сощурилась и спросила по-английски:

– Если ты такой умный скажи, как хорошо я говорю на английском языке?

– На мой взгляд, дорогая Бэлла Григорьевна, ваш языковый запас ограничен институтскими знаниями в рамках школьной программы, а я изучаю разговорную речь Соединённого Королевства всю жизнь. И как видите, излагаю свои мысли достаточно убедительно.

Ответил также на инглиш и она всё поняла. На Левину было неловко смотреть, казалось, что "хала" на её голове возмущённо заколыхалась. Видно чувствительно царапнул по самолюбию, превратившись за последний час из никчёмного троечника, в интересного исполнителя и эрудированного собеседника. Вот тебе, педагогиня, уважай и люби своих учеников! Я оставил ошарашенную классную даму и двинул по заданному маршруту. В туалете табачный дым стоял коромыслом. Кто-то примостившись на подоконнике дул из горла портвешок – нормальный школьный сортир, не знаю, как в будущих лицеях и колледжах, но тогда подростки самоутверждались именно так.

– А вот и наш певец зарубежный!

Опять Сноб и кажется поддатый. Что же парень ты всё маячишь на пути? Мне кажется, старосту класса, капитана школьной волейбольной команды, отличника и любимца Белки, элементарно мучила зависть: какой-то замухрышка из грязи да князи. А как иначе! Откуда тебе знать, пацанчик, что под личиной ранее ничем не выделявшегося одноклассника, прячется битый жизнью шестидесятисемилетний мужчина.

– Тебе неймётся, мальчик? Пободаться хочешь?

– Что сказал? А если в рожу? – староста напрягся и сжал кулаки. Я и глазом не повёл, уронить самодовольного спортсмена-волейболиста, не велика доблесть.

– Нет, Юрочка, в рожу не надо – себе дороже, поверь старику.

Это случайно вырвалось из будущей жизни, для семнадцатилетнего подростка я и в правду старик. Не послушал Юрочка дядю: метил мне в челюсть, но попал в плечо. Блин, больно! Остальное дело техники, зря что ли на районных соревнованиях по боксу выиграл первое место с правом участия в городском первенстве. Итак: один удар в солнечное сплетение – сбить дыхание, следующий – левый боковой, затем финальный – прямой с голову с доворотом правой ноги. Стандартная "троечка" и лежит придурок на обоссанном полу, хватает воздух жирными губами. Пацаны с интересом наблюдали скоротечную схватку и не делали попыток заступиться за одноклассника – сам первый начал!

Я не оглядываясь вышел, надо доигрывать программу, да сворачиваться. На сцене расстроенный Голубев поведал, что завуч запретила дальше играть. Да и хрен с ней! Старшее поколение подтвердит, как на любую деятельность, вне рамок заданных министерством культуры и чиновниками на местах, накладывался запрет. Пройдут годы, когда волосатики смело будут гулять по улицам и проспектам Ленинграда, когда подпольные музыкальные группы будут иметь возможность играть на танцах что угодно и как угодно. Собственно процесс уже идёт, но не везде. Жаль, что наша группа не исполнила битловскую "She’ s A Woman", убойный хит роллингов "Satisfaction" и всякого по мелочи. Эти события лишь подтолкнули к неизбежному (по оригинальному сценарию) ухода из школы.

Через пару недель гостеприимные двери средней школы №190 с художественным уклоном закрылись за мной навсегда. И вот я протягиваю паспорт и справку о неполном среднем образовании в отделе кадров завода "Русский дизель". На меня завели трудовую книжку и первая запись: "Принят учеником токаря. 15 мая 1968 года". Перед этим, на собеседовании с начальником цеха, седовласый ветеран долго и упорно расспрашивал о причинах, побудивших бросить школу за месяц до выпускных экзаменов. Сперва я отшутился: таков непростой жизненный сценарий, но работодатель настаивал, пришлось сказать правду, мол стойкие противоречия с классным руководителем и одноклассниками. Видя, как начальник напрягся, добавил: "Это не помешает поступить в ПТУ на токаря, закончить школу рабочей молодёжи и стать высококлассным специалистом, чтобы приносить пользу Родине". Такой пассаж начальнику понравился, приняли с испытательным сроком. В мою пользу сыграл тот факт, что имел ленинградскую прописку и жил через дорогу.

Меня прикрепили к токарю шестого разряда, золотых дел мастеру, к Сердюкову Прохору Ивановичу или по простому дяде Проше. Сердюков мне "ровесник", но на пенсию не спешил. Прекрасные навыки не только токаря, но и слесаря-механика советская власть отметила многочисленными грамотами, переходящим вымпелом "Лучший рабочий" и высокой зарплатой. Я с интересом приглядывался к заслуженному пролетарию и гордостью завода. По-первости убирал стружку и протирал станок. Потом мастер показал расточку простых деталей, позже втулки рабочего цилиндра, попутно объяснял, как читать чертежи, в общем, наставник что надо!

В курилке, дядя Проша любил пофилософствовать о международном положении. Я помалкивал в тряпочку, боясь резануть нелицеприятную правду о смещении Хрущёва, о вводе советских войск в Чехословакию, о роли Анжелы Дэвис, гибели Гагарина, войне во Вьетнаме и других политических событиях. Зачем дразнить хорошего человека, прошедшего, как выяснилось со временем, сталинские лагеря и Великую Отечественную. Мне тогда подумалось, неплохо познакомить Сердюкова с дедом. Так началось лето. В сентябре я собирался подать документы в ПТУ № 49 на токаря-универсала. Время шло, ничего не менялось, я в совдепии уже третий месяц. Что дальше?

15. ОЛИБ – "туристы"

Изучение вещей Зуева, ровно ничего не добавили к загадке исчезновения. Студенческие конспекты, журнал "Наука и жизнь", личные вещи и предметы туалета – стандартный набор командировочного. Договорились отрабатывать версию Соболева, как наиболее перспективную и... фантастическую. Соболев взял в руки копию из личного дела пропавшего физика, которую предоставил Серебряков. Молодой учёный с интересом перечитал рассказ Зуева о научных разработках и темах лаборатории, в которой тот работал летом 1998 года. Помимо научной тематики, в рамках собеседования с попаданцем, фиксировались особенности быта, политическая картина мира и страны, культура, промышленность, сельское хозяйство и масса составляющих из тридцатилетнего будущего.

В конце июля Соболева срочно вызвали в Большой дом. Взволнованный Серебряков с порога ошарашил старшего лейтенанта:

– Витя, в нашем полку прибыло! На читай!

На стандартном бланке рапорта сотрудника 20-го отделения милиции Выборгского района города Ленинграда, написано:

" Я, оперуполномоченный капитан Егоров Б. К., принял от дежурного заявление гр. Сноба Ю. М. По существу содержания передал данное заявление по ведомству в районный отдел КГБ, как попадающее под их юрисдикцию. Заявление прилагается".

Далее стоял штамп входящего документа подразделения КГБ, с резолюцией присвоить документам статус секретности и передать их в особый отдел при главном управлении КГБ по Ленинграду и Ленинградской области.

Текст заявления гласил:

" Я, Сноб Юрий Маркович, проживающий.... Довожу до вашего сведения: мой одноклассник Петрушевский Дмитрий, с которым учился два года в 10"А" классе школы №190, начиная с апреля месяца повёл себя очень странно. А именно: он стал общаться со сверстниками непривычным образом, манера разговора существенно отличалась от наших интересов и увлечений. Петрушевский приходил на занятия в состоянии алкогольного опьянения. Именно тогда появились особенности речи, пестрящие антисоветскими лозунгами и малопонятными западными терминами. А именно: "будущее за цветным цифровым телевидением", "вы бестолочи не знаете своего будущего, где роль коммунистов никакая", "телефонная связь – анахронизм, впереди технологии мобильных коммуникаций ", "КПСС вчерашний день", "религия сопутствует процессу взросления", "даже не знаете бабской анатомии, а всё туда же со своими гормонами", "Сталин – эффективный менеджер", "зоны не нюхали, бакланы", "демократические ценности возобладают над тоталитарным строем" и многое другое. Мне удалось записать почти все его высказывания и реплики. В конце мая, незадолго до выпускных экзаменов, Петрушевсккий бросил школу. Где он сейчас не знаю. Как патриот своей страны, член ВЛКСМ, считаю такое поведение антисоветским. Прошу принять меры и готов дать полные показания по этому гражданину".

– Что скажешь, Виктор Сергеевич? В свете документов с рассказами о ближайшем будущем – наш клиент. Навели справки, "туристу" только в декабре стукнет восемнадцать, работает на заводе "Русский дизель" учеником токаря. Заявителя вызвал повесткой, а этого Петрушевского надо срочно брать в оборот и повесить замок на длинный язык, не ровён час, натворит бед со своими знаниями. Вот установочные данные.

У Соболева разгорелись глаза, он ещё раз пробежался по строчкам доноса и передал его начальнику.

– Надо же, молодой совсем! Когда поедем в адрес?

– Завтра поедешь один, не маленький справишься. Задержишь прямо на заводе, меньше вопросов и шума. Он малолетка, на работу приходит к восьми. Договорись с начальником цеха. Я дам команду, прокатишься на служебной машине, нечего в общественном транспорте светиться. К десяти вези его в допросную, заявитель придёт на час позже. Начинай допрос, я загляну позже и попробую понять, как строить разговор с этим Снобом, ну и фамилия у стукача.

На следующий день, Соболев в девять утра вызвал на проходную начальника токарного участка. А ещё через пятнадцать минут в конторку мастера явился удивлённый Петрушевский.

– Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. Меня зовут Виктор Сергеевич, вот моё удостоверение.

На лице Петрушевского на миг отобразилось смятение, затем взял себя в руки и вежливо ответил:

– Здравствуйте. Чем могу вам помочь?

– Надо побеседовать по одному вопросу. Прошу вас переодеться и прокатимся к нам на пару часов. Паспорт у вас с собой? Очень хорошо. Я пройду в раздевалку с вами. Не переживайте: с мастером договорился, он закроет смену.

Ровно в десять старший лейтенант пропустил в кабинет Петрушевского. Предложил присесть, достал стопку бумаги и бланк допроса.

– Не догадываетесь по какому поводу вас пригласили?

– Хорошо хоть не задержали. Спрашивайте я открыт для вопросов.

Соболев внимательно рассматривал "туриста". Обычный юноша, спортивного сложения, серые глаза, чуть скошенный набок нос, русые волосы, подошедшие к границе приличной длины по меркам времени, на лице пара порезов от безопасной бритвы (парень уже бреется), скромный костюм и поношенные туфли. Ничего особенного, лишь взгляд не подростковый. На сотрудника КГБ смотрели усталые, проницательные глаза, человека с большим жизненным опытом. Человека, который в два с лишним раза был старше и отягощён особыми знаниями.

– Дмитрий Сергеевич, вы не помните номер своего мобильного телефона? – Соболев долго продумывал первый вопрос, который задаст этому необычному человеку. От ответа зависела дальнейшая схема допроса.

– Отлично помню, назвать?

– Спасибо, не надо. Я так понимаю, что разговор у нас налаживается? Теперь расскажите, что изменилось в вашей жизни с апреля этого года. И то, что было до того?

Рассказ Петрушевского для Соболева напоминал увлекательное фантастическое сочинение. Он лишь изредка задавал наводящие вопросы для собранного и логичного изложения в протоколе. Заглянул полковник, сел в уголке и внимательно слушал исповедь "туриста". В конце часа, он кивнул Соболеву и вышел. В финале своего повествования, Петрушевский глядя в глаза, спросил:

– И что теперь. Мне не надо объяснять, насколько тяжело быть вырванным из будущей жизни и начинать всё с начала. Оно, конечно, интересно, но куда деть груз сформировавшихся привычек и обязанностей 2016 года, а жена, сын, внучка, наши собаки? Я снимаю стресс по старинке: расслабляюсь алкоголем и сдерживаю себя от опасных откровений. Возможно по пьяни и пугал одноклассников, работяг на заводе, может и близких. Не знаю, мне очень одиноко и тяжело.

– А что же не пришли к нам сразу? Зачем понадобилось, чтобы разыскивали вас и везли сюда? Опыта и здравого смысла вам не занимать, ведь догадывались, что рано или поздно на вас обратят внимание органы.

– Виктор Сергеевич, я знаю историю гораздо лучше вас и прошлую, и будущую. Ваша служба всегда стояла на страже государства от внешних и внутренних врагов. Я чужой, а значит потенциальный враг! Вам проще стереть меня и спрятать глубоко в архив историю с этим прецедентом. Главное – всё должно идти и развиваться в русле генеральной линии ЦК КПСС во главе с товарищем Брежневым и так далее. Поверьте, я не антисоветчик, наоборот, истинный патриот, но кому нужна моя правда там, наверху. Вам может интересно, а вашим начальникам – нет! Ещё удивляетесь отчего не сдался сразу. У вас курить можно?

Соболев вместо ответа подвинул пепельницу. Закурил сам и передал протокол допроса.

– Распишитесь. Теперь послушайте меня. Никто вас не собирается "стирать", как вы изволили выразиться. Не надо так плохо думать о людях нашей профессии. Но определённые ограничения в дальнейшей жизни, сколько бы она не продолжалась в наших условиях, мы обязаны наложить. Ограничения очень простые: держать язык за зубами, своими поступками не вызывать вопросы окружающих и тесно сотрудничать с нашим особым отделом. Вы забыли, что существует советская наука, для которой вы представляете неоценимый интерес. А если допустить, что вы не единственный, что существует особая лаборатория, работающая с попаданцами. Если предположить что учёные уже занимаются проблемами связанными с изучением будущего, парадоксами времени, четвёртым измерением и разработкой машины времени?

Петрушевский удивлённо уставился на комитетчика. Закурил новую сигарету и откинулся на стуле.

– Значит не так всё мрачно? Недооценил своё прошлое, вон оно как непросто.

– Я сказал, "если допустить". Торопится не будем, насколько я понимаю, всю свою жизнь, вплоть до аварии на подстанции, вы помните? Вот бумага, ручка присаживайтесь к столу и сжато опишите свою историю до момента, как потеряли сознание. Подробно не надо, можно коротко и по порядку, не сбивайтесь на мелочи. Я вас оставлю в кабинете, через часок загляну. В туалет не надо? Вот и хорошо, работайте.

Соболев вышел из допросной и запер дверь. Прошёл пару кабинетов по коридору и постучался к Серебрякову. Тут дело подходило к концу, Сноб расписался в бумагах и пожал протянутую руку полковника.

– Юрий Маркович, значит договорились. Помните, что у нас остаётся ваша расписка о неразглашении государственной тайны. Огромное вам спасибо за выполненный гражданский долг, дальше мы сами, а вы эту историю забудьте как можно скорее. Всего хорошего, вот ваш пропуск.

Проводив заявителя до двери, Серебряков зашагал по кабинету, удовлетворённо потирая руки.

- Садись, Виктор, рассказывай.

16. Наши дни – момент истины

– Ну, что узнал, чертяка! Думал не дождусь! Иди сюда, путешественник.

Соболев и Петрушевский обнялись. Оба пожилых человека дали волю своим чувствам. Виктор Сергеевич достал свой замечательный коньяк, фужеры и блюдце с дольками лимона.

– А я всё думаю, чего это он меня так рассматривает. Кабы знать, тут вообще всё перемешалось, голова идёт кругом. Но теперь точно помню нашу первую встречу в Большом доме, как ты меня вербовал, государственный человек!

– Давай за встречу. Вчера ты ещё являлся просто больным, посторонним. А сейчас уже посвящённый с историей и памятью.

Мужчины чокнулись, выпили. Петрушевский вяло жевал дольку лимона и обуреваемый обрушившимися впечатлениями, задумчиво смотрел в сторону. Директор, наоборот внимательно наблюдал за пациентом и не торопился нарушить молчание.

– Ну, ладно, память вернулась, а чего я делал в коме три месяца?

– Как чего, проживал свои сорок восемь лет до злополучного хозблока, – Соболев улыбнулся. – Не понимаешь? Придётся тебя немного просветить, давай ещё по бокалу. За твоё здоровье! Итак, время есть четвёртое измерение. Оно не видимо и не меряется сантиметрами и километрами. Время вокруг нас и ощущается людьми не только, как бесконечное проживание в секундах, часах и годах, но объективная форма существования бесконечно развивающейся материи. Материя эта, есть особая субстанция, которой можно управлять. Кроме того, время способно сжиматься и растягиваться. Не понятно? Принимай на веру. Теперь дальше: у времени, как физической величины, есть свои особенности и законы. Есть, так называемые, временные узлы, которые у обывателя ассоциируются со сном, потерей сознания, потерей памяти. В такой узел ты и попал.

Соболев перевёл дыхание. Дмитрий Сергеевич пытался проникнуться необычной информацией, не перебивал. Было видно, что по прежнему плохо понимает свои метаморфозы в так называемой субстанции времени.

– Слушай дальше! Ты попал в такой узел, а спровоцировал его скачок удар током, наличие подстанции в сорока метрах на одном векторе с распределительным щитком и силовым кабелем. Ты был отброшен назад в апрель 1968 года и начал заново проживать вплоть до наших дней. При этом с уже известным сценарием будущего и знаниями, накопленными ранее. Почему так произошло? В прессе и на телевидение периодически освещаются истории под рубрикой происшествия, когда бесследно исчезают люди, но иногда возвращаются, правда ничего не помнят, как некоторые, – директор выразительно посмотрел на Петрушевского.

– Помню подобные публикации, журналюги валят всё на инопланетян, а иногда склоняются к туннелям во времени. Примерно так и я рассуждал, когда "всплыл" в прошлом. Почему-то вспоминал Моргана Фримена из канала "Дискавери" с "кротовыми норами", фантаста Бредбери и его рассказ про раздавленную бабочку.

– Вот именно! Такие случаи встречались в прошлом, в настоящем и будут повторяться. Учёные имеют свой взгляд, а религия рассказывает о неприкаянных душах мечущихся между раем и преисподней. Что касается изменения поступков в противоход заданной программе природы, то поверь мне, это болтовня. Учёные давно знают о парадоксе времени, которое не позволит изменить реальность. Если попаданец, наложит на себя руки, природа времени подстроится под эту брешь и создаст полноценную замену по принципу сообщающихся сосудов. Мы атомы в бесконечно большом пространстве Вселенной, где царит абсолютная соразмерность и порядок времени. Это у человечества бардак, а там вечная математическая гармония! Убедил?

– Убедил, Виктор Сергеевич, но так и не рассказал, каким образом вернул мне память, опять комитетские секреты?

– Моя служба "Конторе" давно в прошлом. Это так к слову, чтобы ты не подначивал старого товарища. Теперь сам ответь: что делаешь, если компьютер зависает?

– Как правило перезагружаю или в настройках роюсь.

– Вот сам и ответил: мы перезагрузили твою память. Сделать это смогли на экспериментальной установке, в которой ты сегодня почивал на мягкой подушке, – оба рассмеялись. – Без подробностей добавлю: тебя ненадолго перенесли в то время, чтобы память вновь заработала и "быстренько" вернули в наши дни с уже восстановленными воспоминаниями. Я даже не спрашиваю, что ты чувствовал, с уверенностью отвечу: ничего, просто поспал немного. Я не прав?

– Верно, не помню, какие-то образы и картинки мелькнули, затем выкатился к вам на руки, – Петрушевский улыбнулся. – Значит всё-таки машина времени? А почему так быстро?

– Слушаешь меня не внимательно! Объяснил: время способно сжиматься и растягиваться. Что толку, если я сейчас начну писать формулы и сыпать научными терминами? Важен результат, остальные подробности тебя не касаются и своим близким не трепли – просто процедуры и гипноз, понятно?

– Да, красиво излагаешь, кандидат математических наук.

Соболев усмехнулся, достал из ящика стола карточку и протянул Петрушевскому.

– Держи, это представительская визитка вместо той рабочей.
 
На пластмассовой поверхности, в обрамлении позолоченной рамки, красовалась надпись: "Соболев Виктор Сергеевич, действительный член Российской академии наук, доктор физико-математических наук".

– Солидно, сразу видно, попал в надёжные руки.

– Ещё в какие надёжные, оттого и занимаюсь твоей особой, как в те годы. Пользы ты принёс немало, попутно спас мне жизнь... Вот если бы не твой шебутной характер. Ладно, иди отдыхать, завтра изучим тебя ещё разок, займёмся воспоминаниями, обсудим план мероприятий, а там домой к жене и твоим любимцам.

17. Дневник, 1968 – река, музыка и спорт

Прошлая запись закончилась вопросом всех вопросов: что дальше? А что есть выбор? Тетрадка тоненькая пока заполнил с несколько листочков, спрашиваю себя, а когда испишу полностью, не придётся заводить вторую, третью? В будущей жизни и в непростых условиях ограниченной свободы я сочинил такие строчки:

Когда способен на поверхности держаться,
А рядом тысячи голов теснятся,
В едином взмахе рук, застывшего движенья,
Приходит чувство удовлетворения.
Святое чувство надо пережить,
Легко ли по течению плыть?

Вот и плыву, ядрён батон, плыву по реке собственной пёстрой биографии. А говорят в одну реку не войти дважды! Брехня! Ладно, разговорчивый такой потому, что бухнул сегодня днём. После смены с дядей Прошой и Юркой Портнягиным завернули в бакалею, а затем на берег реки Невы. Юрка новый приятель, подмастерье вроде меня и тоже метит в токарных дел мастера. Расселись на берегу, гранитную набережную ещё не проложили, вот и сидим на брёвнах смотрим на чаек, редких рыбаков, да на ловкие руки Сердюкова, раскладывающие нехитрую закуску и разливающего в стакан, позаимствованный из автомата газированной воды, креплёное вино "Волжское" за рубль с небольшим. Вино сладкое, давно забытый вкус доброй советской бормотухи. Без всякой связи, Сердюков говорит:

– В прошлом году по осени наводнение было, так до завода вода дошла. В резиновых сапогах на смену шли, план горел, ведь праздники на носу и в три смены работали не покладая рук. Ремонтная бригада нажралась, но держалась, потом, когда отпустило, мы тоже после работы вмазали водовки. Не то, что это пойло, но вам пацанам больше и не надо, успеете привыкнуть. Выпьем, чтобы не было наводнений!      

Мы по очереди опрокинули в себя гранёную ёмкость, закусили, да сигаретку в рот. Славно посидели, по рабоче-крестьянски, не то что в будущем с барными стойками, изысканной закусью, манерными стопками и шейкерами. После второго "пузыря" мелькнула шальная мысль, а может рассказать всё мужикам? В голове громко ругнулся стоп-сигнал: дурак что ли? Конечно нельзя, примут за блаженного, сторониться будут. На заводе всё просто: работа, план, социалистическое соревнование, душ после смены, полбанки на троих и домой. А тут какой-то псих, вчерашний школьник, смешно!

Записываю эти строки, на обшарпанном секретере с откидной доской, из кухни доносятся чудные запахи картофельных оладий. Хочется быть маленьким, беззаботным и никаких прошлых и будущих жизней, чтобы бабушка, с обязательным напоминанием помыть руки, звала к столу. Духмяный запах от стопки блинов, розетка с бруснично-яблочным вареньем и чтобы чай по-купечески, из блюдца. За столом вся семья в сборе: весёлая молодая и прекрасная мама, кулинарная кудесница бабуля, добрый ворчливый дед, его сестра - моя двоюродная бабушка, которую именую просто тётушкой, дядя со шрамом на лбу – след от бревна обрушившегося в блиндаже от прямого попадания авиационного фугаса. Милые, любимые лица. Вас давно нет, а я здесь – стрелец неприкаянный. В декабре стану совершеннолетним...

А пока, как малолетка, я приходил на смену к восьми. Долговязый очкарик Портнягин, которому стукнуло восемнадцать, подтрунивал:

– Ты чего на на час опаздываешь?! Мастер наряд не закроет. Гнать с завода злостного нарушителя!

Я отшучивался, Юрка парень хороший. В будущем мы пересечёмся не раз. Юрка остался в токарях. До самой своей насильственной смерти в 2014 году, исполнял редкие, но дорогие заказы. Кабы не моя фантастическая находка на участке, жил бы Портнягин дальше в своём будущем. Но та история особая, чего о ней вспоминать.* А пока жизнь прекрасна – всё впереди!

В конце мая звонил Голубев, интересовался готов ли я продолжать участие в группе. Что за вопрос, мне такое творчество в радость (по "сценарию" я играл до самого призыва в Советскую Армию). Поинтересовался: кто из ребят остаётся, есть ли название, какие организационные вопросы и другие мелочи. Олег пригласил на репетицию в помещение красного уголка на Петроградской что в доме Кирова. Вот так номер: в этом примечательном здании жил Саня Политковский и мой тренер по боксу Илья Матвеевич. Удивился заново, да и намылился в первый выходной июня на встречу со своим музыкальным будущим.

Я отлично помнил своё музыкальное будущее и оно мне очень нравилось ровно до тех пор, когда после армии я пытался поступить на курсы ударных инструментов при музыкальном училище в районе метро "Чернышевская". Меня тогда безжалостно зарубили, оставив в памяти вечную обиду. Почти четыре года за ударной установкой, а мне ясно дали понять: ты бездарь! Наверное так бывает, но тщеславная составляющая, отметает такой вердикт. Если доживу, в этой реальности, до весны 1971 года, вмешаюсь в историю и докажу чего стою. А пока вновь разглядываю низкий потолок подвального помещения красного уголка, невысокую сцену, перед ней десятка три деревянных кресел, красное знамя, трибуна и портрет Ленина. Раз в месяц выходил на трибуну замшелый и никчёмный человечек, клал перед собой блокнот агитатора и читал местному контингенту лекции о роли партии в деле построения коммунизма.

Помещение и что-то из аппаратуры организовал Лёва Магазинер – прообраз будущего музыкального менеджера. Лёва носил усы с бородкой, очки в чёрной роговой оправе и напоминал Лейбу Давидовича Бронштейна, более известного советскому народу, как изменника и главного осквернителя партийной чистоты Троцкого. На мой взгляд, их объединяло не только семитское происхождение, но и кипучая энергия и жажда деятельности. Таких подробностей в мемуарах, оставшихся на жёстком диске в будущем, не было, пусть эти детали станут дополнением к моим приключениям по "коридорам времени".

Познакомились. Лёва представил своего брата Семёна – ритм-гитариста. На клавишах и в качестве музыкального руководителя: Олег Голубев, соло-гитарист Сережа Терешко, басиста, хоть убей, не помню, пусть будет Максим, ну и я, поющий ударник. Аппарат всякий: от "кинапа" до болгарского "орфея", раздолбанная "кухня" с кожей на барабанах (пластик входил в моду, но был дефицитом). Что ещё? Обсудили репертуар, план репетиций, договорились, что прибыль с выступлений забирает босс и по мере поступления, что-то приобретает по технической части, исходя из наших пожеланий. Я предложил назвать группу "Феникс". Вот так появился ещё один доморощенный и полный амбиций любительский рок-квинтет.

Бокс никуда не делся. Тренировки по расписанию, группа самбистов вернулась к себе на базу после ремонта, так что с Путиным больше не встречался, тогда шапочное знакомство, а спустя много лет сами знаете... Илья Матвеевич Никаноров – мой тренер, бывший член сборной РСФСР, полутяж. Он выделил меня оттого, что сам увлекался западным роком, отдавал мне магнитофонные катушки на запись. Я же, в свою очередь, просил что-нибудь записать Алекса Политковского. Когда выяснилось, что тренер с источником коллекции живут в одном доме, а "Феникс" репетирует в подвале, наши отношения с наставником приобрели дружескую окраску. Матвеич задерживал меня на тренировках и "ставил" удары. Обоюдовыгодное содружество, предполагало некоторое панибратство: мы иногда собирались у Сашки на квартире. Под роллингов или битлов, хозяин угощал рюмочкой другой пятизвёздочного коньяка, а то приносили с собой "Алазанскую долину" или другого доступного "сухаря". В такие моменты расслабухи, глядя на вращающиеся бобины магнитофона "Тембр", тянуло поболтать и раскрыться перед хорошими людьми, увы.

На городских соревнованиях в июле 1968, я завоевал третье место. В ответственном бою мне лихо накостыляли. Пропустил апперкот да так неудачно, что капа вылетела изо рта. Бой остановили, капу вернул наместо, но штрафные очки не позволили пройти в финал. Да и ладно! Третье место давало мне КМС (кандидата в мастера спорта) и дальнейшую перспективу спортивного роста. Я помнил, что в будущем, в где-то в моём архиве, помещавшемся в чемодане из фибры, хранилась грамота и пропуск клуба "Динамо" с вкладышем. А что, бокс – навык нужный, любому мужику пригодится. И пригодился, да не раз. По ходу буду освещать. Вот пишу и машинально пытаюсь нащупать шрам на нижней губе – след жестокой сшибки на зоне, когда от удара одного козла собственный зуб пробил губу. Ищу напрасно, то время ещё не пришло... Время и опыт мои главные союзники в нынешней реальности. Кто-то хорошо сказал: опыт – самый хороший учитель, берёт, правда, дорого, но объясняет доходчиво.

* Рассказ "Клад егеря Бута"

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1. ОЛИБ – сексот

– Парень толковый, но как специалист для нас не представляет интереса. Жизненный путь не совсем простой. Петрушевский рассказал, что в день провала или скачка в нашу действительность, закончил излагать свою биографию. Записи вёл в ноутбуке, то есть портативной электронно-вычислительной машине будущего. Все вехи перечислил, сейчас пишет более подробно. Вот протокол допроса. Трудно объективно отметить его психологические, волевые и другие качества, ведь перед нами другой человек. Что посоветуете, Николай Трофимович?

– Я вот что думаю, Витя, оформляй его под негласную работу. Прижми за длинный язык по пьянке. Теперь ты его куратор. Рапорт оставь, а когда закончит писать, все бумаги ко мне стол. Надо отчитаться перед Москвой.

– А если не согласится?

– Никаких если, у него выбора нет! Ладно, чаю хочешь?

Через час, Соболев отпирал дверь в комнату допросов, попросту "допросную". Пертушевский сидел задумавшись и потягивал сигарету. Лицо парня расправилось, чувствовалось, что определённость подняла настроение и сняла часть вопросов. Соболев присел напротив и спросил:

– Как дела, Дмитрий? Всё успели изложить?

– Всё я изложил в мемуарах и ушло на это два года, На бумаге выжимки, всё так сразу не опишешь. А что сказало начальство?

Соболев удивлённо уставился на собеседника:

– Догадались? Ну что здесь удивительного, субординацию никто не отменял. Вашу судьбу решаю не я один. Давайте побеседуем, расскажите о своих родителях.

Часа полтора они беседовали, пили чай, курили и приглядывались друг к другу. Со стороны выглядело как обычно: сотрудник ведёт допрос, но в этот раз ситуация была интересней и гораздо глубже. Соболев был старше на шесть лет, носил погоны и работал закрытом ведомстве, вызывавшем у простых людей спрятанный в генах трепет и страх. Зато Петрушевский в перестроечные годы читал массу публикаций о роли органов государственной безопасности, под аббревиатурами НКВД – НГБ – КГБ, в судьбах миллионов сограждан. Закрытая нынче информация, о которой сам Соболев почти не знал, а лишь имел допуск к ведомственным документам, давно прописалась в период гласности. Тут Петрушевский был значительно впереди старшего лейтенанта. И когда подросток как бы в шутку спросил: "вербовать будете?", Соболев растерялся.

– Будем! С вашими знаниями, Дмитрий, мы просто обязаны предложить вам сотрудничество. Но эта совместная работа будет на взаимовыгодных условия, поскольку я могу принять участие в вашей судьбе с научной точки зрения.

– Я не против. Но как понимать ваши слова?

– Давайте договоримся: вопросы позже. Раз согласны, то вот бумага и пишите расписку о сотрудничестве. Доставайте паспорт, он нам понадобится. Пишите: "Я, Петрушевский Дмитрий Сергеевич, паспорт: номер, серия, проживающий: город Ленинград, Нейшлотский переулок, дом 1, квартира 117, добровольно обязуюсь сотрудничать с отделом "ОЛИБ" при главном управлении КГБ по Ленинграду и Ленинградской области. Информировать своего куратора о тех или иных событиях, связанных с работой отдела и о любых, ставших ему известных действиях, представляющих общественную опасность. Выполнять задания куратора, а в особых случаях вышестоящего начальства. В отчётных документах буду расписываться под псевдонимом "Попаданец". Я обязуюсь держать в тайне свою деятельность и предупрежден об ответственности за нарушение данных обязательств". Подпись.

Соболевский перевёл дыхание, забрал листок, ставший с этого момента одновременно дамокловым мечом и пропуском в тайные мероприятия спецслужб для его подшефного.

– Теперь, ознакомьтесь с выпиской из законодательной статьи о нарушении государственной тайны и распишитесь ещё раз своей подписью. Псевдонимом будете пользоваться только при получении заданий.

Петрушевский смотрел куратору в глаза и лукаво щурился.

– Дмитрий, я сказал что-то смешное?

– Да нет, Виктор Сергеевич. Просто я столько читал о подобных вербовочных комбинациях, вы не поверите, почти всё стало явным и прозрачным на телевидении, в книгах, кино и сериалах. Наши будущие граждане юридически подкованы, другой вопрос: нужно ли им это.

– И тем не менее персонально для вас сообщаю, что в случае нарушения взятых обязательств, вы загремите не в тюрьму, а в психушку и надолго, тамошние специалисты позаботятся о вашей памяти.

Петрушевский стал серьёзным и нервно ответил:

– Мне в той жизни довелось получить срок и отсидеть в колонии. Менять свою жизнь коренным образом мне нельзя, так что придётся вернуться к "хозяину" заново. А вы ещё психушкой грозите. Что вы об этом думаете?

Старший лейтенант на миг задумался:

– И это обсудим. Когда были осуждены и по какой статье?

Петрушевский рассказал и потупился. Не хотелось распространяться о своём не самом лучшем периоде жизни. Соболев встал:

– Подождите немного, я быстро.

В кабинете Серебрякова передал исписанные Петрушевским листы и расписку. Рассказал о щекотливой ситуации с будущим сроком.

– И что тебя смущает, по зонам столько распихано проштрафившихся "источников" и ничего, работают на оперчасть, сокращают себе срок, в нашем случае будем разбираться. Когда это случится?

– В семьдесят восьмом.

– Ну, когда ещё будет! Через десять лет я уже на пенсию уйду, если доживу. Ты в своей лаборатории построишь машину времени и отправишь парня в его будущее. Шучу, посмотрим, как оно всё сложится. К ОЛИБу будешь подтягивать?

– А надо? Дело у нас серьёзное, он не физик, зачем?

– Обследовать своего "попаданца", мозг или чего там у вас медицина проверяет? Я в ваши дела не лезу, тебе видней.

– Нашим, в лаборатории, до поры не нужно его знать. Лучше "в поле" пусть вертится, да и нагрузки особой-то нет. Что ему делать, искать попаданцев, да быть на виду у нас,  пополнять информацию по будущему страны. Не шпионов же выявлять?

Соболев вернулся к откровенно скучавшему Петрушевскому.

– Дмитрий, я вас отпускаю. Всё по идёт прежнему, ничего в вашей повседневной жизни не изменилось. Но! Болтать о будущем и вести антисоветскую пропаганду запрещено! Вот мой рабочий и домашний телефон. Звоните в особых случаях. Если залетите в милицию, требуйте дежурного опера и пусть свяжется со мной. Надеюсь, у вас казусов не будет. По работе: если наткнётесь на странных граждан, на ваш взгляд, звоните. Я подчёркиваю – на ваш взгляд. По отдельным нелепостям и не состыковкам в людских поступках, вы можете оказаться полезней чем наши сотрудники. Всякое может быть. И ещё, о вашем отбывании наказания – чему быть, тому не миновать, но десять лет у нас ещё в запасе имеется.

Соболев дружески улыбнулся и крепко пожал руку новому информатору с особым статусом.
         
2. Наши дни – центр изучения проблем природы времени

Утром следующего дня Соболевский сам заглянул к подопечному. Дмитрий Сергеевич валялся на кровати и пялился в экран монитора; "говорящие головы" энергично вещали про обстрелы Донбасса, войне в Сирии, терактах в Европе, некстати выпавшем снеге в Западной Сибири и прочих "бодрых" новостях. Взгляд бездумно скользил по бегающим и дёргающимся фигуркам спецкоров, озвучивающих на полном "голосовом форсаже" свои репортажи. Петрушевский был далеко и не сразу среагировал на появление куратора из прошлого.

– О чём задумались, больной?

– От воспоминаний голова трещит, Виктор Сергеевич. Что-то тут не так, словно две одинаковые биографии накладываются. Что-то не срастается. Всего конечно не упомнишь, но узловые моменты разнятся по восприятию, поступкам, последствиям.

Соболевский подхватил стул, приставил к постели и грузно приземлился.

– Ну-ка, ну-ка, излагай свои проблемы, ведь я как раз по этому поводу зашёл поговорить, да лежи ты, успеешь набегаться.

– Значит так: всё что было до моего возвращения из будущего вопросов не вызывает, но дальше словно скорректировали поступки. С одной стороны перед глазами жизнь по страницам автобиографии, словно писал очень близкий человек с моих слов, с другой – моя восстановленная память в реальности последующих лет, но уже сохранёнными знаниями. Как так может быть, словно проживали два человека, в одном теле. Бред! На вскидку разнятся выступления нашей группы "Феникс", драка в школе, которой не было в романе, откуда встреча с Путиным, бухалово по поводу и без, курил – это да. Завод какой-то смазанный, словно со стороны, путяга, люди вокруг, служба под Лидой, музыкальное училище, класс ударных, ведь не было этого. Завод, институт, одни вопросы. Но главное, что я тебе сейчас скажу: я вёл записи в общую тетрадь. Зелёную такую, за сорок четыре копейки, помнишь, продавались в каждом канцелярском магазине.

Соболевский вскинулся, сверкнул глазами:

– И где же эта тетрадь, летописец ты наш?!

– А я помню? Точно записывал несколько лет, сперва подробно, потом, ради экономии места отмечался фрагментально, узловыми событиями. Не знаю! Куда-то сунул перед подсадкой, не повезёшь ведь в зону подобные откровения: "господа-товарищи, я из будущего"! Каждый день шмон, объясняй потом куму, что я писатель, а текст – всего лишь дневниковые записи фрагментов будущего фантастического романа.

– Да как ты мог вообще?! Ведь была договорённость: язык на замке, а ты такой компромат держал, молодец, ничего не скажешь! Подставлялся ежедневно!

– Ну, держал! Я – особенный, вольности должны с рук сходить, не всё вас, комитетчиков, слушать. Я словно подопытный кролик и тогда был и сейчас. Виктор Сергеевич, с тобой как на духу, а ты мне предъявлять. Да пошёл ты!

В глазах Петрушевского плескался гнев, вызванный страхом и неопределённостью. Но Соболев уже сам завёлся и жёстко осадил приятеля:

– Давай без истерик! Что в той стране, что в этой: ты обязан подчиняться законам социума. Государство, это система, ты её винтик, пусть и не такой как все. Повторяю, обязан служить родине, как бы пафосно не звучало, помогать науке и спецслужбам. За тобой ухаживают, врачи бегают, память вот вернули, а ты тут капризничаешь: кролик он подопытный! Ты, Дима, избалованный и амбициозный гость из будущего, сколько я с тобой возился и разруливал твои "подвиги", забыл?

– Я на Литейный не сам пришёл, ты меня чуть ли не за шкирку притащил и выбора не оставил. Жил словно под домашним арестом, а что я натворил-то?! Это не моя вина, а промысел Божий или ещё какой. Вернул память, спасибо! Но попрекать зачем, чай не пацан, давно уже седьмой десяток разменял. Тебе самому поди уже за семьдесят.

– Семьдесят два года, уважаемый "гость из будущего". – и после паузы. – Давай не будем собачится. Почитал твои воспоминания, пишешь интересно, вроде знаю о тебе почти всё, а вот разволновался. Записей о наших отношениях ровно никаких, как и упоминания о будущем. Другими словами, у меня складывается впечатление, что ты альтернативного бытия и не знал. Все нестыковки в биографии "двух Петрушевских" надо систематизировать и что-то решать. Хочу тебя использовать в опытах нашего центра, не возражаешь. Или обиду затаил?

– Нет, конечно, не суди строго больного человека, – Петрушевский заулыбался и протянул руку, – возраст, да нервишки не к чёрту, сам понимаешь.

Соболев встал и пожал протянутую ладонь. Петрушевский легко соскочил с кровати и стал натягивать спортивный костюм.

– Товарищ старший лейтенант, агент по особым заданиям к продолжению службы готов!

– Послушай, агент, ты чего же меня так низко ценишь: я полковник запаса с выслугой более тридцати лет. Пошли в мои "хоромы", там удобней продолжить дружескую и тёплую беседу.

– Да неужели, а чего не генерал, Сергеевич? Впрочем, за тебя рад, а у меня в военном билете старший сержант всего-то, но против дружеской, да ещё и тёплой беседы не имею ничего против.

Пожилые люди рассмеялись и направились к выходу. "Хоромы" директора встретили учёного и его "подопытного кролика" атмосферой, исполненной на решение важных научных задач. Петрушевский красноречиво посмотрел на дверцу серванта, откуда хозяин кабинета доставал в последний раз бутылку коньяка. Соболев перехватил взгляд и жёстко приструнил:

– Дмитрий Сергеевич мы пришли делом заниматься, а не квасить. Теперь слушай, – он подошёл к пластиковой доске и взял в руки маркер и провёл горизонтальную прямую линию. – Я рисую точку возврата в отрезок, где ты уже побывал. Обозначу апрель 1968, теперь исходную – ноябрь 2016. Мы рассчитываем условное "время в пути", а на самом деле создаём "червоточину" или другими словами провал. В капсуле отдыхать уже не будешь, а объявишься ровно в те моменты, когда увидел несовпадение. Для этого постарайся точно воссоздать по памяти те парадоксы. Это сложный эксперимент, работаем поэтапно, будешь корректировать свои действия, повлиявшие на ход событий.

Соболев провёл от первой точки параллельную черту, затем разбил её на несколько частей. 

– Ты же говорил, что цепная реакция возникающая из-за нарушения порядка причинно-следственных связей отсутствует, её нивелирует время? Как ты можешь знать, что изменилось, а что нет в нашем мироустройстве.

– Говорил. Но то в теории, а на практике мы обязаны избежать случайностей и попробовать удалить из истории Петрушевского, навязанные изменения из-за его разболтанности и неумения оценивать ситуацию. Я не утверждаю что мир изменился, а если и изменился, мы знать не можем, как именно. Ты сам поведал на беседах, кто будет первым президентом, когда развалится СССР, каким путём пойдёт новая Россия во главе с твоим давним знакомым и массу других подробностей. Всё это зафиксировано в документах и лежит в архиве спецслужб. Как знать, может повлияли другие попаданцы? Вот и надеюсь с твоей помощью разработать систему эффективных способов удаления ошибок. Напомню, место, где ты находишься, называется "центр изучения проблем природы времени". А изучение предполагает влияние и управление. Иди сюда и пиши, разберём по косточкам: я – аналитик, ты – исполнитель.

– Блин! Но как я всё вспомню? Я же никого не убивал, не устраивал терактов, не строчил доносов и подмётных писем в органы.

– Дима, не передёргивай, вспоминай, что ты там про драку рассказывал, может ты парню мозги набекрень поставил и кардинально изменил его судьбу. Как его фамилия, помнишь?

– Такую не забудешь – Юрий Сноб. Докопался до меня в туалете и схлопотал слегонца.

– Да ты что! Ведь этот парень на тебя телегу накатал в милицию, по сути раскрыл твой статус, оттого заявление перенаправили в наш отдел и последовала цепная реакции. Спустя столько лет могу открыть тебе эти подробности. Считай, он нас с тобой познакомил, вот тебе и причинно следственные связи! Нет, этот эпизод трогать не будем. Что ещё тебя коробит?
   
3. Дневник, 1968 – пэчворк

Пэчворк. Мне нравится такое слово, применительно к моей биографии, это отличная метафора, означающая сшитую из пёстрых кусочков мозаику жизнеуклада попаданца. Уже ноябрь. Я тысячу лет не доставал дневник. Событий и ситуаций не просто много, а туча. Теперь по порядку.

Завод дал прекрасную характеристику для поступления в ПТУ на токаря-универсала. Несколько месяцев на "Русском дизеле" подарили хорошую практику, новых друзей и неплохие честно заработанные деньги. Это почти четыреста рублей – целый капитал для тех лет. Всё по чесноку: половину предкам, вторую часть на личные расходы. Родня, которая никак не могла простить моего шага в задержке образования, от денег не отказалась. Дед ворчал: "Хоть какой-то прок от балбеса". Я отмалчивался, вся жизнь впереди, а какой она будет зависело и в прямом и в переносном смысле от меня. Так ведь не станешь откровенничать с ветераном, объяснять что и как. Мне бабушка рассказывала, как дед чуть не отдал Богу душу после закрытого доклада Хрущёва на двадцатом съезде партии. Если я открою рот, то уж точно добью старика.

Себе прикупил у Политковского первую пластинку Битлов "Please Please Me". Уж я-то знал, что в будущем, коллекционеры станут охотится за виниловым первопрессом с жёлтым "яблоком" Parlophone Records. Дело не деньгах, а в памяти! В первой жизни я собрал почти полную коллекцию знаменитой ливерпульской четвёрки. Не хватило денег на Let It Be с увесистым буклетом. Зачем-то весь винил спустил перед армией. В этот раз так не будет: ни за что не продам коллекцию и денег на последний номерной альбом достану.

А ещё: приобрёл в комиссионке магнитофон "Гинтарас", удобный такой чемоданчик с ручкой. Отдал в переделку знакомому радиотехнику, умелец растянул диапазон воспроизводимых частот от 30 до 12500 герц, добавил самопальную колонку с встроенным усилителем и качество звука вполне приличное. Через комбик, так же подключил новомодную и жутко дефицитную плату стереофонического проигрывателя рижского радиозавода. Теперь я был упакован полностью, плюс бобины с магнитофонной плёнкой – недолговечная продукция ПО "Свема". По тем временам я продвинутый меломан. Так я стал коллекционером на всю жизнь, от магнитофонной ленты "тип два" и импортного винила, до выносного харда на 10 терабайт и компакт-дисков класса Super Audio.

О музыке готов говорить часами, переключусь на "Феникс". Со дня первых репетиций в июне до ноябрьских праздников, группа значительно продвинулась. Лёва Магазинер, наш менеджер, талантом организатора явно не был обделён. Мы выступали по всему городу начиная от жилконторовских красных уголков до больших площадок типа эстрады в сестрорецких "Дубках" или зале дома культуры "Мир", именуемый в народе "Молотком". Репертуар значительно вырос: помимо песен западников, появились свои композиции в духе психоделии и псевдо-прогрессива. Фанаты должны помнить убойную "Дефицит" или кислотную тему "Бронированная душа". Впрочем, "Дефицит" спустя какое-то время, Лёва категорически запретил. Похоже, покровители из отдела пропаганды, вставили администратору хороший пистон за песню с антисоветским душком. Кому понравится такой куплет и припев:

"У порога магазина вновь привычная картина:
Что-то продают, зигзаг толпы течёт.
Оскудевшие лимиты превратились в дефициты
И привычно очередь к себе влечёт:
"Кто здесь последний в рай? Дай! Дай! Дай!"

Не видеть это лучше,
Вещей призывный вой,
Живые чувства глушит
И тянет за собой.
Ажиотаж и давка мне радость не сулит,
У этого прилавка – духовный дефицит!"

Нет, так нет! У меня текстов много, что-то своё, что-то заимствовано у коллег из капстран. Например, у тех же The Kinks, The Swinging Blue Jeans, The Monkees, Iron Butterfly и никакого плагиата. Группы успешно существовали, композиции побывали в тамошних хит-парадах, так чего же советским ребяткам не исполнить каверы. Мы выступали на свадьбах, небольших мероприятиях, даже в дурдоме. Проныра Магазинер со всех умудрялся тянуть рубли. Не осуждаю, это его работа договариваться, а наша – лабать. Лёва после моих настоятельных просьб, достал бэушный "шуровский" микрофон со стойкой, в то время являвшийся классикой звуковой индустрии. Петь стало трудней, лажать уже не получится – звук чистый.

Мой спортивный рост на ринге оказался под угрозой. Сперва, на тренировке, мне здорово засветили в правый глаз и надо такому случится на следующий день драка во время выступления "Феникса" в одной из школ. Старшеклассники решили, что энергично клею их девчонок. Мне сделали замечание, я отмахнулся, мол отвалите со своими тёлками, своих хватает. Хлопцы обиделись и сдёрнули меня со сцены. Кому-то я успел сунуть пару-тройку плюшек, но взяли количеством: долго месили меня и подоспевших на помощь музыкантов. Выступление было сорвано, а я получил дубль в пострадавший глаз. Это уже серьёзно. Окулист ограничил нагрузки, а на занятия боксом и вовсе наложил категорический запрет. Вердикт доктора прост и красноречив:

– Хочешь потерять зрение, дерзай! Потом не жалуйся.

Я связался с тренером и объяснил ситуацию. Илья Матвеевич сокрушённо вздохнул:

– Ты не первый разгильдяй, с которым приходится прощаться. Я понимаю защищал бы девушку или дал отпор бандитам, но связываться со шпаной во время выступления глупо и неловко. Отболтался как-нибудь, извинился да забыл.

Дальше следовали пафосные тезисы о чести советского спортсмена, правилах, навязанных сызмальства: не использовать навыки во вред! В заключении тренер выразил надежду, что этот случай не повлияет на приятельские отношения в сфере музыкальных интересов. И не повлиял, мы отлично ладили с Матвеевичем, даже когда стало ясно, что я повесил перчатки на гвоздь. В итоге, три года занятий принесли помимо боксёрских навыков и общего физического развития, хорошего товарища.

К великому сожалению, помню, как встретил Никанорова после армии в совершенно опустившемся состоянии. Он виновато мямлил, что тренировать бросил, мол "так получилось". Без объяснений было ясно, что здоровый мужик катится в пучину беспробудного пьянства. Мне он больше не звонил. Позже узнал, что тренер устроился грузчиком, там вредная привычка усугубилась и его попёрли с работы, где к пьянству привыкли, но не до такой же степени, когда здоровый мужик валился кулем или лезет с кулаками. Да, такие случаи с известными спортсменами, теряющими точку опоры и катящимися по наклонной, имеют место. Эх, Илья, меня корил, а сам...

Дома пока всё хорошо, череда смертей наступит не скоро, стараюсь об этом не думать. Мама вернулась из экспедиции. Сильно расстроилась моим ученическим зигзагам, но что-то исправить было поздно. Я уже работал на заводе, принёс первую увесистую зарплату, занимался тогда ещё спортом и выступал в ансамбле. Другими словами при деле, а не с уличными гопниками в подворотне, дующий пузырь бормотухи из горла. А потом я совершил подвиг! И вот как это произошло.

На улице Комсомола движение транспорта вялое, всегда много машин, да и трамваи сильно тормозят. В тысячный раз переходил улицу, абсолютно не думая о машинах, но в этот раз что-то пошло не так, я был уже на середине пешеходного перехода, когда почувствовал опасность, а потом и увидел, как на меня и гражданина, опередившего меня на пол корпуса, летит грузовик. Хорошая реакция не подвела, я схватил попутчика и отбросил его назад на противоположную полосу от сумасшедшей машины. И правильно, что назад: ГАЗ-51 изменил траекторию, выскочил на поребрик и наискосок врезался в стену дома. Раздались крики, у меня отпечаталась в памяти тёплая волна от двигателя и грохот бешено вращающихся колес. Ещё миг и мужчина оказался бы под колёсами. Я помог подняться, перепачканному в грязи спасённому. Молодой, старше меня лет на пять, хорошо одетый человек, интеллигентной внешности. Он растерянно благодарил и машинально отряхивал брюки и пальто. Кто-то передал ему отлетевший от моего толчка портфель. Со стороны Финляндского вокзала бежали любопытные. Я спохватился и решительно двинул прочь, мне эта история не понравилась. Лучше незаметно исчезнуть, не ждать ГАИ, протоколов и прочей чехарды.

На следующий день прочитал в газете "Смена", как неизвестный спас пешехода чуть не попавшего под колеса грузовика. Корреспондент рассказал, что "в кабине с водителем случился приступ эпилепсии. Стопа от судороги вдавила педаль акселератора в пол. К счастью никто не погиб, трое пострадавших доставлены в хирургическое отделение Военно-медицинской академии, находящейся в ста метрах от происшествия. Неизвестного пытаются установить". Вот так, дорогой читатель, герои среди нас!

Учиться в путяге мне нравилось. Коллектив сплошь мужской – пацаны после восьмилетки, только мы с Юркой Потнягиным стояли особняком: два переростка, я – без пяти минут со средним, у Юрки аттестат имелся, но из-за болезни поступил на год позже. Рассказывали, что раньше в училище женского полу было в избытке. Но постепенно мужская профессия стала доминировать и вымыла из мастерских и учебных классов отвлекающий фактор. Нам платили стипендию, нас одевало и кормило государство. В будущей жизни я не раз вспоминал эту очень выигрышную примету социализма: страна готовила кадры, а не составляла списки на отчисления злостных неплательщиков за учёбу. Денег никто не отменял, но никогда зарплата не ставилась на первое место: был план, соцсоревнование, ну и что? Токарь высокой кларификации зарабатывал за двести рублей, плюс премии, тринадцатая получка и касса взаимопомощи – гарантированная выплата в особых ситуациях. В СССР работала система социальных лифтов. Кто это понимал и не бил баклуши, хорошо жил по меркам времени. Вот такой мой простой манифест из будущего прошлому.

Всё-таки вовремя оставил бокс, физически просто не успевал: учёба плюс "Феникс", да и другие дела-делишки, о которых как-нибудь расскажу подробней.

4. ОЛИБ – плагиатор

В лабораторию заглянула секретарша Дооса:

– Виктор Сергеевич, вас по городскому спрашивают.

– Спасибо, Марина, сейчас подойду.

Не хотелось отрываться от очередного важного опыта. На подложке копошился очередной подопытный таракан. Ладно, Соболев нажал кнопку активации, бросил на ходу: "Коля, проследи" и вышел из лаборатории. С тех пор, как Доос добился в штатном расписании должности секретаря, предбанник в кабинет заведующего преобразился: стол с телефонами, печатная машинка, уютная настольная лампа, буфетик с чайной посудой, конфетами и печеньем, да неуловимый запах хороших духов милой и привлекательной Мариночки.

– Алло! Здравствуйте, Дмитрий. Хорошо, давайте встретимся, на выходе главного входа Финляндского вокзала. А там пешочком до Литейного. Через час, договорились.

В лаборатории Соболева ждал сюрприз. Коля Чистяков с порога огорошил:

– Виктор Сергеевич, наш таракан исчез, видать соскучился по братишке, что летом отправился путешествовать.

– Ага, я же говорил, что получится! Готовьте повтор, Николай, вот последние параметры. – Соболев подвинул журнал. – Я на Литейный, звоните ежели что. Доложите Генриху Ивановичу, я вернусь к вечеру, а может завтра с утра.

На встречу с агентом едва поспел: транспорт ходил с задержками, сказывалась оттепель после ноябрьских праздников, превратившая проспекты и улицы в грязное месиво. Пока тащился в трамвае, вспоминал и прокручивал несколько встреч после памятного знакомства летом шестьдесят восьмого. Чем больше Соболев общался с Петрушевским, тем больше ему нравился этот человек с обманчивой внешностью подростка и усталым взглядом. Собеседник подкупал эрудицией, объёмными знаниями, как о прошлом, так и будущем, что, собственно, и являлось предметом собеседований. В июле Петрушевский вместе с сопровождающим ездил в Москву. Старшему лейтенанту госбезопасности не надо было гадать, чем там занимался его подопечный.

По возвращению, Петрушевский в нарушении инструкции, подробно рассказал куратору о темах поднятых на беседах и представленной московским спецам собственной аналитике. Отношения куратора и информатора незаметно перетекали из служебных в дружеские. Соболеву постоянно приходилось бороться с иллюзией, что перед ним не мальчишка с причудами и вольностями семнадцатилетнему подростка, а человек старше его почти в три раза, при этом, возникло чувство неловкости от собственных пробелов и уязвимостей.

Наконец, трамвай вывернул на Боткинскую и остановился напротив старой части Финляндского вокзала. Петрушевский маячил у главного фасада под огромными зеркальными окнами, над которыми парила башня с часами и шпилем. Одноимённый памятник на площади Ленина указывал на конечный пункт Соболева и его спутника –  задание Большого дома через Неву. Поздоровались и неспешно тронулись на улицу Комсомола.

– О чём задумались, Дмитрий?

– Ни за что не догадаетесь, Виктор Сергеевич. Во времена поздней перестройки, в прессе муссировались слухи, что между Крестами и внутренней тюрьмой Большого дома – "Шпалеркой", проложен туннель под Невой. Кстати, административное здание, предназначенное для ОГПУ-НКВД, построено по инициативе Кирова, а одним из авторов проекта являлся товарищ с говорящей фамилией Троцкий.

– Надо же, а я и не знал. И зачем такие сложности с туннелем?

– Так ведь слухи, не более. Скорей всего, чтобы конвоировать осуждённых на допросы, мало ли у Конторы особых задач. По делу: в Москве обнаружился очень интересный человечек, на мой взгляд его в самый раз проверить на тест "попаданца".

Они подошли к переходу через улицу и продолжили разговор.

– А по каким таким особым признакам определил? Что насторожило?

– Есть у меня вопросы к его музыкальному творчеству и ...

Договорить Петрушевский не успел: на них летел грузовик. В последний момент выручила хорошая реакция боксёра, Петрушевский схватил куратора и вместе с ним отскочил назад от механической громадины. Машина не сбавляя скорости вильнула в сторону и влетела в стену, прихватив по разрушительной траектории пару пешеходов. Заголосили бабы, народ не сразу пришёл в себя после столь непонятного чудовищного происшествия. Соболев вскочил на ноги и потянул за собой информатора.

– Дима, уходим, уходим срочно! Нечего тут смотреть, потом всё узнаем.

Они рванули с места ДТП пересели улицу и бегом к набережной. Остановились лишь у Литейного моста, отдышались и уже шагом двинулись через мост.

– Б...дь, Вы что-нибудь поняли, Виктор Сергеевич?

– Не очень, шальной водитель, может сознание потерял, так бывает. Придём на место, свяжусь дежурным по городу, узнаю, что за псих за рулём. Уж не по наши души, я надеюсь? Дим, а ведь ты мне жизнь спас!

Петрушевский замер и удивлённо взглянул на куратора:

– Получается так, но и свою тоже. Ты сам-то как, Сергеич? – не сговариваясь они перешли на ты. – Я не сильно помял, извини, так вышло.

– Он ещё извиняется, доложу сегодня шефу, был бы ты в штате, выписали премию. Но с меня и так проставка, не забуду! Спасибо!

Он крепко пожал руку благодетелю. В кабинете Соболев стал расспрашивать по существу встречи, чуть не закончившейся трагично.

– Дело вот какое. Услышал я по трансляции песню "Журавли", диктор объявил: "музыка и слова Егора Мальцева, исполняет Марк Бернес". Я ушам своим не поверил, дело в том, что автором музыки всегда был композитор Ян Френкель, а текст Расула Гамзатова. Поёт эту прекрасную песню действительно Марк Бернес. Не поленился сходил в магазин грамзаписи и заказал все диска авторства этого Егора Мальцева. Дальше больше: "Крыша дома твоего" – тоже Мальцев, а её между прочим сочинил Юрий Антонов где-то в восьмидесятых, композиция "Нежность" – опять Мальцев, а на самом деле Пахмутова и Добронравов. Там ещё куча плагиата, причём якобы сочинённые в начале шестидесятых, но ряд песен появились на свет в будущем. Пусть музыковеды сделают экспертизу, а главное проверят регистрацию в ВУОАПе. Чувствуешь куда я клоню. И это не всё, самозванец отметился не только как талантливый и плодовитый композитор, но и член сборной по футболу, нападающий. Уникум, блин! Я всё понимаю, но нафига так беззастенчиво тырить вещи, это я заявляю как музыкант.

– Мальцева знаю, очень хороший футболист. Но ещё и композитор? Я не в курсе, а ВУОАП, это что?

– Всесоюзное управление по охране авторских прав. Находится в Москве. Я вот думаю, раз звучит в эфире и записывается, то там у него всё схвачено. И мне ничего не доказать? Я об этом не подумал. Его надо прижать, точно попаданец, расколоть не сложно, пусть побеседуют. А как быть с песнями, скандал чудовищный! Пусть ищут компромисс. 

– Дима, ты чего тут раскомандовался? Я тебе не мешаю? Позволь самому решать, что делать! Бери бумагу и излагай всё подробно, начальство решит как поступить. Сам-то не грешишь плагиатом, коли позиционируешь себя музыкантом, в твоём положении возможностей хоть отбавляй? – Соболев улыбнулся. – Тебя и ругать-то неловко, спаситель как никак!

– Я грешу в меру, на любительском уровне, авторские права не регистрирую, на радио не лезу. Своё эго держу в узде, тщеславными помыслами не страдаю. А то, что делает Мальцев – свинство! Не удивлюсь, если он зарубежные хиты приватизировал, – глядя на удивлённую мину собеседника, добавил, – другими словами, прикарманил пользующиеся большой популярностью песни.

– Ладно, с этим разберёмся. И вот ещё что: наши встречи будем проводить вне здания "конторы", нечего тебе здесь маячить. Это требует начальство, да ведомственные инструкции. Я тебя свожу на конспиративную квартиру или пересечёмся где-то на нейтральной территории по телефонной договорённости. Ты меня понимаешь? Вот и ладно. Держи пропуск.

Соболев проводил агента до двери, задумался и стал писать свои предложения по новой информации о московском бесконечно талантливом спортсмене и музыканте Егоре Мальцеве.

5. Наши дни – коррекция

– Спрашиваешь, что ещё коробит? Да, много чего, например, ввод советских войск в Чехословакию, нелепая гибель Гагарина, идиотский жребий из-за которого советская сборная не попала в финал чемпионата Европы по футболу, крушение советской подводной лодки К-129 и гибель всего экипажа и много чего. Это только в 68-м году. Всего не помню, но если покопаться...

Петрушевский оборвал свою тираду. Соболев морщился и нервно крутил маркер. Он смотрел на старого приятеля, в глубине души рождалось сомнение в правильности выбора испытателя. Москва запрещала личное участие в любых экспериментах, его место руководить и отвечать за опыты. Дима подвернулся весьма кстати, ведь теперь начальник мог доверить своему подопечному, не только программу по проверке теории "эффекта бабочки", но и кое-какие личные задачи, спрятанные глубоко от начальства и смежников из ФСБ. 

– Дима, ты чего, издеваешься? Речь пока о тебе и моём доверии для проведения ответственного испытания по коррекции ряда незначительных событий в твоей прошлой жизни. Этот эксперимент необычайно важен, а в случае успеха, может послужить толчком к более радикальным изменениям каких-то событий. Не будем забегать вперёд. Мы убедились, что человека, в данном случае тебя, можно транспортировать в заданную точку и возвращать назад. Изменяем структуру четвёртого измерения, влияем на время. Когда-нибудь Россия объявит на весь мир, что путешествие во времени больше не фантазия, а реальность. Это покруче любого атомного арсенала, мир изменится. Представляешь, какие у тебя возможности?! Откуда у тебя этот шрам, над глазом?

Соболев показал на правую бровь Петрушевского. Тот от неожиданного перехода замер, потом нехотя ответил:

– Если память не изменяет, итог потасовки во время концерта на свадьбе. Из-за чего сцепились не помню, это были курсанты из артиллерийского училища. Сняли офицерские ремни и в атаку, вот пряжкой и приложили. Когда поддатый и залитый кровью приполз после драки домой, был большой переполох. А что?

– А то, вспоминай дату. Попробуем это достоинство, что украшает мужчину, убрать. Интересно?

– Точно не вспомнить: осень шестьдесят восьмого, может сентябрь или начало октября.

– Главное, что уже после твоего апрельского прибытия. Вот и первая задача: избежать драки, а по возвращению посмотрим на твою бровь. Что скажешь?

– И что! Вот так просто? Отыграл на танцах, под пряжку не попал и дефект без всякой пластики пропадёт?

Дмитрий Сергеевич озадаченно посмотрел на начальника:

– Факт потасовки останется в памяти, но без телесных повреждений? А сам-то веришь?

– Вот и посмотрим. Надо только время подобрать точнее, а то застрянешь на недельку другую, а в событие не попадёшь. Может посмотрим твои мемуары, ты там много про свой "Феникс" вспоминал.

Соболев открыл ноутбук, достал флешку и запустил файл. Оба склонились над экраном, Петрушевский подсказывал, место по тексту.

– Вот, есть! "Накануне седьмого ноября мы отыграли свадьбу в общежитии, что на улице Скороходова. Запомнилось это выступление двумя событиями: я порвал кожу на малом барабане, а затем порвали кожу на моём лице. Подрались с курсантами уже на улице после танцулек, те скинули ремни и пошли в атаку, используя атрибут обмундирования будущего офицера в качестве довольно опасного оружия. Пряжка рассекла мне правую бровь, кровищи натекло много...". А ты говоришь в сентябре, спасибо ретроградной памяти прежнего Петрушевского. Готовься, Дима. Сейчас попрошу ребят рассчитать задание для программы и вперёд!

– Постой, Витя! Значит я перемещаюсь в 6 ноября 1968 года и избегаю драки? После чего исчезнет шрам, а значит и скорректируется запись в мемуарах? А как же я смогу существовать в своём теле, зная, что я из будущего направлен для неучастия в рукопашной, то есть я буду обладать особыми знаниями из сегодняшнего дня? А затем как ни в чём небывало вернусь в лабораторию? Что-то у меня ум за разум заходит, поясни.

– Две одинаковых личности существовать вместе не могут, помнишь я рассказывал о защите временной последовательности, где парадокс времени исключён. Другое дело поток сознания, а это совсем иная материя, где заложенный в нас алгоритм поступков может меняться, а то и просто отсутствовать, оставляя место инстинктам. Очень условно приведу для тебя такой пример: ты много лет назад написал портрет и забыл про него. И вот случайно нашёл картину на антресолях и решил её переделать. Прошло много лет, но ты сейчас меняешь прошлое: цвет глаз сделал другой, пририсовал усы и очки. Аналогия с нашим экспериментом условная, но здравая и вполне реализуемая. Тот Петрушевский без каких-либо мотиваций не станет участником побоища и сохранит лицо, а ты просто очнёшься в капсуле и продолжишь своё существование в этой реальности.

Соболев по растерянному лицу друга, понял, что осознание сказанного когда-нибудь состоится, но явно не сейчас. Учёный махнул рукой и добавил:

– Забей, как сейчас принято говорить, доверься дяде Вите. Есть частности, которые я сам не в силах понять, но на наш эксперимент это никак не повлияет. Отдыхай пока, тебя позовут. А завтра, как обещал, домой к Светлане и собакам.

Дмитрий Сергеевич медленно шёл по коридору, раздираемый противоречивыми мыслями и предположениями. Значит можно попробовать изменить историю! Эта мысль полыхнула в голове и мгновенно породила множество вариантов. Во-первых: убрать тюремный срок, а точнее свой косяк в прошлом, послуживший детонатором цепной реакции советского правосудия. В памяти всплыла сцена покупки пистолета и последствия той истории. Во-вторых: надо стать финансово независимым, то есть найти способ хорошего легального заработка и встретить перестройку состоятельным гражданином. В-третьих: как-то изменить историю не только свою, но родственников,общества, системы. Водоворот фантазий внезапно отпустил Петрушевского: ведь ещё ничего не ясно, а вон как губу раскатал.

Через два часа в палату постучали, пришёл Алексей Андреевич. Дальше как прошлый раз: стальные двери, укол, капсула и безвременье. Для Петрушевского провал прошёл незамеченным. Он не мог видеть волнение Соболева и нервно сновавших у пульта ассистентов. Наконец, стол с пациентом медленно выехал из туннеля. Дмитрий Сергеевич немедленно ощупал место, которое досадной помехой украшал шрам над правой бровью. Три пары глаз впились в растерянное лицо Петрушевского, не сдерживаясь зааплодировали и радостно зашумели. 

– На, любуйся! – и Соболев протянул путешественнику зеркало. – Вот оно, будущее без пластических хирургов, которых мы оставим без работы. Поздравляю, Дима, у нас всё получилось!

Через десять минут они уже сидели в кабинете директора. На этот раз Соболев не замедлил открыть дверцы серванта и достать заветную бутылку коньяка. Он разлил ароматный алкоголь и чокнулся с Петрушевским.

– Ты отдаёшь себе отчёт, какое открытие мы с тобой совершили! Исчезновение шрама никак не повлияло на течение жизни и устоявшийся порядок твоего существования. А значит теория "эффекта бабочки" остаётся по большим вопросом. Если точно просчитать последствия и аккуратно подправить отдельные события прошлого, можно управлять историей. Нобелевская премия не за горами! Эх, Дима, ты не представляешь на пороге каких событий мы стоим. Не зря наши пути вновь пересеклись, не зря! А давай-ка проверим твои мемуары, ведь если не было травмы, следовательно, не было и причины отмечать этот факт. Танцы и драку, как второстепенный эпизод, ты мог помнить, а дальше? Открываем ноутбук и смотрим. Ага, читай!

Все четыре предложения о свадьбе, танцах, пробитой коже на барабане, а главное рассечённой брови, исчезли. Абзац не пострадал, а просто уменьшился по смысловому наполнению.

6. Дневник, 1969 – С новым годом!

И он наступил, новый 1969 год – второй год моего существования в заданных рамках наново запущенной биографии. Период, принёсший кучу открытий, переоценку духовных ценностей и жизненных приоритетов. Я с особой теплотой вспоминаю эти прекрасные домашние посиделки всей семьёй.

Ёлку приобрёл на заводе "Русский дизель" – квота для рабочих. Шары, бусы, звезда и другие игрушки, покупались ещё в конце пятидесятых, когда я радостный вышагивал с дедом по ДЛТ (Дом ленинградской торговли) и требовательно указывал пальцем на то или иное понравившееся украшение. Меня подготовка к празднику ввергла в ностальгические воспоминания, я искренне радовался простой деревянной крестовине, обложенной ватой и предполагал, что первого января найду под ёлкой подарок от деда мороза, восторгался разноцветной мишуре, змейкам проводов с лампочками, незабываемому запаху свежей хвои.

Праздничный стол, покрытый накрахмаленной белой скатертью, радовал глаза до боли знакомыми и желанными кушаньями: большая ваза с оливье, сельдь под шубой, икра чёрная, да-да, мама купила её в рыбном на Петроградской. Варёная и жаренная картошечка на гарнир к языку, докторской колбасе, курице, отбивному шницелю, масса других очаровательных и подзабытых блюд. Круглый ржаной хлеб с вкуснющей корочкой (утренняя выпечка Пискаревского хлебозавода), домашние пирожки с капустой и рисом с яйцом. Мандарины, яблоки, да уголок экзотики: заморский фрукт ананас и ставшие привычными бананы – привет с братской Кубы. Над столом гордо возвышались бутылки сладкого советского шампанского за 4 рубля 17 копеек, тут же водочка и лимонад "Ситро", глядя на который я тут же вспомнил, что за пустую бутылку можно было выручить двенадцать копеек.

Сегодня наша семья разделился на две половины: дед, дядя, я и мама, да бабушка с тётей. Не было приглашённых знакомых и дальних родственников. Типовая советская ячейка из трёх поколений, если не считать меня, как особого представителя генерации будущего. Они сейчас счастливы, они не вспоминают о репрессиях (год во внутренней тюрьме Большого дома для капитана Петрушевского), о войне (мать с тёткой в эвакуации, дед и дядя защищали Родину, а бабуля всю блокаду работала на хлебозаводе, это её и спасло); родня радуется сытой жизни, великим стройкам, завоеванию космоса, мирному атому. Они не замечают тотальный дефицит и скудные прилавки, они не знают, что через двадцать три года развалится СССР, что любимая страна стремительно втянется в хаос и разруху, хоть и не соизмеримую с последней войной, но воспринимаемую как национальную катастрофу. Мои, горячо любимые, этого уже не увидят... Это увижу я, ваш вечно юный Димочка Петрушевский, излагающий в своём тайном дневнике, впечатления о незабываемой новогодней ночи.

За пятнадцать минут до Нового года, пришли соседи поздравить и угостить своими нехитрыми кулинарными изделиями. Тогда подобная традиции ещё соблюдалась, как яркий след ленинградских коммуналок и голодной жизни по талонам поле войны. И вот программа "Время", дикторы поздравляют дорогих товарищей с праздником (спустя два года лучший "застойный" генсек откроет линию обращений к советскому народу). Наконец, яркий и праздничный "Голубой огонёк", с Валентиной Леонтьевой, Игорем Кирилловым, Светланой Моргуновой.

Жильцам нашего дома не повезло: телефонная линия молчала – где-то повреждён провод или ещё чего. Раздосадованные жители высыпали на улицу к двум будкам телефонов-автоматов, что рядом с домом. Выстроилась очередь, все хотели поздравить близких и знакомых. В самый разгар веселья, я оставил своих домочадцев и выскользнул на улицу отзвониться Томе. Тамара моя знакомая с которой у меня завязались отношения. Не то чтобы жениться собирался, но общались мы тесно.

Двухкопеечных монет с собой не было, но дамская пилочка вполне заменяла стандартную "двушку", а если не жалко то гривенник, ведь бессовестный таксофон проглатывал и их. Пилка просовывалась в щель между корпусом и диском, а в момент соединения требовалось нажать контактный рычаг монетосборника. Такой вот, давно забытый способ обмана АТС (автоматической телефонной станции), в принципе, за подобные манипуляции полагался срок. Инженеры на АТС этот фокус конечно знали и позже модифицировала свои телефоны, поставив защитную пластинку. До эры мобильной связи в Ленинграде (Санкт-Петербурге) оставалось четверть века.

Я поболтал с Томкой и вернулся к своим. Раскрасневшиеся дед с дядей курили на лестничной площадке и спорили. Я присоединился со своими дефицитными сигаретами "Ява". Дед поморщился глядя, как я залихватски щёлкаю зажигалкой, а дядя махнул рукой:

– Когда началась война, я в пятнадцать уже дымил, ты тогда, папа, молчал. Позже, на фронте, без табака вообще каюк. Пусть курит, в восемнадцать лет не зазорно.

– Я ещё и водки выпил сегодня, мне можно, как рабочему классу. А сам зачем куришь, дед? Тебе Колесов запретил! Всё расскажу бабуле. Я может сам когда-нибудь брошу.

И бросил, правда это "когда-нибудь" наступило спустя сорок три года, у каждого своя история борьбы с вредными привычками. Позже появятся импортные табачные бренды, потом изделия с пониженным содержанием никотина, электронные сигареты и масса фармацевтических средств. А сейчас дымили трое мужчин с богатым жизненным опытом, абсолютно далёкие от дум о вреде курения и занятые непростыми мыслями о своём месте в новом году.

– Да, – протянул дедушка, – а мне здоровья уже не хватает, если бы не операция, так бы с папиросой и представился.

Дедушка, Петрушевский Илья Матвеевич, ровесник века. В девятнадцать лет, по комсомольской мобилизации, ушёл воевать в конный корпус Буденного, где получил первый боевой опыт. О зарубленных белогвардейцах армии Деникина никогда не рассказывал. Потом учёба на курсах красных командиров и служба в политотделе армии. Арестован в 1938, через год выпущен и направлен в Ленинградский военный округ. Потом финская зимняя компания и Великая Отечественная. В октябре у деда случился инфаркт, врач озвучил мрачные перспективы на самое ближайшее будущее. Я это знал и решил продлить деду жизнь. За отсутствием интернета взял в библиотеке подшивку журналов "Здоровье" и "Наука и жизнь". Из них узнал об успешных и революционных операциях выдающегося советского хирурга Василия Ивановича Колесова в клинике 1-го Ленинградского медицинского института.

Под видом студента прошёл в хирургическое отделение и обратился непосредственно к заведующему с яркой пламенной речью о ветеране трёх воин, обречённому на смерть, поскольку врачи бессильны помочь старому коммунисту. Василий Иванович посмеялся над моей хитростью и записал деда на приём. Операция прошла успешно. Мы приехали к выписке на улицу Льва Толстого, я всучил маме бутылку коньяка и отправил поблагодарить хирурга. Дед был счастлив, а когда узнал от мамы похвалу Колесова за проявленную настойчивость внука, прослезился. Ведь запись к хирургу расписана за полгода вперёд.

– Папа, здоровья нам всем не хватает. Полжизни сломано войной и разрухой. Но ведь дожили до лучших времён: телевизор, колбаса на столе. А помнишь после блокады, талоны, голод, хорошо твой паёк помогал, – дядя вздохнул и прикурил новую беломорину.

Дядя, Петрушевский Виктор Ильич, призван в 1944, весной следующего года получил тяжёлую контузию и победу встречал в госпитале. В мирное время дедушка вновь собрал детей в коммуналке на соседнем Бабурином переулке, где жили до войны. Как ветеранам двух войн, бабушке и деду дали трёхкомнатную квартиру в только отстроенном доме на Нейшлотском. Я появился на свет до переезда, но детство вспоминаю уже в "сталинке", где получил свою комнату. Виктор Ильич оформил инвалидность, но нашёл себя в фотоделе, оформив патент на съёмку и продажу глянцевых черно-белых фоток советских граждан. Надо сказать, что после уплаты налога, оставались существенные деньги. Я как раз вынашивал идею привлечь стартовый капитал дядюшки для перспективных и безопасных вложений, а дивиденды использовать во благо семьи и себя, грешным делом, не обидеть.

– Ничего, мужики, прорвёмся! – они уставились на меня, пытаясь сообразить что за странный лозунг, то ли бравада, то ли бесшабашное пустое и бестактное заявление.

– Я в том смысле, что новых напастей не предвидится, с голоду не пухнем, а впереди годы мирной жизни. Если без пафоса, то есть на кого опереться, а вот ещё женюсь и детишек нарожаю, про невзгоды и вовсе думать будет некогда.

Дед достал платок, вытер лысину и затылок, привычка после долгого ношения фуражки и усмехнулся:

– Так уж и сам нарожаешь?

– Не сам, но участвовать всенепременно буду.

Мужчины рассмеялись:

– Ну, кто бы сомневался. А если серьёзно? И в правду собрался женихаться?

– Если в перспективе, то не завтра...

– Так чего треплешься, балабол, я уж подумал: не обрюхатил ли кого? Как там твоя Томка, ты ведь ей звонил?

– Ей, деда, зазнобе, но планов мы никаких пока не строим.

Тут я вспомнил, как приехав в отпуск из армии, узнал, что Томка закрутила роман с другим хахалем, планы рассыпались, а сердечная травма быстро зажила. Напился в хламушку и отлегло, вот и вся любовь-морковь. Но это случится через три года, в 1972-м. А пока старшее поколение примеряло меня как жениха к Томе, которую приводил в гости один раз.

7. ОЛИБ – посиделки

За неделю до своего дня рождения, Соболев пригласил Петрушевского в гости. До этого "Попаданец" у куратора дома не был. После памятной, чуть не закончившейся трагедией истории, старший лейтенант сблизился с Дмитрием, называть их отношения дружбой пока не давал маленький срок знакомства и особые отношения по негласной работе. Но то, что оба испытывали взаимную приязнь оспаривать никто не собирался. За месяц до своего дня рождения, Соболев поздравлял Диму с возрастной вехой – совершеннолетием. Они славно посидели на Нейшлотском, Соболев познакомился с родственниками Петрушевского, было весело, легко и задушевно. Пришло время ответного визита, в субботу планировался сбор в двухкомнатной квартире на Кондратьевском проспекте.

Петрушевский вышел из трамвая, сразу нашёл нужный дом. Это был образец сталинского неоклассицизма, заложенный ещё до войны и сохранившийся во время блокады. Возникла аналогия со своей сталинской пятиэтажкой на Нейшлотском, но уже послевоенной постройки. Дверь открыла миловидная женщина по возрасту напоминающая скорей старшую сестру, чем маму именинника.

– Здравствуйте, Димочка! Ничего, что так к вам обращаюсь? После той страшной истории, я иначе вас не называю, всё просила сына познакомить со своим спасителем. Меня зовут Нина Георгиевна, проходите, пожалуйста, вот тапочки.

Петрушевский, поставил свёрток с подарком, конфеты и шампанское, скинул пальто и зимнюю шапку, переодел обувь. В этот момент из ванной вышел Соболев в белой рубашке с галстуком, гладко причёсанный, благоухающий одеколоном "Шипр".   Поздоровались. За стол сели втроём, оказалось, что больше никого не приглашали. Словно прочитав немой вопрос Петрушевского, Виктор отчитался:

– В узком кругу спокойней и приятней. На работе поздравили, а дальних родственников, которых сам толком не знаю, не приглашал. Мама давай тост.

Чокнулись: мужчины пили водку, Нина Георгиевна потягивала кагор, а невостребованное шампанское сиротливо маячило на середине стола. Разговор завязался не сразу, медленно раскручиваясь на заходах алкоголя под хорошую закуску. Нина Георгиевна мягко интересовалась работой Петрушевского, его увлечениями, родителями, а про себя удивлялась, что может связывать её состоявшегося сына и подростка, которому недавно исполнилось восемнадцать. С другой стороны, это повод как-то отблагодарить юношу за геройский поступок.

– У вас, Дмитрий, всё впереди. А я вот преподаю историю и политэкономию. Пенсия не за горами, но пока всё хорошо. Правда, Витенька?

– Конечно, мама. Мы пойдём с Димой покурим, ладно?

На лестничной площадке примостились на подоконнике, пустая банка из-под консервов служила пепельницей для сознательных курильщиков из соседних квартир. После выпитого обоим стало хорошо и тянуло на разговоры.

– А ты знаешь, что с 2013 года в Российской Федерации, начал действовать закон, запрещающий курение в общественных местах. Производителей сигарет обязали печатать на пачках предупредительные надписи. Кроме того вступил в силу запрет на любую рекламу табака. Минзрав озаботился здоровьем россиян, но бизнес цепко держится за свои прибыли: табачное лобби в органах власти, взятки и всяческие ухищрения, сводят на нет благие намерения. Ещё раньше, в августе 1990 года, закрыли почти все табачные фабрики на профилактику и грянули табачные бунты. Разъярённые толпы перекрыли Невский проспект, а в Москве начали переворачивать и жечь киоски.

– Ну ты наговорил! И что штрафовали за нарушения?

– Точно не помню, кажется от 500 рублей, по теперешним деньгам, около полутора нынешних рублей. Но что-то не помню громких случаев со штрафами. Как дымили, так осталось. Кто захотел, тот бросил. Мы с женой, например, завязали в десятом году и ни разу не пожалели.

– Постой, постой! С твоих слов получается, что цены выросли в триста раз?! Это что же, хлеб в будущем стоит больше сорока рублей за буханку?

– Примерно так, я не экономист, обычно отслеживается изменение цен и покупательная способность граждан. Вот цифры по памяти: сейчас на условную среднюю заплату в СССР можно купить одиннадцать тысяч коробков спичек, – Петрушевский задумчиво пожевал губами, в уме прикидывая цифры, – а в нашем с тобой будущем – три тысячи, то есть среднюю зарплату по России, на моё возвращение из шестнадцатого года. А это снижение покупательского уровня почти в четыре раза.

– Однако, выходит, сейчас совсем неплохо жить? На государственной службе я спичек могу приобрести куда как больше. – рассмеялся Соболев и шутливо толкнул в плечо Димитрия. – Но предпочту потратить их по другому. Вот, коплю на машину, мамин "Москвич" без ремонта не ездит...

– Чего-чего, а в будущем легковушек хоть залейся: отечественные и иномарки, пикапы, грузовики, внедорожники, но цены кусачие, доживёшь узнаешь.

Покурили. Вернулись в квартиру именинника. За чаем разговор о будущем и настоящем продолжился. Нина Георгиевна слушала болтовню в полуха, больше любуясь сыном, добившимся к 25-летнему юбилею учёной степени, интересной работы и особых привилегий от службы в Конторе. Но в какой-то момент напряглась, когда в запальчивости гость заговорил о вещах малопонятных и в чём-то крамольных:

– Я тебе отвечаю, система к началу девяностых себя изживёт, безумная гонка вооружений убьёт экономику страны, Горбачёв подведёт страну к развалу, а пьяница Борька поставит крест на СССР!

Увидев негодующий взгляд куратора, замолчал, но было поздно, Нина Геогиевна уставилась на говоруна Петрушевского:

– Простите, что вмешиваюсь, Дима, но вы рассуждаете как диссидент. Что значит система изжила себя? Имя Горбачёва знаю, нынче второй секретарь Ставропольского крайкома КПСС, встречалась на курсах повышения квалификации в Высшей партийной школе и причём тут он? Поделитесь, пожалуйста, а "пьяница Борька", что за персонаж?

– Видите ли, Нина Георгиевна, это плод моих фантазий, не обращайте внимания, я много читаю политической и исторической литературы. Свои прогнозы не афиширую, если вот только в узком кругу среди друзей... В смысле, здесь на кухне. Я могу лишь предполагать, как будет развиваться политическая история нашей страны. Кто может стать Генеральным секретарём, как будет формироваться внешняя политика СССР, экономическая картина будущего, культурные и технические перспективы. Где-то так, не обращайте внимания. Ой, уже поздно, я пожалуй пойду. Спасибо вам за вечер, только руки сполосну, куда мне пройти?

Нина Георгиевна собралась ещё что-то спросить, но остановилась и растерянно произнесла:

– Конечно, Дима. Ванная по коридору направо.

Когда Петрушевский вышел, она вперилась в сына:

– Это что за разговоры?! Кого ты привёл?

– Мам, только между нами: Дима у нас в штате, консультант с неповторимыми способностями, таких единицы. Что сболтнул лишнее, забудь, а я ему выволочку ещё устрою.

– Да, что ты, Витя! Не надо ругать, такой молодой, я же не знала. И что бы там не говорил, он спас тебе жизнь, за это на многое можно закрыть глаза. Извини, сынок.

На улице, Соболев накинулся на приятеля:

– Ты, что охренел, Дима? Мать преподаёт историю и политэкономию в Таврическом, ну ты слышал, в Высшей Партийной школе, а до этого работала в секретариате Смольного. Она коммунист, член комитета партийного контроля вуза. А ты ей такое вывалил.

– Каюсь, Витя, прости дурака. Не даёт покоя будущее, ты просто сам не знаешь, какие катаклизмы испытает страна. Я многое изложил в Москве, очень надеюсь, что вся моя информация уйдёт наверх в ЦК и там примут меры. Но хочется чем-то помочь и увидеть реальные результаты.

– А как ты себе это представляешь, Дим? Как по твоему в Политбюро должны реагировать? Организовать партийные чистки, сажать пачками взяточников и вредителей, издавать революционные указы, менять Конституцию СССР и с разбегу установить демократический режим? Сам понимаешь, что это бред. Если что-то и происходит, мы об этом никогда не узнаем. Там не дураки сидят, разберутся. Наше ведомство сигнализирует и занимается прямыми обязанностями, политика не наша епархия. А ты оказываешь неоценимую помощь, за что огромное спасибо. Но не трепать языком где попало, ведь это часть нашего договора.

Петрушевский шагал понурившийся, прикрывая воротником хлопья снега летящие в лицо. Было заметно, как не по душе ему подобные нравоучительные беседы. Но, несмотря на алкогольную эйфорию, пререкаться не стал, лишь угрюмо заметил:

– Я трепался не где попало, а в гостях у своего друга и его мамы.

8.Наши дни – назад в прошлое

Как и обещал Соболев, Дмитрий Сергеевич покинул научно-исследовательский комплекс на следующий день. Официально его выписали, выдав на руки пространный эпикриз о неполном выздоровлении с рекомендациями по дальнейшему лечению и режиму. На словах договорились продолжать эксперименты.

– Дим, это твоё добровольное согласие. На первых порах, за риски выпишу страховые, но готов заключить с тобой соглашение и оформить в качестве сотрудника, а в договоре пропишем "испытатель оборудования". Вот тебе и работа непыльная на старости лет. Целая эпоха прошла и вновь в одной упряжке, уровень другой, а цель всё та же: победить время.

После городской суеты, закрытого стерильного центра с его специалистами и приборами, в родной Ландышевке тишь да благодать: долгожданный покой и уют на седьмом десятке лет. Светлана Петровна придирчиво осмотрела мужа:

– Хорошо выглядишь, старый. Не возьму в толк: что-то в тебе изменилось, а что не вижу.

Петрушевский молча показал на место, где раньше был шрам.

– Тебе что-ли пластику сделали? Да чисто как, никакого следа! – и тут же съязвила, – может меня твой Соболев тоже пригласит?

– Не пригласит, а вот мне работу предлагает в центре. Что-то вроде лаборанта, а заодно периодически проверять здоровье, в основном мозговую активность.

– Я не против, мозговую активность надо обязательно проверить!

Оба рассмеялись, но жена не заметила взгляда супруга направленного в сторону и его серьёзные глаза. Все события за неделю он рассказать не мог, да и никогда бы не стал. Слегка тяготила зависимость от Соболева, железобетонная убеждённость бывшего куратора, его натиск и напор. Петрушевский чувствовал собственное слабоволие, зависимость от директора и неспособность отказать тому. Главные перипетии прошлого возникли задолго до знакомства с будущей женой, так зачем ей знать всю эту историю. Прошли в дом, а там радость для собак: хозяин приехал. Началась размеренная загородная жизнь. Через две недели позвонил Виктор Сергеевич:

– Приветствую. Ну как, ты готов?

– Я-то готов, а вот жена может не понять, если я на работе, то как смогу мотаться каждый день в Питер и возвращаться домой? У тебя есть соображения?

– Да, я об этом уже думал. Попробуй объяснить, что график у тебя не нормированный. Пару-тройку раз в неделю будешь ездить в Центр. В качестве основного аргумента оклад в полсотни тысяч и отдельные выплаты на дорожные расходы, плюс бесплатное обследование и по мере надобности лечение. Обязанности: особые заказы по профилю твоей прошлой работы в слесарной мастерской. – Соболев усмехнулся и добавил. – Я надеюсь, что Светлана Петровна не будет тебя подозревать в адюльтере? Или есть основания?

Петрушевский засмеялся:

– Да, пошёл ты! Как такое могло придти в голову про человека познавшего время. Не суди по себе о других, а эта твоя грязная химера подозрения – психологический рудимент чекисткой закваски. Если серьёзно, то считай договорились, мне и так, насколько помню, периодически приходится ездить в город, теперь будет ещё один весомый аргумент.

В начале декабря Дмитрий Сергеевич вновь оказался в проходной на улице Курчатова. Знакомые коридоры, редкие сотрудники в гостинице и, наконец, кабинет директора. Из-за стола навстречу поднялся радушный хозяин и крепко пожал руку. После общих слов перешли к делу:

– План такой, вот перечень экспериментов, ознакомься. Все вопросы задавай сейчас, потом будет некогда.

– Петрушевский пробежался глазами по листку бумаги, ненадолго задержался в конце списка и удивлённо поднял брови:

– Последним пунктом "особый заход", это что за тест? И вот ещё пара заданий мне не очень понятных: "пробная доставка" и "подготовка объекта". Везде стоят сноски и какие-то номера. Давай поясняй, мастер конспирации.

– Ладно слушай по пунктам. Итак, "особый заход" – самый сложный и непредсказуемый эксперимент. Это пробный скачок в будущее! Тут масса неясностей и вопросов. Всё подопытные животные неоднократно программировались на ближайшую перспективу. Возврат стопроцентный, но братья наши меньшие, как известно молчат. Любая попытка повесить на них камеру или другой фиксатор результатов не дают. Просто чёрный фон. Другими словами время не пропускает предметы, приборы или иные вещи. Моя гипотеза: в червоточине возникает парадокс защиты хроно-исторического пространства, другими словами, временные закономерности облекают испытуемого в реалии заданного места с предметами этого исторического отрезка, как то одежда, расчёска, часы, блокнот, ручка, или каменный топор, меч, лук со стрелами и так далее. Скажем, улетел Петрушевский в каменный век и очнулся там обёрнутый в шкуру и крепко сжимающим рубило в заскорузлых пальцах, но никак не видеокамеру. Нам надо проверить это экспериментально без камеры, с ней, в прошлом и в будущем, это и есть "пробная доставка".

Глядя на взволнованное и сосредоточенное лицо испытуемого, Соболев не мог сдержать улыбки и продолжил:

– Я шучу: в далёкое прошлое тебя не отпустим. Мы исследуем время которое помним, так проще, анализировать факты и строить систему испытаний. "Подготовка объекта", это контакты в прошлом с избранными лицами, которые по тем или иным причинам могут повлиять или вообще изменить что-то по сигналу со стороны. Чтобы стало понятно, ты встречаешься, к примеру, со мной, ну скажем плановый контакт или там день рождения и передаёшь мне информацию которой я не владею. Для меня ты человек из будущего, я ничему не удивляюсь, но фишка в том, что инфу я передаю из сегодняшнего дня и ты вообще не мог знать её никогда. Например, ты доверительно предупреждаешь меня, что готовится покушение на моего начальника, а мотивировка вполне правдоподобная, типа видел своими глазами, как полковника толкнули под поезд. Эффект отложенной памяти: ты и духом не ведал и вдруг вспомнил, когда увидел Серебрякова. Ведь ты его должен помнить, он заходил в кабинет при нашей первой встрече. А ещё ты спрашивал про цифры, это служебные отметки заданий. Эти папки тебе придётся читать и запоминать. Как тебе такая перспектива, боец невидимого фронта? Словно разведчик, вот только заброска в прошлое и с помощью машины времени. А для удобства, в отчётах, пропишем тебя по псевдонимом "коммуникатор".

Внутри Петрушевского, в который раз слабо, маякнул сигнал тревоги и страх перед будущими испытаниями. Соболев уловил состояние "коммуникатора" и доверительно-успокаивающе заговорил:

– Дим, я тебе как-то говорил, что подобрать испытателя не так уж трудно, но ты особый. Мы ведь друзьями были, так кому как не тебе доверить важные для страны, для будущего человечества, эксперименты. Это такая честь, быть первооткрывателем, как полёт Гагарина! За свою "телесную оболочку" не сомневайся: тысячи экспериментов и все удачные, а ведь работы начинались аж в 1966 году. Четвёртое измерение вред человеку нанести не может, это не механическое воздействие, не электрические поля, это особая энергия существования космоса! Через червоточину переносишься в ту или иную точку заданной программы, никаких клонов – просто Петрушевский там и здесь. Короче, ты со мной? Ещё не поздно отказаться, но если смалодушничаешь, будешь потом жалеть весь остаток свой яркой жизни. Упустить такой шанс – позор, духовная деградация!

Дмитрий Сергеевич на миг задумался: что же сам-то не лезешь в капсулу, учёный хренов, подобрал подопытного ролика. Но быстро отогнал сомнения и возразил себе: сколько лет знакомы, если надо рискнёт не задумываясь. Сам ты трус и хвост поджал.

– Витя, хватит агитировать "за советскую власть", я согласен и хорош давить на меня: позор, деградация! Партия сказала надо: комсомол ответил есть! Давай-ка свой эликсир доставай, моралист.

Соболев удовлетворённо хмыкнул и полез за коньяком. Учёный и испытатель сели обсуждать подробности. Время пока работало на результат.

9. Дневник, 1969 – спекулянт

Зачем мне деньги? Вот странный вопрос, всем нужны эти бумажки. В голову тут же прискакала масса пословиц и поговорок: "хорошо живётся у кого денежка ведётся", "деньги – гости, то нет, то горсти", "не в деньгах счастье, а в их количестве" и прочая народная мудрость. С тех пор, как перенёсся в из двадцать первого века в свою юность, постоянно испытывал дискомфорт, который наконец оформился в простое и трудноисполнимое желание: нужен автомобиль! Мне словно чего-то не доставало, а чего понял недавно, ведь в прошлой жизни, мой водительский стаж составил четверть века. Плюс год без прав – ещё до автошколы катался на машине своего приятеля, но то другая история. Вот и ответ зачем нужны деньги. В новейшей истории России, права получить, раз плюнуть, если голова на плечах и правильно исполнять роль прокладки между педалями и рулём. С приобретением авто вообще полное изобилие, бери на любой вкус, но здесь надо вернуться к началу моего спича: были бы деньги.

А вот как решить эту проблему в Союзе, да ещё срубить бабла по лёгкому, задача для гостя из будущего ой какая не простая. Сейчас я рассуждаю на страницах дневника, что для этого надо. Итак, проблема номер один: нужны полновесные рубли и немало. Новый автомобиль типа "Москвич-412" весной 1969 года продаётся за пять с лишним тысяч. "Жигули" итальянцы подарят только через два года, ездить на "горбатом", то есть на "Запорожце" – не в этой жизни, а на "Волгу" мордой не вышел, да и ценник там заоблачный. Значит изделие "Автомобильного завода имени Ленинского комсомола", тот самый 412-й. Где взять эту мечту? Вот тут как раз всё просто: ветеран трёх воин Петрушевский Илья Матвеевич, мой героический дед. Ветеранская очередь, подмазать кого нужно и глядишь через годик придёт открытка на получение. Где же взять деньги и много?

Мой опыт и знания вывели на кривую дорожку скупки и перепродажи с целью наживы, то есть спекуляция и статья 154 УК РСФСР – до семи лет если в виде промысла. Живу ведь в социалистической системе хозяйствования, а не рыночной экономики. Но, "волков бояться - в лес не ходить", а кто в совдепии жил честно, кто не крутился, не перепродавал, не давал на лапу, не мухлевал и прочее? Не все, но большинство.

В воскресение "Феникс" выступал в доме культуры Зеленогорска, очень на руку. Концерт вечером, а я приехал с утра и стал караулить туристические автобусы. Наши соседи, финны, частенько заезжают в бывший посёлок Териоки. У них ностальгия и культурная программа, у меня коммерческий интерес. Я подловил первый интуристовский Икарус у церкви Казанской иконы Божией Матери. Последний раз, лет семь или восемь тому назад, я с пацанами из летнего лагеря клянчил здесь жевательную резинку: "пурукуми он" (жвачка есть)? И "финики" угощали нас душистыми и сладкими диковинками "ихнего баблпрома". Я никогда не занимался фарцовкой, даже самому интересно. Но в начале осмотрелся, нет ли милиции или дружинников. Из автобуса с пёстрой массой туристов вывалилась гид – милая дама в стандартном светлом плаще и косынке, эта может быть причастной к конторским соглядатаям. Я махнул рукой, да и бог с ней, разочек можно.

Я вклинился в толпу тихо и вежливо поинтересовался говорит ли кто по-английски. Откликнулось два человека, я объяснил, что хочу приобрести джинсы и другую одежду за рубли. Окей, мне тут же предложили кучу шмоток. Толпа двинулась за экскурсоводом, а я с продавцами нырнул в автобус. Просмотр и торги затянулись, я довольно смело оставил свой телефон, объяснив что надо по-русски позвать Диму и еле успел выскочить из заполнившего туристами автобуса. На прощание милая дама зло прошипела на чистом русском, чтобы духу моего здесь не было. Я напрягся и выдал под смех окружающих: ";l; huoli vauvan, kaikki hyvin" (не волнуйся детка, всё в порядке).

Вечером, перед концертом в доме детского творчества, я выложил две пары джинсов, рубашка "с огурцами", коричневый плащ болонья, два бадлона или по русски водолазки голубого и телесного цвета, да замшевые шузы сорок второго размера. Музыканты ахнули. Товар выкупили по спекулятивным ценам: частично налом, частично в долг. Больше всех был доволен наш директор Лёва Магазинер, я не жадничал накрутил по минимуму: всем хорошо и себя не обидел. Никто не знал, что это была пробная вылазка перед большим и плодотворным бизнесом. Мы славно отыграли в тот вечер, настроение было приподнятое. Публика была наша: свежие хиты типа битловской "Назад в СССР" пользовались успехом и повторялись на бис. На вечерней электричке возвращались в Ленинград и подогретые портвейном, пели под акустику всё, что приходило в голову. Пассажиры не возмущались, ведь перед ними был ансамбль "Феникс", а не какие-нибудь гопники из подворотни.

Дома подбил кассу и остался доволен, при большем спекулятивном размахе собрать на "Москвич" вполне реально. Пора начать обрабатывать деда. На семейном совете объявил родным, что записываюсь на водительские курсы и планирую перед армией с помощью ветерана приобрести автомобиль:

– Семья должна не только хорошо питаться и одеваться, но жить и ездить с комфортом, как подобает честным советским гражданам!

Мама раскрыла рот, а дед победно кинул взгляд на остальных членов семейства: смотрите, не зря воевал за светлое будущее внука.

– Это не всё, осенью пишу заявление в вечернюю школу и к выпуску в ПТУ хочу получить аттестат о среднем образовании.

Теперь уже мама гордо оглянулась на деда и бабушку – вот ведь, воспитала человека! Я этот взгляд запомнил надолго, стало вдруг хорошо и уютно в кругу своих дорогих людей. Возникло щенячье чувство радости. Хотелось, как в детстве, забраться с ногами на диван, положить голову маме на колени и лежать тихо-тихо, испытывая чувство защищённости, блаженства и любви.

Звонок раздался в 22 апреля, аккурат в день рождения Ленина, когда вся страна вспоминала основателя социалистического государства. Я писал курсовую по сопромату, когда бабушка взволнованно позвала к телефону: " тебя там какой-то иностранец спрашивает".

– Алло, слушаю вас.

В трубка заговорила на на английском:

– Дэймон, это Матти, мы с вам встречались, помните?

– Конечно, здравствуйте Матти. Хотите увидеться?

– Да, я остановился в отеле "Выборгская", буду в вашем городе два дня. Дэймон, вам сегодня удобно в три часа в ресторане гостиницы?

– Конечно, я подъеду, до встречи.

Я старался говорить тихо, но поймал настороженный взгляд старого и закалённого борца с империализмом.

– Бабуля, это из Таллина, мой знакомый.

– То-то я слышу говорит с акцентом и передразнила: " Дмитрий, пожалюйста". 

В ресторане обедали туристические группы, было многолюдно и шумно. Сперва я увидел пытливые глаза пары людей в штатском, а как же без них, затем узнал Матти, потягивающего минералку и зыркающего по сторонам. Взгляды встретились, я кивнул на выход. За стоянкой автобусов, монументально дыбились чугунные скамейки с перекладинами из крашенного дерева. Я плюхнулся на одну и стал рассматривать редкие трамваи, с грохотом "скользящие" по Торжковской улице. Матти, присел рядышком, достал пачку "Мальборо" предложил мне. Закурили.

– Простите, мне удобно называть вас Дэймоном?

– Пожалуйста, Матти, – и по русски добавил, – хоть горшком, только в печь не ставь.

– Простите?!

– Не обращайте внимания, это русский фольклор. Увидел в ресторане агентов КГБ и поспешил на природу, страховка, но думаю мы сотрудников спецслужб не интересуем. Вы ведь не шпион?

Матти оценил юмор, рассмеялся, дальше разговор потёк в деловом ключе и мы заключили устную сделку, которую предстояло осуществить сегодня вечером. Я мысленно прикидывал, хватит ли мне денег, чтобы выкупить пять пар джинсов, три рубашки, блок сигарет и две упаковки "Wrigley's Juicy Fruit". Матти оказался деловым и хватким, видимо разглядев в юном фарцовщике надёжного партнёра легко собрался на новую сделку. Вечером в карман финского предпринимателя перекочевали четыреста сорок полновесных советских рублей, а в мою спортивную сумку, освобождённую от уже ненужной боксёрской экипировки, фирменные шмотки, курево и жвачка. Уже через несколько дней я освободился от груза компромата: однокашники жевали ароматную резинку и дымили на переменках фирмой, кто-то пришёл в новеньких "Ливай Страусс", кто-то в импортной рубашке, остальное я сбагрил знакомым вне стен родного ПТУ. Встал вопрос с посредниках, не гоже мне светится на каждом шагу в роли продавца. Тут на первый план выходили перекупщики с "Галёры". Комиссионные магазины остаются под вопросом. Оформлять нельзя, сведения из паспорта после оформления, могут попасть в поле зрения ОБХСС, а значит нужен только теневик, осознающий степень риска спекулятивных махинаций и ответственности перед дурацкой 154-й статьёй.

10. ОЛИБ – стоять, милиция!

Погода во второй половине апреля выдалась тёплой и пригожей, словно конец мая и на пороге лето. Но радостного настроения в ОЛИБе не ощущалось. Сотрудники прислушивались к громким голосам из кабинета заведующего лаборатории. Соболев яростно объяснял Доосу:

– Генрих Иванович, нам нужна капсула, а не предметный столик из детской лаборатории. Параметры отстроены, но даже мышь не можем запустить из-за отсутствия хотя камеры большего размера. А заявку на дополнительные мощности энергетикам подавал до нового года. Ну сколько можно ждать? Большой Дом умывает руки, мол это не наши заботы, ссылается на Академию наук, их ведомственные структуры. Так каких результатов ждёт от нас государство? На космос денег не жалеем, а тут отписки, бумагой глаз не накормишь.

– Виктор Сергеевич, ну чего ты расшумелся. Я что, не понимаю. Ты бы знал какая тут чехарда с этими документами, я директору несу план работы, заявки, он согласовывает с десятками инстанций, потом письма в Москву, министерства выставляют свои резоны, мол закрытые расходы, пусть Академия наук решает, но согласовав с Лубянской площадью и так далее. Бюрократы везде окопались, им бесполезно объяснять, что не для себя стараюсь, главный довод - государственный план!

– Ну, что переливать из пустого в порожнее. Мне не тараканы нужны для исследований, а млекопитающие, а расширить исследования можно только с новым оборудованием. Да, что я вам объясняю, сами знаете.

Раздосадованный, учёный полез в карман за сигаретами. Тут заглянула секретарша.

– Виктора Сергеевича по городскому.

Соболев вопросительно посмотрел на заведующего потом на телефон:

– Сюда можно?

Доос кивнул.

– Мариночка, переведите.

Соболев снял трубку, выражение лица, до того бывшее раздражённым, окончательно сменилось на гневную маску, он возмущённо воскликнул:

– Так, да подтверждаю. Когда это произошло? Адрес дежурки назовите, я приеду минут через сорок. – положил трубку и после небольшой паузы бросил Доосу, – Надо отъехать. Я всё сказал, Генрих Иванович, вам решать.

В трамвае ехал хмурый, обдумывая слова дежурного из 20-го отделения милиции о задержании Петрушевского Дмитрия Сергеевича за драку и оскорбление дружинника. А произошло вот что. Дима сегодня сдал зачёты и в отличном настроении двинулся в магазин за хлебом. Он ходил в булочную на Лесном проспекте специально, поскольку только там выпекали прекрасные питерские пышки за пять копеек, к которым всегда прикупал стакан кофе с молоком. В квартиру приносил кулёк с нежнейшими поджаристыми вкусняшками обсыпанными сахарной пудрой. Пышки любили все домашние и их вечно не хватало.

Путь лежал через садик имени Карла Маркса, хорошим шагом около десяти минут. Тут, как назло, припёрло по малой нужде. Петрушевский заскочил за летнюю эстраду, где несознательные жители, особенно под бутылочку портвейна отправляли естественные надобности. После процедуры, развернулся идти по маршруту и наткнулся на трёх неприятных гопницкой закваски мужчин лет тридцати.

– Здорово, пацанчик! За поссать шраф – трёшечка, нас трое, округляем и выходит чирик с тебя фраерок. Подь сюды, мы ребята мирные.

Дмитрий напрягся, чем это кончится он уже представлял. Гопота его просто так не отпустит, а уединённое место располагало к решению финансовых проблем, методом гоп-стопа, без свидетелей.

– У меня другое предложение, братки лихие, разворачиваетесь и уходите, а чирик Бог подаст.

Братки обрадовались: парень сам нарывается, теперь можно кулаки почесать, да разжиться часами и бумажником, вместо запланированной десятки. Двое шагнули на Петрушевского, а говорун стал обходить сзади. Разговоры говорить бесполезно, остаётся решить проблему самым распространённым у людей способом – силой. Став в стойку он ждал первого нападавшего. Успел прямым в лицо вывести одного из строя. Сломанный нос это не только больно, но и не удобно оттого, что кровь льётся и отвлекает внимание. Сзади всё-таки успел достать зачинщик в сальной кепочке и фиксатой челюстью. Удар по почкам его не потряс, а разозлил. Петрушевский двинулся в припляс меняя стойку и уворачиваясь от кулаков. Это не ринг, правил тут нет, потому хлёсткие "ножницы" из арсенала карате, завалили ещё одного халявщика на чужое. Не подымаясь с земли жахнул под коленку фиксатого, вскочил и начал хладнокровно месить всех по очереди.

Петрушевский знал карате по памяти из прошлой жизни. Уже в армии он ставил удар подпольному каратисту, а тот в свою очередь учил бывшего боксёра технике кумите. В жизни японское боевое искусство в купе с мастерством бокса выручит ещё не раз. А пока Петрушевский попытался привести себя в порядок, но тут раздались заливистые трели свистка. К месту побоища прибежали три запыхавшихся крепких мужичка с красными повязками дружинников и стали крутить руки, лежавшим на земле хулиганам.

– Вы тут разбирайтесь, ребятки, а я пошёл.

– Стой! – рявкнул блюститель порядка и для весомости команды снова задул в милицейский свисток, – Стоять, все пойдут в отделение, там разберёмся.

– А ты попробуй останови меня! – пересвист резал уши и нервировал Дмитрия.

Он направился в сторону аллеи, но свистун кинулся к нему и повис на руке, при этом ни на миг не переставая оглашать парк своими трелями. Петрушевский взбесился и рявкнул:

– Ты перестанешь портить мне слух, легавый? Свисни в х.., там тоже дырка!

Фиксатый, на котором висел дружинник, заржал и уважительно зыркнул на Петрушевского. Минуту назад готовый избить и отнять наличность у парня, бывший зек проникся к умению постоять за себя и колючему на язык потерпевшему. 

– А пацанчик с понятиями, чалился, братишка?

Ответить Петрушевский не успел подоспели два постовых и ещё один общественник. Разношёрстная компания, подгоняемая милиционерами, тронулась в сторону улицы Смолячкова, где находилось 20-е отделение милиции Выборгского района. Дежурный гостеприимно отомкнул клетку "лягушатника". За грязными и окровавленными грабителями лязгнул замок. Петрушевский подозвал постового.

– Позови дежурного, надо что-то сказать.

Подошёл недовальный дежурный и устало спросил:

– Ну, чего там у тебя?

– Капитан, кликни опера любого.

– Все на выезде, потерпи. Приедут скажешь.

– Зови следока или ответственного, так надо.

Дежурный понимающе кивнул и вернулся к себе. Тем временем фиксатый, видевший эту сцену разочарованно бросил:

– Так ты сам мусор, знал бы не связывался, уж больно резвый баклан.

– А ты в чужом базаре уши не грей, да метлу подвяжи, сблёвок морковный. Чего кисляк смандячил, твоё слово пустое, наобум брошенное.

Три пары глаз уставились на Петрушевского, однако, пацан и вовсе не простой, за словом в карман не лезет, феней пользуется. Только сам Петрушевский мог бы рассказать как его принял "хозяин", как топтал две зоны, но это будет через девять лет, когда много воды утечёт и многое изменится в этой жизни. А пока, дал ясно понять окружающим простую истину: не спеши с выводами, человек – загадка для окружающих и не всегда таков, каким с виду кажется. Через час его вызвали в кабинет, а ещё через час за Петрушевским приехал Соболев. На улице закурили.

– А без приключений никак нельзя, Дима? Ведь пострадавший может заявление написать, а тебя за телесные повреждения привлечь.

– Не напишут, иначе сами примут статью за грабёж, а я охотно поделюсь свидетельскими показаниям.

– Ты сейчас куда?

– Да вот, шёл в булочную, там славные пышки пекут, не хочешь перекусить?

– Ещё как хочу!

Куратор и источник зашли в булочную, где в углу разместилось несколько высоких круглых столиков. Рядом прилавок с лотками в которые продавщица укладывала золотистые кругляши, ловко выхватывая большой вилкой прямо из автомата с кипящим маслом. А затем посыпала сахарной пудрой. Сперва молча ели, наслаждаясь нежной мякотью с похрустывающей корочкой. Соболев тихо начал разговор, который давно собирался завести, но всё откладывал.

– Я тебе вскользь говорил, что причастен к программе лаборатории исследований будущего, а если проще, то коллектив, в котором я работаю, занимается созданием экспериментальной установки по перемещению в пространстве.

– Машиной времени, что-ли?

– Да не ори ты! Да, это государственная программа, естественно закрытая. Я там ведущий сотрудник, а КГБ курирует и направляет эксперименты. Москва занимается проблемами попаданцев и загадочными исчезновениями. Смежное подразделение аккумулирует материал, анализирует и отправляет наверх, информация берётся в расчёт при определении политических и экономических программ на ближайшее будущее. Но над самим проектом трудимся только мы, здесь в Ленинграде. Я рассказываю об этом потому, что собираюсь подтянуть тебя к нашим разработкам и будущим испытаниям. Сейчас уже есть результаты по перемещению живых объектов, но конечная цель, как ты догадываешься – испытания с участием человека.

– И этот человек я? Правильно понял тебя, Витя? Что-то вроде сталкера по временным вояжам.

– Именно! Нам нужен испытатель, причём такой особенный как ты, уже испытавший скачок во времени, обладающий знаниями из будущего, большим жизненным опытом, способностью адаптироваться к новым условиям. Я знаю что, года через два-три нам придётся набирать добровольцев. Но к первым испытаниям, я собираюсь предложить твою кандидатуру. Надеюсь никто не станет возражать, если не возникнет ограничений по медицинской части. Сталкер, это что ли определение путешественника?

– Пожалуй, скорей исследователь заброшенных мест. В будущем даже фильм такой снимут, а ещё позже создадут компьютерную программу для астрологических вычислений. Значит, такие опыты не за горами? Я-то думал, что ты просто сотрудник, шпионов ловишь и диссидентов, ну и к попаданцам имеешь отношение постольку поскольку, но вот учёный-чекист, на мой взгляд нонсенс. А так я согласен рискнуть во благо отечества.

Соболев задумался, допил кофе, вытер губы бумажным квадратиком и неожиданно спросил:

– Слушай, а вашем будущем пышки такие же вкусные или про них забыли?

– Остались, как символ эпохи. Самая приличная пышечная сохранилась на Желябова, в девяностых улице вернули историческое название Большая Конюшенная, я там был последний раз летом пятнадцатого. Цена за пышку двенадцать рублей, а кофе со сгущёнкой – четвертной. Тут ведь главное – качество, сейчас тесто для пышки из муки высшего сорта, яйца, масло, а в будущем сплошные подмены: яичный порошок, маргарин, консерванты, мука первосортная. Давай не будем о грустном. Так когда представишь коллективу?

Соболев посмотрел на разбитые костяшки пальцев Петрушевского, улыбнулся и заметил:

– Пока рановато, ведёшь себя плохо.

11. Наши дни – переброска

– Дима, вот текст, заучи слово в слово, это техническая информация для меня в прошлом. Не удивляйся, это суть первого задания. Я специально адаптировал для тебя формулировки, но я пойму суть. Естественно, стану расспрашивать откуда столь специфические познания, но ты человек из будущего, отговоришься, мол нахлынуло неизвестно откуда и решил поделиться. Я не могу сказать будешь ли ты помнить этот скачок, вернёшься расскажешь. Главное, ни в коем случае, если там сохранится в памяти, не проболтайся об обратной связи. Я могу дров наломать и повлиять на ход экспериментов, а главное, не ровен час, на твою судьбу.

Через час Петрушевский уже лежал в капсуле, пробежался ещё раз по заданию и передал папку директору. Дальше как обычно: свод капсулы, камера над головой, вспышка и провал.

...Петрушевский проснулся словно почувствовал толчок изнутри. Встал с кровати прошёл на кухню, за окном светлело, привычный вид на свою первую школу, рядом старинный дом прихода Сампсониевского братства. Вдоль дороги рельсы для маневровых паровозов завода "Русский дизель". За стенкой похрапывали дед с дядей, в женской комнате тихо, семья спит, а вот его что-то гложет. Попил воды, тормознулся в туалете и прошёл в свою комнату. В голове билась мысль оформившаяся в желание обязательно связаться сегодня с Соболевым. И речь пойдёт об технической стороне экспериментов ОЛИБа и ещё более странным показался, тот факт, что Петрушевский уверенно знал эти подробности...

В то же миг сознание вернулось к нему, зашумела вентиляция и стол медленно пополз и вывез на дневной свет Петрушевского, для которого ровным счётом ничего не изменилось, кроме новых ярких воспоминаний. На постамент бодро вскочил Соболев.

– Ну, как там я молодой, не размазал тебя как шпионского прихвостня, выведывающего государственную тайну из сотрудника КГБ и по совместительству старшего научного сотрудника.

– А коньячка нальёшь, хозяин? – весело среагировал Дмитрий Сергеевич.

По сложившейся традиции, они переместились в директорский кабинет и с неизменным "Наири". Видя нетерпение Соболева, Дмитрий Сергеевич одним предложением разрешил все
вопросы:

– Ни хрена я не помню, Виктор Сергеевич!

– Что-то подобное предполагал, значит, помнить должен только я, но тоже плаваю, был ли контакт, не был – сколько времени прошло. А сам как?

– Сам, нормально. В этой реальности все пучком: помню и задание, и капсулу, затем провал и уже выезжаю из машины времени на свет божий. Нужно пересмотреть задание, чтобы мы смогли понять результат, как в эксперименте со шрамом. А если написать на теле информацию?.

Петрушевский хихикнул, он был явно в хорошем настроении. То ли от удачного возвращения, скрыть мандраж удавалось плохо, ведь каждый скачок, как полёт в космос: может вернёшься на землю, а может нет. Возможно скрыл что-то от директора и был переполнен перспективами на будущее. Соболев, как хороший психолог и внимательный аналитик, это чувствовал, но терзать расспросами испытателя не стал – рано или поздно всплывёт само.

– Кончай дурака валять, Дима, ещё добавь тату набить. Не пускает время лишнее, переносит биологию и облекает одежду и предметы в антураже заданного места. Главный инструмент сейчас – память. Давай-ка составлять отчёт. Потом попробуем повернуть время вперёд. И тогда на сегодня вся программа исследований.

Следующий скачок выполняли через полтора часа. Задание совсем простое: заглянуть на день вперёд в точку старта, то есть в зал с капсулой. Для эксперимента установили электронные часы с датой. "Космонавт" уже привычно забрался в капсулу, начался отсчёт. Соболев и сотрудники замерли – подобный скачок проводился впервые. Старт. Петрушевский твёрдо стоял на ногах посередине лаборатории. В полумраке дежурного освещения, Дмитрий рассмотрел постамент и пульт управления. На столике тестовые электронные часы и стопка бумаги. На табло высвечивалось число следующего дня. Нажал на кнопку "стоп", написал: "Испытание, 15 декабря 2016 года. Старт произведён накануне: 14 декабря 2016 года. Петрушевский". В следующий миг, всё пропало, раздалось знакомое жужжание и Петрушевский выехал из туннеля капсулы. Всё.

– Как прошло? А теперь помнишь?

– Да, теперь помню. – и Петрушевский рассказал о своих не слишком богатых впечатлениях и записке.

– Ну что, ждём до завтра. Поедешь в Ландышевку или переночуешь?

– Переночую, где мне приткнуться? – и он потянулся за мобильным телефоном, чтобы поставить в известность Светлану Петровну.

В палате, которую он принял за номер гостиницы во время первого пребывания в центре, Петрушевский наконец остался со своими мыслями наедине. Предстояло обдумать и просчитать выгоду от сегодняшних испытаний, ведь он соврал Соболеву. Всё он отлично помнил в этом тесте, но признаваться директору пока не спешил.

Они встретились по предложению Соболева в садике Политехнического института, было совсем тепло, оттого они позволили себе присесть на прогретую скамейку. Соболев вопросительно уставился агента:

– Не тяни рассказывай, что там у тебя стряслось, опять подрался?

– То над чем ты работаешь у себя в ОЛИБе пока осуществить не представляется возможным. Для образования дыры во времени, требуется среда создания которой служит оптико-волоконный кабель, а средствами – две «временные линзы», устройства на кремниевой основе, которые ускоряют перемещение информации по оптоволокну, данные предстают в виде пучка фотонов. Для создание программы испытаний потребуется суперкомпьютер, это залог успешной работы алгоритма И то и другое пока человечество не изобрело. Вот как всё просто, Виктор Сергеевич. Но в будущем всё получится.

– Чего?! Ты откуда знаешь? Я понимаю, что информация из нашего будущего, нахватался верхушек и сейчас мне тут что-то пытаешься объяснить. Я кандидат наук бъюсь с коллективом единомышленников над решением проблемы, тут является пророк-технократ: не торопитесь, ребята, надо подождать сотню другую лет и всё у вас получится. Смысл наших изысканий в том и заключается, мы хотим опередить время и решать эти задачи сейчас.

Молодой учёный выдохнул, видно как он здорово завёлся от небрежно брошенных слов Петрушевского. Оба замолчали, вновь заговорил Соболев:

– А зачем ты мне это рассказываешь, ведь сам ничего не смыслишь в теме?

– Я хотел помочь тебе, думал это важно. Вот вспомнил и рассказал. Ведь оптоволокно и компьютеры пока человечество не изобрело.

Петрушевский сдержался, а так хотелось бросить правду в лицо: "Передаю твои слова из будущего! Пересеклись мы с тобой в 16-м году. И машину ты свою построил. И встретились вновь после долгого перерыва. Сам дал мне такую информацию, чтобы я донёс тебе молодому. Вот такие парадоксы времени или абсурды, если угодно".

Лежа на кровати Петрушевский спорил с сам собой: не признался, что всё помнит, отчего не раскрыл карты? Так, ведь директор категорически запретил упоминать о задании из будущего и по логике, он бы уже знал, что я нарушил его вето. Но почему Соболев не обмолвился о той встрече, ведь обязан помнить, старый чёрт. Раз контакт состоялся, то в его памяти должен этот эпизод отпечататься, таким образом Сергеич меня проверяет? Чушь какая-то, шпионские игры. Раздираемый противоречиями, Дмитрий Сергеевич уснул.

Утром вспомнил о своих ночных сомнениях. Сейчас главное – результат вчерашнего эксперимента, он с нетерпением ожидал новостей от Соболева. Позавтракал, позвонил жене, затем убивал время тупо пялясь на жидкокристаллический экран телевизора. Мысли были далеко и вертелись вокруг своей маленькой лжи, которая, как известно, порождает большую. Наконец влетел запыхавшийся директор:

– Ну что, тронулись за новыми открытиями.

В лаборатории собрались участники вчерашнего эксперимента. Рванули к столику: тестовые часы отключены, а на листке бумаги стоял автограф испытуемого с датой. Все зааплодировали – ещё одна маленькая победа Соболева и его коллектива. Начальник как бы вслух бросил:

– Предварительные выводы: путешествие в прошлое память отключает, в будущее – нет! Вопрос, почему такая странная избирательность. Особенности подкорки испытуемого или закономерность четвёртого измерения. На сегодня все свободны, – и уже к Петрушевскому, Дима, а мы с тобой ещё покалякаем, пойдём.
 
12. Дневник, 1969 – сложный сезон

Итак, этим летом мне требовалось навести мосты в военкомате и завязать знакомство с ответственным офицером, оформиться на водительские курсы, а главное – остаться служить в области. Тут и мудрить не пришлось: по весне получил повестку. Путь не длинный, военкомат на проспекте Карла Маркса, езды на трамвае десять минут. Прикупил бутылочку пятизвёздочного "Арарата". Умилила надпись "цена со стоимостью посуды: II пояс – 10 руб. 52 коп., III – 10. 92 коп." – ну не чудо, советский алкоголь?! Очередь из призывников небольшая и вот я в кабинете. Военком пожилой подполковник с колодкой наград, в мятом кителе, плохо выбритым одутловатым лицом и профессиональной усталостью, которая, на мой взгляд, лечится мздой сообразной должности. Я протянул повестку, внимательно наблюдая за реакцией: тот мазнул взглядом текст, полез в какие-то бумаги.

– Здравия желаю, товарищ подполковник! Призывник Петрушевский прибыл на призывной пункт для регистрации.

– Парень, ты ещё армии не нюхал, а уже тянешься. Учишься? Давай справку. Так, пока отсрочка на полгода, а там посмотрим на призывной комиссии.

Он сделал у себя пометку в журнале и вопросительно посмотрел:

– Что сидишь, послезавтра на призывную к врачам и за решением. Зови следующего.

– Я, товарищ, подполковник, от армии не собираюсь отлынивать и служить очень хочу. Вы бы подсказали, как через военкомат попасть на курсы водителей. Хочу призваться специалистом в автороту или любое подразделение, где потребуются навыки вождения военной техники. У меня дед три войны прошёл, дядя стал инвалидом на последней. Просто стыдно и не к лицу молодому здоровому парню не исполнить свой долг по Конституции и гражданской совести.

Подполковник уставился на меня, словно на пропагандиста из политотдела армии. В глазах появился интерес: что за фрукт такой? Я прибавил обороты:

– Согласитесь со мной, товарищ подполковник, служба – почётная обязанность гражданина СССР, но быть готовым защищать Родину мало, нужна подготовка и навыки. Вы меня простите, от всей души и вот, – я достал бутылку "Арарата" и чуть ли не выкатил на стол военкому.

Тот поднял брови и вновь уставился на это чудо в перьях: и слова правильные и коньяком испытывает. Но взгляд тут же потух, я понял: переборщил. А я сдаваться не спешил.

– Это не взятка, а уважение к армии и её традициям, вы представитель вооружённых сил и я своё уважение проявляю к вам. Вы мне в отцы годитесь, мой же родитель не успел меня воспитать, зато славные ветераны, в смысле родственники, помогли, надеюсь и вы поддержите.

Замолчал, видя как подполковник вновь оттаивает и напряжённо пялюсь подполковнику в глаза, но не подобострастно, а уважительно, как старшему товарищу.

– Вот что, парень. Забирай свой алкоголь и подтягивайся к концу рабочего дня. Там и поговорим. Меня зовут Евгений Матвеевич. Иди.

Я вскочил, по военному развернулся через левое плечо и гаркнул: "Есть!". За дверью бросил взгляд на табличку перед кабинетом военкома: "Начальник призывной комиссии под-к Семаков Е. М. Часы приёма с 9 до 17, перерыв на обед с 13 до14. Выходной: суббота, воскресение". На улице дохнуло незабываемым ароматом с кондитерской фабрики имени Микояна. Это ещё одно воспоминание из прошлого: в третьем или четвёртом классе нас водили на экскурсию по цехам. Добрые тётеньки в белых халатах и косынках щедро угощали детишек конфетами. А что ещё надо школьникам, вкус этих сладостей из памяти не выветрился.

Значит, сегодня тесное общение с главным военным пенсионером, ответственным за судьбу новобранцев. А ведь у него хлебная "должность". В будущем, когда дедовщина краёв не знала, военком стал бы миллионером, да вряд ли дожил. Подполковник не показался мне железобетонным истуканом, этакой краснозвёздной бюрократической крепостью, где главный закон: как скажу, так и будет! Наоборот, за суровой маской военного комиссара, проглядывал уставший, но не потерявший чести, исполнительный, незлобный и вполне адекватный советский офицер. Тут придётся поработать, да аккуратно решить свои проблемы. В автошколу при ДОСААФ поступить особого ума не надо, медкомиссия – не вопрос, а вот служить в городе или поблизости, задача потрудней, не один я такой умный.

Вечером дождался, когда военком вышел из кабинета, закрыл дверь на ключ и проставил металлической печаткой оттиск на пластилиновый вкладыш из под которого, торчали усики шпагата. Евгений Матвеевич переоделся в кабинете и теперь ничем не напоминал ветерана, прошедшего войну. О военном прошлом узнал, когда от бутылки коньяка осталось на донышке и у Семакова развязался язык, а мог бы догадаться по орденским колодкам на кителе. Чем-то я пришёлся ему по душе. Видно требовалось высказаться бездетному вдовцу. Я усердно исполнял роль внимательного слушателя, но по ходу пьяного монолога, успел ещё раз довести до военкома свои планы, мотивируя желание служить поближе, плохим здоровьем моих ветеранов, особенно деда, чтобы в случае чего поддержать близких.

Мы тормознулись в кафешке, где заказали компот, да несколько пирожков с яблоками. Гранёные стаканы использовались по двойному назначению: выпивка и запивка – весьма распространённая практика в Совдепии. Я смотрел на подпола и вспоминал своего ротного из ближайшего будущего. История его банальна и поучительна. Военный лётчик 1 класса майор Рудаков, был командирован в Египет, где в составе отдельной истребительной авиационной эскадрилии нёс боевое дежурство по защите объектов АРЕ от ударов авиации противника. Мериться мастерством с израильскими пилотами пришлось летом 1970 года. Стрельбой ракетами «вдогон» Рудаков сбил над Суэцким заливом неприятельский штурмовик «Скайхок». За это был удостоен ордена Красной звезды. В очередной вылет, на МИГ-21 в воздушном бою оказало вооружение. Ракеты был израсходованы, в атаке одна надежда на двуствольную авиационную пушку ГШ-23, Рудакова тогда чуть не отправили к праотцам.

Вернувшись на аэродром, майор принял на грудь, чтобы снять стресс, затем отыскал начальника группы вооружения и отмудохал капитана до потери сознания и частичной потери здоровья. Мотивация простая и понятная любому технику: "Из-за тебя, сука, я чуть не погиб, твоя двустволка не работала, машина получила повреждения, с трудом ушёл из под огня". Скандал замяли, майора вернули в Союз, где он запил по-чёрному, что послужило основанием медкомиссии забраковать истребителя. Оставили в части заместителем начальника штаба, где обида боевого лётчика и вредный характер подстегнули к новому витку пьянства. Майору дали последний шанс и отправили тянуть до пенсии под Ленинград в танковый полк, расположенный в Сертолово на должность начальника роты материально-технического обеспечения. Главное, подальше от рёва двигателей самолётов и неискоренимого желания снова взяться за ручку управления сверхзвуковым фронтовым истребителем. Я, будучи его подчинённым, постоянно выручал хроника-майора от необдуманных поступков. Слушал его истории и поражался бездарному отношению к своей карьере, воинскому долгу и к семье, наконец. Плачущий нытик, вечно жалующийся на жизнь, сорокалетний майор оставлял жалкое впечатление. Ему не приходило в голову во всех бедах винить свои пороки: пьянство и несдержанность.

Семаков другой человек. Военная косточка, как и Рудаков, но Евгению Матвеевичу алкоголь лишь развязывал язык, никак не влияя на волевые качества, политическую сознательность и ответственность за своё дело. Идейная закалка Семакова оставляла место для компанейского, приятного и неглупого человека. Я это почувствовал часа через два, когда пришло время расходится.

– Хороший ты парень, Дима... и странный. Тут ко мне прутся родители маменькиных сынков, уговаривают, деньги суют и вдруг приходит парень с улицы, рвётся в строй, да ещё проставляется. Есть, конечно, патриоты, не спорю, но вот так не подъезжают. Я понял, понял, не надо объяснять. Все хотят служить в городе или совсем рядом. Сейчас думать пока рано. Направление в автошколу дадим после медкомиссии. А квоту на распределение надо заслужить.

Он хитро посмотрел и я понял – не прост военком, совсем не прост. Прощупывает несмышлёныша, откуда ему знать кто я такой. А узнай он всю правду, послал бы меня куда подальше – чудиков итак хватает.

Сложный сезон лета 1969 года. К автошколе примешивалась ещё одна головная боль: аттестат о среднем образовании. Как втиснуть в свой график практику на заводе, курсы вождения и учёбу в вечерней школе. А самодеятельность в "Фениксе, а помощь по дому родным? А личная жизнь, Томка и другие... Фарцовка до кучи. С осени возобновятся занятия в "путяге", вот какой головняк! Ничего, Димон, пробьёмся, со мной будущее! С этими мыслями возвращался домой. Конечно я не помнил подробностей, как когда-то проводил эти летние дни и оттого, каждый день повторного проживания создавал дискомфорт. Постоянное дежавю ведёт к идейной стагнации. Просыпаешься утром с вопросом: что сегодня и сравниваешь сумеречные воспоминания ретроградной памяти с нынешним бытовым фоном и новыми задачами. Часто задавался вопросом: как же меня всё-таки закинуло сюда? Провидение или чья-то воля? И как я выберусь из этого пространственно-временного туннеля? Порой так невыносима эта канитель: изворачиваться, врать, носить в себе временные наслоения и испытывать мучительный дефицит привычных благ научно-технического прогресса двадцать первого века. Ненавижу такую жизнь! Ненавижу! Это сперва было интересно: я крут, всезнайка из будущего, гормоны, понты перед девчонками, а внутри страх перед завтрашним днём и безысходность пленника. Всё, завязываю ныть. Сейчас спрячу тетрадь в тайник, кстати, долго искал место для кутка и нашёл. Если придут по мою душу менты, КГБ или какие другие лихие человечки, хрен им мои откровения: потомкам – сколько угодно, нынешним – никак нельзя.

13. ОЛИБ – реконструкция

Осенью 1969 года Соболева вызвали в Большой дом. Каждый раз, проходя по коридорам и здороваясь с редкими знакомыми, старший лейтенант гадал чем озадачит на этот раз начальник подразделения. Николай Трофимович Серебряков, как всегда гладко выбритый и благоухающий импортным парфюмом, пригласил к столу, подвинул подчинённому папку.

– Читай, Виктор, это протоколы бесед с тем самым спортсменом и композитором, которого обозначил твой источник. Презабавный вундеркинд, ведёт себя вызывающе, грозится связями в Политбюро. Сперва всё отрицал, но московские коллеги вывели из "забытья" и понудили к правде. Читай, читай.

Пока Соболев знакомился с показаниями знаменитого нападающего и не менее талантливого композитора-песенника, Полковник заварил чай, достал вазочку с конфетами и печеньем. Прихлёбывая настоящий индийский чай, молодой сотрудник поражался плодовитости Егора Мальцева – молодой человек не в меру тщеславен, честолюбив, необычайно энергичен и плодотворен. Комсомолец, патриот в спорте и авторских текстах, прекрасный семьянин, идеальный образец для подражания. Моральный кодекс строителя коммунизма словно с него списан. Ещё в декабре прошлого года Соболев передал рапорт и донесение Петрушевского полковнику. Серебряков тогда только хмыкнул, затем отправил документы в Москву – пусть сами разбираются со своими попаданцами. Огромный механизм всевластного КГБ провернулся и спустя почти десять месяцев спецкурьер привёз из канцелярии Лубянки эту папку. Со слов Мальцева, он посылал подмётные письма членам ЦК, имел выход на Шелепина, общался с Сусловым, ранее с Хрущёвым, а нынче с рядом партийных функционеров, тесно контактирует с деятелями культуры вплоть до Фурцевой. Водит знакомства в среде известных артистов и композиторов, таких как Кобзон, Магомаев, Блантером, недавно скончавшимся певцом Марком Бернесом и так далее. Соболев отложил папку.

– Однако, парень не промах, не в пример моему тихоне. Получается, что Мальцев вроде иностранного агента со своей идеологией будущей России, огромными знаниями и непомерными амбициями. Если верить показаниям, то крутится в нашей среде уже шесть лет!

Соболев задумался, ведь не ровен час московский гость разнесёт на высоком уровне опасную информацию, а это пострашнее плагиата. Словно прочитав его мысли, цепочку рассуждений, но уже вслух продолжил Серебряков:

– Подмётные письма и знакомства в высоких эшелонах власти, чревато последствиями. Нельзя допустить, чтобы "туристы" пробовали влиять на историю страны. Это хорошо, что о нашей программе знают на самом верху,и правильно среагируют на взрывоопасную информацию. Звонил наш общий знакомый, хотел вызвать меня в Москву, но у нас аврал: реконструкция лаборатории. Начальство согласилось со мной, генерал обещал прислать куратора у которого много вопросов к нам. Но я эти вопросы легко просчитал, зря что-ли считаюсь одним из лучших аналитиков.

Серебряков плеснул себе чай и самодовольно бросил взгляд на старшего лейтенанта. Тот смотрел в окно. Сквозь массивные старые рамы тридцатых годов, проникали звуки большого города: лязг трамваев, шуршание шин и гудки автомобилей. Ленинград жил своей жизнью.

– Так вот, Москва будет интересоваться результатами работы ОЛИБ. Скорей всего, Мальцева попробуют прижать за язык, но он уже натворил слишком много, стал публичной фигурой, его знают болельщики и любители эстрады... Задача будет поставлена или отправить его в своё время, там пусть треплется сколько угодно. Но, как я понимаю, наша наука пока не готова к экспериментам над человеком. Или к нему предпримут стандартные методы нейтрализации. У этого "героя" слишком высокий потенциал, а следовательно уровень опасности для государства.

Соболев оторвался от чая и настороженно бросил взгляд на начальника. Услышанное прозвучало как-то уж очень жёстко, полковник ему доверяет, оттого делится вещами, естественными в среде спецслужб, но неприемлемыми в общечеловеческих морально-этических отношениях. В принципе, он согласен с начальством. Досье поведало о многом, неужели далёкий Егор Мальцев не допускал последствия своей откровенности. Соболев вздохнул:

– Я с вами согласен, Николай Трофимович, мы действительно не можем запустить установку сейчас. К декабрю планируется полностью закончить монтаж установки. Сейчас всё зависит от строителей, монтажников и наладчиков. А пока все сотрудники в отпуске, кроме Дооса и меня. В следующем году по программе исследований, можем подойти к опытам с человеком. По нашим прикидкам потенциал "машины времени" годен для испытаний с добровольцами. Но в первую очередь хочу "забросить" своего Петрушевского. Я вам уже докладывал.

– Да, помню. Ну что ж, на том и порешим. Если понадобится вызову для доклада куратору. Свободен. Ты сейчас куда?

– В ОЛИБ на Курчатова, с начальником лаборатории колдуем над расчётами, да контролируем ход работ. Спасибо за новых сотрудников, видел в штатном расписании, но ещё не знакомился. До свидания.

Офицеры пожали друг другу руки. Спускаясь по лестнице, Соболев вдруг осознал, что дамоклов меч государственной безопасности может быть занесён над любым попаданцем, в том числе и над его агентом. Хороший парень, обязан ему жизнью, но умён, кусач и сам себе на уме. Сам факт его существования в сегодняшней действительности опасен для власть имущих. Подобные исключительные личности в первую очередь предмет анализа спецслужб, а лишь затем – учёных. Если я знаю будущее, рассуждал Соболев, то могу в любой момент что-то поменять в своём существовании, повлиять на других, что-то переделать, публично высказать свою точку зрения или как, Мальцев, использовать свои знания для успешной и безбедной жизни. Но ведь я стою на пороге мирового открытия, и что мне тогда эти попаданцы? Я, Соболев Виктор Сергеевич, значительно сильнее и выше всех этих начальников и партийных функционеров, а путешественники во времени его марионетки! Эти рассуждения его испугали, но отогнать подобные мысли он уже не в силах. Спрятал неожиданные умозаключения подальше, главное пока, это создать прототип, а там видно будет.

В кабинете, заведующий ОЛИБ пил кефир и закусывал его ломтём городского батона с маслом – стандартный пищевой рацион учёного и администратора мелкого уровня.

– Добрый день, Генрих Иванович!

– Здравствуйте, Виктор Сергеевич. Ну, что там начальство, как Николай Трофимович?

– Всё как обычно: у нас свои хлопоты, у них свои. А здесь, как дела?
 


Рецензии
Здравствуйте, Вадим!
Прочитала ваш рассказ с большим удовольствием. Теперь понимаю, что Петрушевский сыграл весомую роль в выборе президента :-)

Елена Дудинова   16.12.2017 17:32     Заявить о нарушении
Здравствуйте, Елена!
Это не рассказ, а сатирическая миниатюра.

Вадим Яловецкий   16.12.2017 20:42   Заявить о нарушении
На это произведение написана 31 рецензия, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.