Млечный путь красных песков

Перепаханная звездами дорога Млечного Пути, почти накрыла красные пески пустыни и слилась с ними, образовав туманный шатер над головой водителя трехтонки.  Нагревшиеся за день пески, щедро делились накопленным жаром с небесами. Марево поднимающихся ввысь теплых потоков, создавали иллюзорную подвижность сияющих звезд, которые благодарно принимали согревающий дар песков  и кокетничали, весело и зазывно подмигивая Ивану.

Эх, звезды, звездочки! Нашли с кем кокетничать, нашли, кому глазки строить! Смотрит тоскливо на черное небо не человек, а тень, с трехзначным номером на засаленной робе. Тень, забывающая порой свое имя за годы долгой изоляции, сначала в немецком плену, затем здесь, на урановых рудниках Кызылкумов.

Жизнь на урановом руднике немногим отличалось от немецкого плена. После переклички, в шесть утра, под охраной вооруженных солдатиков, безликая колонна изгоев, брела на копи, где кайлом, да лопатой выгрызала рудные пласты, получая дважды за смену скудную пайку в виде кружки кипятка, да пары ломтей черного хлеба. Перед заходом солнца, еле волоча ноги, серая толпа возвращалась  в казармы, где в летнюю пору задыхалась от паркой вони грязных тел, а зимой, на побудке, отдирала примерзшие ватники от нар, оттаивая руками иней, сцепивший ресницы жесткой скобой.

Огрубевшее от мытарств сердце Ивана, редко сетовало на искалеченную судьбину, но когда когтистая боль от контузии впивалась  в бритый затылок, затягивая на глотке удушливую петлю мертвым узлом, выл бывший офицер по-звериному, обхватив голову руками, и молил всевышнего о смерти. В тягость становилась жизнь, сплетенная из бесправного рабства, голода и прострельной боли. Не жизнь, а коптящий ад, испепеливший молодость и превративший  Ивана в расходный материал, в балласт, в безликую тень, в измочаленную контузией, рухлядь.

Когда пунцовая кровь закипала под ноздрями, когда тело покрывалось холодным потом слабости, а удушье ослабляло хватку, боль, устыдившаяся своего каприза,  отступала, как вздорная морская волна, внезапно налетевшая на берег при полном штиле. Растревоженное приступом сердце, постепенно успокаивало свои судорожные сокращения, аккумулируя в душе Ивана надежду выжить в навязанном судьбой аду.

Дважды в месяц, колонна трехтонок, груженая рудой, отправлялась в Зеравшан на перерабатывающий комбинат, где сдавалось добытое урановое сырье. В кабине сидели по двое, водитель из заключенных и конвоир. На сей раз Ивану не повезло, его конвойным был молоденький солдатик, вкусивший сладость власти над лагерным контингентом. Безусый коротышка растворялся в блаженстве своей садисткой безнаказанности. За неимением возможности перебить всех пленных, вымещал маленький гаденыш свою лютую ненависть к безропотному рабочему стаду, беспричинно раздавая зуботычины и лишая скудного дневного пайка.

На полпути к Зеравшану, трехтонка Ивана намертво заглохла. Начальник колонны решил продолжить следование в пункт назначения, а машину Ивана, с ним самим и конвоиром, оставить на трассе, до возвращения порожнего обоза.

Нечаянный  отдых  в целые сутки, даже в компании маленького мерзавца, наполнили истерзанное сердце Ивана забытым ощущением счастья. Глоток свободы освежал душу, наполнял легкие запахами бескрайнего простора пустыни, которая, как невеста перед венцом, ликовала в весеннем разноцветье, украсив себя на недельку-другую, роскошным ковром тюльпанов. Четвертую весну наблюдал Иван это удивительное чудо, и всякий раз ломал голову, как удается раскаленным пескам Кызылкумов являть небесам нежное цветочное диво, рожденное в муках полного обезвоживания. Бесконечная до горизонта тюльпанная поляна, напоенная тонким ароматом, нечаянно обнажала на миг трепетную и нежную душу суровой пустыни, которая может не только карать и наказывать испепеляющим жаром, но и одаривать вселенную великой красотой святого материнского начала. Цветы вскоре увянут и исчезнут с лица песчаных барханов, но жизнь корней будет бережно хранима красной пустыней до следующих весенних родовых схваток.

Поведение молодого конвоира совершило неожиданный кульбит в предчувствии полной, хотя и кратковременной свободы, освободившей паренька от уставных обязанностей. Когда колонна машин скрылась из виду, а взбудораженный песок тракта мирно улегся в родное лоно, сбросил солдатик кирзачи и гимнастерку, пропитанную потом, и помчался по цветочному ковру огромной белой птицей, расправив руки, как крылья. Он носился без устали по мягкой тюльпанной ряби, как застоявшийся жеребенок-стригунок, истосковавшийся по воле, ветру и простору. Непуганые джейраны с удивлением наблюдали за полетами неведомой птицы, деловитые вараны, не обращая внимания на солдатика, с шипением отстаивали свои права на трапезу в честном поединке, осторожные лисички-корсаки поглядывали с любопытством на странное бегающее существо, а птицы простреливали воздух ярким фейерверком, постанывая в полете. В зарослях пустынной зелени солдатик едва не раздавил кладку  из семи розовых, в крапинку яичек. Еще вчера, конвоир, без сожаления раздавил бы птичий приплод, но сегодня, обмякший от невиданной ранее красоты, осторожно отошел подальше, чтобы не испугать летающую над гнездом невзрачную певунью-мать. Дивное цветочное облако под ногами нечаянно вернуло  солдатика на ромашковый заливной луг родной деревни,  где сердце не стонало от спазмов ярости, где душа не прорастала сухостоем злобы, где руки не знали греха насилия. Безмятежно отдыхая на роскошной тюльпанной перине после забега, всматриваясь в безоблачное, вечернее небо, почувствовал конвоир, как опустошенная унизительной службой душа, наполняется забытым ощущением покоя и начинает украдкой выделять  в сердечную мышцу зыбкое сострадание к беспомощному живому племени.

Вернувшись к машине, конвоир вскрыл ножом банку с тушенкой и, проголодавшись от беготни по тюльпанной прерии, начал смачно поедать мясо, закусывая хлебом и сочной луковицей. Странный звук из кабины заставил бойца оглянуться. Голодные глаза каторжанина впились в хлебный ломоть солдатика, обильно сдобренный тушенкой, а шейный кадык судорожно дергался от громких глотков, обильно выделяемой слюны. Закашлялся конвоир, поперхнувшись своим обедом. Впервые за два года службы он почувствовал сквозняк стыда в своем привычном отвращении к контингенту. Отрезал солдатик внушительный кусок хлеба, сверху мясом припорошил и протянул пленному.

Поостерегся Иван брать угощение из рук служивого, памятуя его любовь к поганым выходкам. Смотрел на еду, как на приманку в капкане, давясь слюной. Опасался человек-тень унизительных ударов за желание хотя бы лизнуть, забытое на вкус мясо, покрытое тонким слоем соблазнительного, белого жира. Поникшим нутром ощутил солдатик опасение своего подопечного, положил хлеб на капот трехтонки и отошел подальше, в тюльпанную заводь пустыни. Не видел конвоир, как осторожно, не веря своему счастью, бесшумно выскользнул Иван из кабины, взял дрожащими руками невиданное лакомство, и долго вдыхал аромат настоящего хлеба и мяса. Откусывая крошечными кусочками царское кушанье, боясь уронить в песок хотя бы крошку, растягивал Иван удовольствие, бережно смакуя удивительное на вкус блюдо.

Раскаленное до красноты солнце, опускалось в цветочное лоно пустыни. Легкая прохлада освежала пески. Конвоир бесцельно бродил по тюльпанной поляне, оттягивая отход ко сну. Наутро он вернется в ненавистные казармы, где придется служить еще целый год до дембеля, в жару и в холод, без выходных и проходных.  Уходящего дня было жаль, он подарил нечаянный отпуск, освободивший на сутки  уставшее сердечко простого крестьянского парня от озлобленности на весь честной мир.

Основательно подкрепившись, Иван наблюдал за солнцем, которое неспешно покидало землю, за первыми звездами, проклюнувшимися на темнеющем небосводе, за чудесными цветами, которые слегка склонили ароматные головки от дневной жары, а к вечеру распрямлялись, слегка прикрыв лепестками кубышки соцветий. Пожить бы так вольготно, хоть недельку, хоть денька три, но завтра сказка закончится, и опять он вернется в перегревшийся  барак с застоялым запахом вони и болезней, к изнурительной работе впроголодь, выдавившей из человеческого сознания даже отблески бунтарского духа.

Оглушительный вопль упавшего навзничь конвоира, вывел Ивана из лирического оцепенения. Заверещали испуганные птицы, вихрем взметнувшиеся ввысь. Шарахнулись врассыпную невозмутимые джейраны от непривычного человеческого крика. Бросился Иван к орущему кормильцу, подхватил на руки, втащил в кабину и, при ярком освещении, с ужасом увидел змеиные проколы на щиколотке маленького солдатика. Бледнея, шептал парень слабеющим языком только одну фразу:
- Дядь, помоги…-

Уложил Иван конвоира на сиденье, закатал повыше штанину галифе, припал ртом к ранкам, пытаясь вытянуть смертельную отраву. Сплевывал кровь из укусов, полоскал рот водой и снова припадал к щиколотке. Действия Ивана должного результата не принесли, нога охранника начала краснеть и опухать.

- Жить хочешь? – солдатик кинул, всхлипывая.
- Тогда терпи!- приказал Иван, держа над зажженной спичкой нож.

Полоснул каторжанин ножом по ноге своего конвоира и, не обращая внимания на его вопли, стал иссекать кожу в зоне укуса. Парнишка провалился в обморок от походной операции, а когда очнулся, увидел ногу, замотанную лоскутами из нательной рубахи Ивана. Время от времени, за неимением других средств, пропитывал каторжанин повязку своей мочой, искренне веря в ее целебные свойства.  А солдатик, от боли жгучей рыдая в голос, просил Ивана только об одном:

- Дядь, помоги… -

-Да, какой я тебе дядя. Старше лет на десять, не больше. Мне и тридцати еще нет.-

Умолк служивый, с недоверием на Ивана глаза скосил. Перед ним старик древний, седой, как лунь. Морщинами да шрамами лицо перепахано, горбатый, хромой, как будто машиной переехало. Неужто жизнь так может человека исхлестать, что в жениховскую пору он в уродину дряхлую превратился? От сострадания  к своему подопечному, у солдатика даже боль поутихла. Смотрит на Ивана с испугом, с языка вопросы разные срываются, да побаивается душу бедолаге разбередить своим любопытством.   

Долгие девять лет Иван никому не рассказывал о своей жизни, а под стоны бывшего мучителя унесся воспоминаниями в прошлое. Пласты памяти, зарытые глубоко в сердце, начали услужливо обнажаться в исповеди перед человеком, недостойным до этого дня, быть слушателем. Плотина воспоминаний прорвалась, ее потоки с бешеной энергией устремились по течению, обходя преграды и пороги. 

Ивана, сына героя-чапаевца, приняли в бронетанковое училище. На последнем курсе  женился новоиспеченный офицер на учительнице начальных классов, миловидной и доброй девушке. Не успел в новенькой форме покрасоваться перед родителями, как война началась. Первый бой стал для Ивана последним. Контуженым был взят в плен, где и вкалывал на строительстве дорог для вермахта, битый, вшивый, голодный, под прицелом автоматчиков и лай собак. Чудом выжил, был освобожден. Казалось, все худшее за спиной, да нет, стал Иван в одночасье неблагонадежным контингентом, которому в мирной жизни не было места. Хорошо не расстреляли, на рудники отправили, грехи замаливать трудом каторжным без права переписки с родными. Девять лет каторги, немецкой и советской, обезводили довоенную, бурлящую от нетерпения, жизненную реку Ивана, превратив его в тень, в забытую личность, которая со звенящей, весенней улицы, нечаянно попала в заплеванный подземный переход без права выхода на чистый проспект.

Ошарашенный рассказом Ивана, солдатик всматривался в сияющие звезды бесконечного бархатного неба, осознавая с болью, сколько неповинных душ загублено под ним, сколько крови задарма пролито, сколько судеб исковеркано. Как бы извиняясь перед Иваном за всю вселенную, благодарно коснулся руки пленного, которая заботливо меняла повязку, обильно смоченную проверенным средством.

 Померк Млечный путь в лучах проснувшегося солнца, и только любимая Иваном яркая Вега, звезда надежды и любви, продолжала кокетливо подмигивать Ивану.

Порожний обоз, вернувшийся из Зеравшана с запчастями, привел в чувство сломанную колымагу Ивана, и колонна, пыля песком, добралась до казарм. Врач лазарета, осматривая ногу чудом выжившего солдатика, похвалил про себя смелые действия знахаря-самоучки, отметив свое мнение в рапорте.

Наворожила Вега великую радость. Ивану, промаявшемуся в заплеванном подземном переходе жизни целых девять лет, вдруг нечаянно открылся выход на улицу, звенящую яркой весной. Эта дорога вела к родительскому дому, до которого бывший каторжанин добрался через месяц с лишним.

Была поздняя ночь, деревня спала. Иван пробарабанил в деревянную дверь сеней, своим, личным, придуманным когда-то в юности, замысловатым стуком. Послышался скрип открываемой из избы двери и детский голос, перекрывая шлепанье босых, легких ножек, звонко прощебетал:

- Деда, а кто к нам пришел? -
Хриплый, прерывающийся от волнения, голос отца, ответил:

- Знамо дело, кто, папанька твой! Чужие так не стучат, Ванюшка! -

Млечный путь, бережно обнявший туманным шатром родительский дом, высветил серебряные седины отца и обретенного сына. Вега, звезда надежды и любви, продолжала ласково ворожить, с нежностью рассматривая малыша, прильнувшего к колючей щеке Ивана.


Рецензии
Редко встретишь на сайте столь качественное и законченное произведение. Написано истинно мужским стилем - неспешно, взвешено, с минимумом необходимых подробностей.
Однако руку дамы выдают всплески эмоционального описания природы, а также наделение всего неодушевленного женским полом.
Правдиво передана тяжелая жизнь каторжан и конвойных.
Покровительство звезды Веги над судьбой главного героя - интересная изюминка.

Щукин Андрей   11.05.2018 22:23     Заявить о нарушении
Добрый вечер, Андрей! Спасибо за обстоятельный и взвешенный отзыв! С теплом,

Декоратор2   12.05.2018 20:44   Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.