Ольга Ланская. Шамаханская Царица

"…И не мы – те черные дни и ночи – смотрят нам в душу пронзительными, немигающими фасеточными глазами инопланетного существа.

И в каждой из тысяч граней его всевидящего ока – отражение наших судеб, и истина, которую мы не знаем…"

("ФАСЕТОЧНЫЕ ГЛАЗА НОЧИ", Ольга Ланская)

***

Тянуло, манило, влекло неотвратимо, как судьба и так же иррационально необъяснимо: еще раз пройти по прибрежному песку, глубокому, податливо сыпучему и упругому одновременно, отталкивающему ступни, как толчковая площадка перед прыжком в сальто.

В жизни, как и в спорте, много странного.
 
Я всегда обожала снаряды, даже те, перед которыми всех наших девчонок трясло так, что вибрировала скамейка, на которой рядком – птички на проводах! – сидела вся наша девчоночья команда.
 
Меня никогда не трясло. Я любила все снаряды, любила ту возможность, которую они давали приземленному человеческому телу – возможность полета.

Главное, сильно оттолкнуться, войти в ритм с полетом, вращением, с секундами абсолютной свободы от земли и снаряда.

Но есть в спортивной гимнастике одно нудное – вольные.

Там тоже толчок, тоже – сальто, тоже вроде бы полет. Но как тягуче вязко держит земля, как она тянет вниз! Я не любила "вольные". Они для меня были как оброк.
Закончив упражнение, я уходила с гимнастического мата с таким ощущением, будто земля меня опять обманула. Не отпустила. Не дала взлететь.

А зал взрывался аплодисментами. И оценки всегда были высшими…

На снарядах тоже высокие. Иногда очень. Но на нелюбимых вольных упражнениях – высшие. Всегда.

Такое вот несовпадение…

И вот, уже несколько недель мне хотелось на залив.

Молча посидеть в защитных ладонях прибрежных дюн, которые в такие дни, когда пляжи во всех бухтах безлюдны, самозабвенно задумчивы, словно беременная женщина, прислушивающаяся к первому толчку дитя.

Помолчать, поглядеть на бесконечную – до горизонта – рябь залива, на несуетливых чаек.
 
Послушать, как едва слышно шуршит высокая, согнутая по ветру трава.

Серая, желтая, синеватая.
 
Колючая даже на вид.

Октябрь в разгаре.
 
Щедро одаривает красками небо и землю, и все, что растет на ней, а дюны уже беременны близкой зимой. И холоден ветер, и пальцы леденеют от долгого соприкосновения с ним.

Каждую осень мы до снегов успевали попрощаться с заливом. А вот на этот раз – никак.
 
Тянуло, манило. Словно от того, удастся ли вырваться в дюны, зависела вся моя жизнь.

Глоток. Мне нужен был этот глоток залива.

А дни мелькали, дни неслись, не считаясь ни с какими желаниями, забитые по самую крышку, до донышка неотложным.

Наконец, времечко выкроилось. Хоть и кончается день, а до заката – меньше трех часов.

– Ничего, – утешаю себя. – Посмотрим, как уходит солнце…

И вот, мы в машине – сначала вдоль Фонтанки, затем сквозь людный в эти часы Невский проспект…

Остаются слева белые античные богини Цирка, поворачиваем на мост через Фонтанку, мимо только что восстановленной и освященной самой старой, как говорят, церкви Санкт-Петербурга, сворачиваем на Литейный, а затем на продолжающий его мост, который не так давно испоганили было бесстыдные бабешки из группы "Война", решившие показать великому городу главный символ своего существования – непристойный, как и они сами.

Мелькнул золотой Дацан, волшебные острова остались позади.
 
И вот, мы едем по бесконечному Приморскому проспекту, поглядывая, не мелькнет ли между рыжих стволов сосен наш Финский залив.

И чтобы успеть до заката и на закат, решаем остановиться на первом же приближении к заливу.

Разлив с шалашиком Ленина, утиные заводи, городок, которого почти не знаем, а зря – там, на его старинном кладбище, хоронили мы в начале нулевых последних мужчин из рода Романовых, никогда не покидавших Россию, – доктора Сашу и его отца Михаила…

И вдруг поредели сосны, мелькнула темная синева моря.

Свернули.

Море в двух шагах. Шлагбаум полосатенький. Остановились. Вышли.

Сказать, что мы попали в рай, – ничего не сказать.

Нас объяла тишина. Мы погрузились в неё. Словно в воду нырнули с высокого откоса.
Оглушило. Одарило свежайшим воздухом. Очаровало невиданным.

По обе стороны дороги, почти тропинки, приведшей нас сюда, ярким золотом, темной зеленью, белым, красным, охряным росчерком стволов сияла роща.

И уютно, ненавязчиво,  по-питерски невысоконько, мезонинно, покатыми крышами накрытое, – чтобы ни вода, ни сугробы не скапливались, – жило в золотой роще Берендеево Царство.

А вон, и золотой петушок прилепился на тонкой спице к высокой башенке, шею к морю вытянул, высматривает, нет ли вражеского судна на горизонте…

А чуть пониже, на соседних крышах, еще два таких же волшебных стража – на все стороны глядят…

Негде, в тридевятом царстве,
В тридесятом государстве…

Осталось только колдовскую Шамаханскую царицу узреть – мельком, мимоходом хотя бы…

Оглядываемся, смеемся: куда это мы попали? И море в двух шагах синеет, а нас как приворожило.

Вдруг, напротив нас в красно-золотом кружеве осенних зарослей открывается калиточка.

Женщина выходит.

Высокая, статная. Улыбка на лице мягкая –  живая.

Словно счастьем переполнена женщина эта, и оно, счастье-то это через улыбку ее светится.

– Где это мы? – спрашиваем. – Вы извините, куда это мы попали?

Смеется женщина, словно не понимает, о чем мы:

– Как это куда? – говорит.

И улыбается, светлой красотой своей улыбается, приветливо так.

– Где мы? – спрашиваю. – Как это место называется?

– Город это, – отвечает женщина и смотрит на нас, как на привидения.

Только видно по всему, что не боится эта женщина никаких привидений. С такой улыбкой чего можно бояться? Любая нечисть у ног ляжет, скукожится от такого света человеческого и засохнет.

– Город?! – переспрашиваю я.

– Да, – отвечает женщина. – Сестрорецк. Ермолова проспект это.

– Это – проспект?!
– Да. Ермолова.

И в голосе женщины гордость и особое, незамутненное ничем и никаким бедам неподвластное русское достоинство.

Выслушали мы, подивились. И пошли к заливу.

Ходили по упругому, как гимнастический мат, глубокому песку. Смотрели на закатное солнце, которое, приближаясь к горизонту, становилось все больше, все необъятнее…
И ныряли вдоль залива на воздушных волнах парапланы, и ловил черный пес яркую, как радуга, летучую рыбу-птицу, и смеялись дети, глядя, как он дразнит хозяина, заставляя его крепко держать на невидимой леске готовую вырваться рыбу-птицу.

И ветер пробегал по кронам берез и сосен. И стыла в руках кинокамера – так хотелось запечатлеть все это навечно.

И от ветра, и от сознания, что это невозможно, леденели пальцы.

День уходил в воды залива. И мы еще не знали, что до поры настоящего листопада – еще дни и дни…

Сестрорецк - Санкт-Петербург
("Фасеточные глаза ночи")


Рецензии
Очень интересно.Ощущение притяжения земли хорошо компенсируется вдохновением и изумительной природой, свободой творчествоисповедания. А Сестроререцк - вновь притяжение. Журналистика отлична от литературы полетом. Ждем - на отлично!

Галина Молокоедова 2   07.01.2017 16:39     Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.