Борис Пастернак, или Торжествующая халтура. Продол

                                               БОРИС ПАСТЕРНАК,
                                                          или
                                  ТОРЖЕСТВУЮЩАЯ ХАЛТУРА
                                 
                                      (Продолжение 16)

На сервере нет возможности выделять  курсивом, поэтому используются  прописные буквы.
   
                                          
                                                     XXIV
Милан – не Москва, а ИКП – не КПСС. Принудить Фельтринелли невозможно. Смешно стращать его партийными взысканиями, а разрывать отношения со щедрым спонсором компартии – слишком накладно. Наивно полагать, что «друзья» УГОВОРЯТ его вернуть «Доктора Живаго» в СССР. И он, что совсем уж невероятно, пойдет на это, не сняв копии. Так, на всякий случай.

Но именно на этом строится расчет, а желаемое радостно и бездумно выдается за действительное. 24 октября 1956 года заместитель заведующего отделом ЦК по связям с иностранными компартиями Д. Шевлягин информирует руководство: «В полученной сегодня (через посольство) от т. Роботти записке сообщается, что «вопрос с рукописью Пастернака разрешен и в ближайшее время она будет вам возвращена».[1]

Еще наивнее не отдавать себе отчет в том, что у Фельтринелли не РУКОПИСЬ, единственная и неповторимая, а одна из машинописных копий. Нет никаких гарантий, что имела место одноразовая акция, что, если не будут приняты меры, выходящие за пределы компетенции отдела по связям с зарубежными компартиями, не говоря уже об отделе культуры, подобное не повторится. В действительности, еще до того как дурацкий план был согласован, на Запад ушла очередная копия: в августе ее вывозит в Англию Исайя Берлин. В сентябре еще одну Элен Пельтье доставляет во Францию, а в январе следующего года Жаклин де Пруайяр переправляет в том же направлении выверенную машинопись.[2] И это только те случаи, о которых ныне известно с абсолютной достоверностью. Не исключено, что были и другие оказии. Ну, вернет Фельтринелли свой экземпляр – толку-то?

Если цель – возврат «рукописи», крайне важно не спугнуть Фельтринелли. Любые действия, которые могут истолковываться как преследование, а тем более травля, полностью исключены.

И в этом изначальная ущербность плана. За «врагом» сохраняются все блага и привилегии. «Весной [1957 года] Пастернак заболел сильнейшей формой артрита (там был не только, а скорее всего не столько артрит, но об этом позже), его положили в подмосковный филиал Кремлевской больницы в Узком…». [3] Казалось бы, занедужил вражина – вот и отлично, душа с него вон. Так нет же. Да и ситуацию Иван Толстой, имеющий весьма смутные представления обо всем, что выходит за пределы узкоспециальной темы «приключения рукописи», описывает не вполне верно. В санатории Академии наук СССР «Узкое» Пастернак окажется между 7-м и 27-м мая. Пробудет там до конца июня. [4] Письмо Пузикову от 27 мая отослано из «Узкого»,[5] а вот 7 мая он пишет Алле Константиновне Тарасовой из Кремлевской больницы.[6] Да, да, именно из той самой легендарной Кремлевки на Грановского, куда он поступит не позднее 1 апреля. [7]   

«Доктор Живаго» – «не только идейно порочное, но и антисоветское произведение». Но клеветнику «на нашу революцию и всю нашу жизнь» три месяца обеспечивается райский номенклатурный уход. Лежит он в отдельной палате. Прямо таки по Галичу, «водят к гаду еврея-профессора». И не одного. Не говоря уже о том, что в свободное от обследований и процедур время он, как ровня, общается с академиками, министрами, членами ЦК и депутатами Верховного Совета.

«…В середине 1956 года заработки Пастернака были совсем не велики», – утверждает Иван Толстой, и понятия не имеющий о его доходах.[8]

«Справедливости ради надо сказать, – якобы скрупулезно подсчитывает Пузиков, тогдашний главный редактор Гослитиздата, – что материальное положение Бориса Леонидовича в это время (1956-1957 гг.) было удовлетворительным. В феврале 1956 г. издательство выплатило ему 50% гонорара за «Избранное» в сумме 59 750 рублей…, после одобрения перевода «Марии Стюарт» (1957 г.)  – 28 144 р. Всего же – 87 894 р.». [9]

В среднем три тысячи семьсот рублей в месяц – более чем удовлетворительно. В те годы такими заработками могла похвастаться едва ли сотня из более чем четырех тысяч членов Союза писателей.[10] С этой точки зрения Пузиков совершенно прав. Но если бы его доходы были столь мизерны – страшно  представить, каким количеством жалоб он завалил бы отечественные «инстанции» и закордонных доброжелателей. Вот он признается любовнице, что его «реальное желание» «подо что-нибудь в течение ближайшего месяца получить для дома БОЛЬШИЕ деньги»,[11]а в письме А. К. Котову, директору Гослитиздата, и вовсе заявляет: «мне постоянно требуются ОГРОМНЫЕ (курсив мой - В. М.) вторые параллельные деньги…».[12]

Он их получит, не извольте сомневаться.

Мемуаристу кое-что неизвестно, кое-что он подзабыл, но о чем-то умалчивает вполне сознательно. Что же до Ивана Толстого, то компилятор вторит расхожим домыслам, демонстрируя, быть может, не вполне осознанно, готовность отважно жертвовать, если уж не затылком, так профессиональной репутацией.

Первоначально интерес к цифрам Пузикова пробудился из-за маленького несоответствия: он заявляет о 50%, выплаченных за «Избранное», а вот сам Пастернак в послании «В дирекцию и бухгалтерию Гослитиздата» требует выплатить ему «половину обусловленных договором сорока выходных процентов».[13] Из чего следует, что к маю 1957-го он уже получил 60%. К тому же «рукопись разрасталась и не подвергалась окончательной калькуляции».[14] Что-что, а калькуляция для него – святое. Да и выплата за «Марию Стюарт» поневоле насторожит всякого, кто хотя бы приблизительно представляет себе объем стихотворного текста и тогдашние расценки.

Дальнейшее – иллюстрация к тезису о пользе недоверчивости и дотошности.
Фонд Гослитиздата, поступивший в Архив литературы и искусства в 1985-86 гг., разнопланов, поистине огромен, великолепно систематизирован и никогда не интересовал пастернаковедов, Документы, о которых пойдет речь, ни один из них не держал в руках. Мы – первые.

Среди огромного количества договоров (для примера, одна только единица хранения: ф. 613, оп. 10, ед. хр. 7727 включает договора с авторами №№8787-8833; а таких дел – сотни, договоров – десятки тысяч) договор на «Избранное» как назло отсутствует. По независящим от Архива причинам. Несколько дел с договорами за начальные месяцы 1956 г., просто не поступили на хранение.[15] Казалось бы, тупик.

 Везет тому, кто везет. Всего-навсего надо покорпеть над описями, чтобы обнаружить в материалах бухгалтерии издательства замечательные документы: журналы учета договоров. В журнале за соответствующий год содержится кое-какая информация по издательскому договору №7625 от 14/II-56 г.: «Пастернак Б. Л. Избр стихи и поэмы. 10000 стр. 1500х7 – (впервые); 9500х14 – (1-ое массовое)».[16] Итак, «Избранное» планируется объемом десять тысяч стихотворных строк, меньшая часть будет оплачиваться по 7 рублей за строчку, гораздо б;льшая – по 14. Калькуляция? Не совсем. Во-первых, остается неясность с объемом: то ли 10 000 строк, то ли 11 000. Во- вторых, если исходить из одиннадцати тысяч и приведенных расценок, 59 750 рублей никак не укладываются ни в 60, ни в 50% гонорара.

Вот ведь канитель! Придется выяснять, почему часть договоров не поступила в Архив, и где их – черт побери! – искать.

Мы, «мудрецы и поэты, хранители тайны и веры», мы, старые книжники и фарисеи, мы, гордящиеся принадлежностью к вымирающему племени ученых чудаков, быть может, на букву М, мы знаем так много, что готовы с легкостью признать, что знаем мучительно мало, а потому не видим ничего зазорного в консультациях у сведущих специалистов

Ольга Владимировна Нозадзе, заместитель начальника Центра комплектования - начальник отдела ведомственных архивов и делопроизводства РГАЛИ, заслуживает особой признательности. Явно симпатизируя Пастернаку и почти не скрывая недовольства, по ее мнению, предосудительным рвением исследователя, она, тем не менее, внесла требуемую ясность, ибо профессионализм – превыше всего. Если документов нет в Архиве, значит, их можно отыскать в издательстве, конечно, если оно озаботилось их сохранностью, что, к сожалению, далеко не факт.

Легко сказать! В архивы исследователь приходит не просителем, но во всеоружии своих законных прав на ознакомление с любыми документами, кроме тех, доступ к которым закрыт на основании «Закона об архивном деле в Российской федерации». Но даже в музеях, хотя они и государственные учреждения, многое, если не все, зависит от настроения начальства. Плавали – знаем. Так что уж говорить о частном издательстве! Тем более что с договорами – дело темное. В РГАЛИ их, в отличие от лицевых счетов, выдают, хотя в них и содержится информация о доходах, вроде как не подлежащая разглашению. А в издательстве? Отошьют за милую душу. И в полном соответствии с буквой закона.

Дурная голова ногам покоя не дает. И после затяжных телефонных контактов с рядом лиц, разной степени ответственности и неосведомленности, в ходе которых пришлось явить чудеса переговорного искусства: разглагольствовать об интересах науки, щеголять эрудицией, где надо льстить, где бить на жалость в стиле «Я ведь… из Сибири, я сирота…», а где – и твердость показать, разумеется, строго дозированную, короче, после всех этих гадких, ожесточающих душу мытарств путь наш лежал на Новую Басманную улицу, в издательство «Художественная литература», а именно: к главному бухгалтеру Инаре Борисовне Степановой.

Сразу же выяснилось, что договоров за столь давние года нет, но бухгалтерия в продолжение 75 лет хранит лицевые счета. Может быть, они удовлетворят любопытство исследователя? Е… гипетская сила! Лицевые счета!! Удовлетворят, еще как удовлетворят!!!

После чего Инара Борисовна, век за нее будем молиться, посетовав на недостаточность кадрового состава, предложила самому разбираться с архивными залежами. В полном блаженстве, подобно мухам, спускавшимся на, как однажды выразился Пастернак,  свежий труп Клэра Куильти, мы переступили порог хранилища…

Вот он, лицевой счет №1587 на «Избранные стихи» Б. Л. Пастернака с окончательной калькуляцией 10 000 строк: «1500х7; 5000х14; 2000х12; 1500х10». Все тютелька в тютельку. Здесь же и сумма выплаты: 59 750 рублей.[17] Итак, в этом случае Пузиков ошибся самую малость: несложными арифметическими действиями доказывается, что начислено было 60%, а приведенная им сумма – это то, что получено на руки после вычета подоходного налога.

С «Марией Стюарт» – еще интереснее. Выясняются многие немаловажные подробности, и начинается череда неожиданных сопутствующих открытий, которыми Провидение изредка премирует пытливые умы.

«Мария Стюарт» переведена по заказу МХАТ;а. Одному оттепельному коммунистическому богу известно, чем театр не удовлетворял классический перевод Петра Исаевича Вейнберга, за который приват-доцент Петербургского университета по кафедре всеобщей истории литературы, снискавший у современников славу лучшего переводчика России, был удостоен Пушкинской премии. Разумеется, работа оплачивалась. Точный размер гонорара станет известен не ранее 2030 года, когда истечет предусмотренный законом срок, но что-то нам подсказывает, опытный литературный делец вряд ли продешевил.

По обыкновению он норовит получать вознаграждение снова и снова и 23 января 1957 г.  направляет предложение в Гослитиздат.[18]

И недели не проходит, как 29-го заключается договор №8894 на 4 320 строк стихотворного перевода с оплатой по 7 рублей за строку.[19] Договор типовой. Согласно нормам подобного рода соглашений при сдаче (одобрении) рукописи выплачивается 60% договорной суммы, остальные 40% – гораздо позднее: «по подписании Автором [в данном случае Переводчиком] последнего листа корректуры». Уже 16-го апреля Пастернак пишет Пузикову: «Сердечно благодарю  Вас за деньги, устроенные по Марии Стюарт»,[20] т.е., согласно тому же Пузикову, за 28 144 рубля. Если бы главный редактор соблюдал финансовую дисциплину, выплата на руки не должна была превышать 16 тысяч. Но, в прямое нарушение всех правил, ему сразу выплатили  100%.

«Мария Стюарт» выйдет в 1958-м. Тираж десять тысяч. Цена 5 рублей. Тем удивительнее Дополнительное соглашение, подписанное с Пастернаком 13 января 1958-го: «…во изменение п. 3 договора ставка за строку устанавливается 14 руб. вместо 7 рублей».[21] При гипотетическом доходе издательства в 50 000, переводчику отслюнявили пятьдесят с гаком. Подо всеми документами по «Марии Стюарт» стоят подписи Пузикова. Так почему же его за эти явные финансовые злоупотребления не только не подвергли уголовному преследованию, но даже не уволили? Пастернак – враг, автор клеветнического романа, а он ему по 14, вместо законных 7. В зависимости от точки зрения, перед нами не то окончательно обнаглевший вредитель, не то бесстрашный борец против тоталитарной системы.

На время отвлечемся от Пузикова.

15 января 1958 г., сразу после подписания Дополнительного соглашения Пастернак оформляет доверенность на О. В. Ивинскую и заверяет ее в ВУОАП;е:
«В моих делах с Гослитиздатом, доверенных мною ведению Ольги Всеволодовны Ивинской, уполномочиваю ее подписывать договоры и соглашения от моего имени и прошу верить ее подписи, как моей».[22]

Несмотря на легкий флер косноязычия, значение этих строк, которым без сомнения должно было найтись место в так называемом ПСС, трудно переоценить. Ими окончательно закрывается вопрос, когда именно Ивинская замыкает на себя издательские дела, включая их финансовую составляющую. Е. Б. Пастернак, не утруждая себя доказательствами, относит начало процесса к 1954 году, настаивает на его постепенности и преуменьшает права любовницы отца: «Постепенно О. Ивинская взяла на себя издательские дела Пастернака, разговоры с редакторами, контроль за выплатой денег…».[23] Право подписи предполагает не КОНТРОЛЬ, а ПОЛУЧЕНИЕ.

В ходе работы над книгой мы обнаружили в фондах РГАЛИ, этак, с дюжину автографов Пастернака, разной степени интереса и важности, о которых и понятия не имеют патентованные пастернаковеды. Но в научный оборот вводим только доверенность 1958 года. Не станем приводить высокомудрые резоны, сполна хватит разухабистой песенки лихих 90-х:
«За морями есть лимоновый сад,
Я найду лимон и буду рад.
                          Но я тебе не дам, не смей меня винить!».
Каждая строчка ГЕНИЯЛЬНОГО бесценна, не так ли? РГАЛИ не за морями. Эй, коллективный пастернаковед, речистый недотепа, «найти попробуй сам, не буду я тебя учить».

«Он достаточно много зарабатывал, окупая переводами в течение десяти лет свою работу над романом…», – с наследственной корявостью повествуют пастернаковеды Пастернаки. [24] ОКУПАЯ…

Да и, по сути, не верно: не ДОСТАТОЧНО МНОГО, а ОЧЕНЬ МНОГО. Для  гонимого и травимого невероятно много.

Пузиков подзабыл о договоре №8633 от 22 октября 1956 г. о переиздании Николоза Бараташвили: «1200 строк по 7 руб. как за 4-ое (!) издание»,[25] о договоре № 8128 от 23 июня 1956г.: Тагор, 430 строк по 14 рублей,[26] о договоре №8104 от 20 июня: Табидзе, 160 строк по 14 рублей,[27] о договоре №7745 от 13 марта 1956 г.: для «Литературной Москвы» 1 лист, 4 000 рублей[28] и о куче других договоров, по которым за эти два года он выколотил из Гослитиздата, навскидку, тысяч пятьдесят.

А вот о договоре №8082 от 18 июня 1956 г. умалчивается вполне сознательно. Отыскать его не так просто. Дело, в котором он и должен был находиться, в Архив не поступило. В фонде Гослитиздата хранятся, но проходят совсем по другой, нежели издательские договора, описи, так называемые авторские дела. Там-то и обнаружена копия.

Договор на третье издание «Фауста»: «12882 стр. по 8 руб. 40 коп.».[29]

Сохранился и лицевой счет.[30] Под сто тысяч «чистыми».

Итак, Пузиков занижает его доход по линии своего издательства не менее чем в  два с половиной раза.

Чтобы окончательно закрыть тему Гослитиздата, вскользь затронем и сюжет, так сказать, пикантный. Как известно, Пастернак подсуетился и пристроил на кормление любовницу. Только по договору №8191 от 10 июля 1956 г. Ивинская получит за перевод 800 строк Тагора 5 600 рублей.[31] Языков она не знает, так что хватается, за что ни попади: Гаприндашвили, Важа Пшавела, Табидзе, Элпяй «Песни якута», новая арабская поэзия, Мустай Карим и так далее. Объемы нешуточные: 300 строк, 600, 980, 2 000, 300, 810. Тысяч тридцать-сорок, по всей видимости, наберется. Нам не по рангу до копеечки высчитывать доходы последней музы Пастернака. Если им надо, пусть этим займутся профессиональные пастернаковеды. Благо, договора общедоступны, а лицевые счета пока еще не утилизированы.

Нас манят архивы других издательств, вдохновляет сумасшедший драйв «Марша энтузиастов».
«Нам ли стоять на месте!
В своих дерзаниях всегда мы правы.
Труд наш – есть дело чести,
Есть дело доблести и подвиг славы».
Пастернаковедам ТЕРЗАНИЯ биографических подтасовок и придумывания смыслов темных строк. Нам – ДЕРЗАНИЯ.

3 февраля 1956 г. он жалуется Котову: «в «Искусстве», как только что мне оттуда письменно сообщили, в полное собрание Шекспира включили только моего «Генриха IV» и «Макбета»,[32] а Жененок скорбит в комментариях: «в 1958 г. из собр. соч. были исключены и эти переводы».[33] Презренный фальсификатор умалчивает о том, что они были заменены на «Короля Лира» и «Отелло», в чем каждый может убедиться, открыв шестой том Собрания. А вот лицевой счет надо было отыскать:
      
Илл. 1: Лицевой счет издательства «Искусство» с суммой выплат за «Короля Лира» и «Отелло».

15 июля 1959 года с гонимым и травимым подписывают контракт на очередное выгодное переиздание, и «шум погони», и без того едва различимый, окончательно заглушается сладким шелестом ассигнаций.

А вот был ли договор  в 1956 г., и производились ли выплаты? Интересно, не правда ли?

Договора издательства «Искусство»[34] за интересующие нас годы не систематизированы. Названия дел не всегда соответствуют их содержимому. В одном деле перемешаны договора с драматургами, переводчиками и даже с редакторами. К тому же поступили они в Архив в таком состоянии, как если бы до этого на них мочились поколения квартирующих в «Искусстве» мышей, а также охотящихся на них котов. Заскорузлые листы сплошь в подтеках и разводах. Выцветшие чернила. Документы или вовсе не читаются, или читаются с огромным трудом, и не исключено, что нами что-то упущено. Имеется договор №3253 от 9 марта 1955 г. с коллективом редакторов на Полное собрание сочинений Шекспира.[35] К Договору приложен план  издания, согласно которому в III томе будет пастернаковский  «Генрих IV», а в V– «Макбет».[36] Но договора с ним нет, что ничего не доказывает, ибо отсутствуют договора и с некоторыми другими переводчиками.
Само же «Искусство», не вынеся размаха реформ имени – не к ночи будь помянут! – Е. Т. Гайдара, было вынуждено слиться с издательством «Изобразительное искусство». Вновь образованный хозяйствующий субъект – о, целительная сила разгосударствления собственности и рыночных механизмов! –  вскоре так же приказал долго жить. Его правопреемником стало Акционерное общество «Ордена Октябрьской Революции, Ордена Трудового Красного Знамени Первая образцовая типография». Как водится, на каждом этапе преобразований, по следам которых мы шли с натренированным упорством, утрачивались целые пласты документов, и ныне в архиве дважды орденоносного – постсоветская фантасмагория! – акционерного общества остались жалкие крохи.

Договора не уцелели. За 1956 год нет вообще ничего. Но труды наши праведные не пропали даром. Среди немногих сохранившихся финансовых документов обнаружилось вот это:
 
Илл. 2: Лицевой счет издательства «Искусство» с суммой выплат по «Марии Стюарт».

«Мария Стюарт», изданная «Искусством», увидела свет в 1960 г. Трудно было предположить, что это издание необходимо учитывать при проверке доходов за 1956-57 гг. Как выяснилось, необходимо. Договор заключен 10 ноября 1957 г, и в том же году ему перечислили 21 610 рублей. Пустяк, а приятно.

Но это – присказка. Договор заключается по ставке 14 рублей за строчку, а выплаты производятся из расчета 8 руб. 40 коп. Разве не интересно разобраться?

По номеру отыскать договор несложно. Сам он ничем не примечателен: обычный типовой документ, а вот и сказка.
«25/XI-57
Д-399
Пастернаку Б. Л.
Уважаемый Борис Леонидович!
В связи с тем, что у Вас есть договор с «Гослитиздатом» от 21.1. 57 г. за №8894 на издание Вашего перевода «Мария Стюарт», сообщаем, что пункт №4 Вашего договора с издательством «Искусство» за №3663 от 10.11. 57 г. изменяется в соответствии с этим следующим образом:
п. 4. За предоставление указанного в п. 1 исключительного права Издательство обязуется уплатить Автору гонорар в размере 60% от 14 рублей за стихотворную строку и 60% от 1000 руб. за авторский лист (как за II издание).
Ваше согласие просим подтвердить письменно.
Зав. редакцией литературы по драматургии                             /Войткевич/».[37]

«Мария Стюарт» уже дважды позолотила ему ручку, казалось бы, угомонись, но, чтобы очередной куш оказался пожирнее, пройдоха жульничает, норовит утаить договор с Гослитиздатом.

«Люди нравственно разборчивые никогда не бывают довольны собой, о многом сожалеют, во многом раскаиваются», – якобы напишет он в августе того года в якобы отправленном письме Поликарпову, зав. отделом культуры ЦК.[38]

Этот «нравственно разборчивый» о чем-то сожалел, в чем-то раскаялся? Доказательства в студию!

Кого-то коробит, в сущности, щадящее определение литературный делец?

ГЕШЕФТМАХЕР. Так оно точнее будет.

В «Детской литературе» случилась знатная пожива. Заместитель Генерального директора Елена Васильевна Глухова оказалась родственной, в рассуждение интереса к фактам, душой и предоставила в наше распоряжение копии всех имеющихся документов: комплект договоров и дополнительных соглашений за 1943-1956 гг. и – нечаянная радость! – три автографа Пастернака, один из которых мы воспроизводим.
 

Илл. 3: Записка в Детгиз от 10 мая 1944 г. с просьбой о внеочередной выплате денег.
Вечно его снедает нетерпение. Падок был на дензнаки, страсть как падок. Но это так, мелочь.

А вот договор на «Гамлета» – редкостная удача.
Илл. 4-5: Договор с Детгизом на издание «Гамлета» от 4 июля 1956 г.

 


;

4 июля!

Полтора месяца минуло с того момента, как Пастернак пошел наперекор негласным установлениям и передал роман заграницу.

Уже не только Москва, но и Ленинград полнится слухами. В конце весны 1956 г. ленинградка Наташа Трауберг интересуется у Комы Иванова «верно ли, что Пастернак передал роман для публикации за рубеж. (…) До Наташи дошли слухи и о людях из Италии, которым роман был передан».[39]

Если КГБ и не вправе давать оценку его выходке, предотвратить, впредь до указаний сверху, получение советским литератором, весьма сомнительного поведения, денег от советского же издательства оно просто обязано. Тем более что сделать это – проще простого. Под рукой у Серова еще имеются молодцы в чинах достаточно начальственных и такой инфернальной внешности, что даже Азазелло, доводивший киевского дядюшку Миши Берлиоза до смертного страха, позавидовал бы.

Всего-то отрядить в Детгиз парочку майоров-мордоворотов.

Визитеры остановились на пороге директорского кабинета и несколько минут, в продолжение которых душа несколько раз рассталась с телом, изучали, так мясник,- прежде чем приступить к разделке, примеривается к очередной туше, ерзающего в кресле клиента
– Пискунов, – наконец тихо прогнусил один из них, – надеюсь, уже все понятно? Сиди тише воды, ниже травы и ни о каких договорах с Пастернаком не помышляй, ясно?

И ведь почтеннейшему Константину Федотовичу все действительно стало бы ясно. Так ясно, что пришлось бы спешно менять загаженные подштанники.

Ан, нет же. Возведенный в генералы армии Иван Алексеевич Серов, узколобый служака, полностью дезориентированный тогдашними идеологическими нововведениями, заботящийся не об интересах государства, но о сохранении должности, не предпринимает решительно ничего. К слову сказать, точно так же, правда, с несравненно более тяжкими последствиями сорока годами позже поведет себя еще один трусоватый сановник, новоиспеченный генерал армии Владимир Александрович Крючков.

На первый взгляд по договору ему причиталось не так уж и много: около 40 тысяч на руки.

Однако все не так просто. Тираж – 300 000. А такие тиражи регулируются не пунктом V Постановления Совета Министров РСФСР № 521 от 15/VII-1947 г., о котором упоминается в договоре, но пунктом IIв. А там совсем иной расчет: «если книга издается сразу несколькими массовыми тиражами (150 тыс.–225 тыс.–300 тыс. и т. д.), первый тираж данного массового издания (75 тыс. экз.) оплачивается по ставкам обычного издания, второй тираж (вторые 75 тыс. экз.) по ставкам массового издания (100%), третий тираж из расчета 60% к массовому изданию, четвертый, пятый шестой и седьмой тиражи из расчета 50%...».[40]

Что ж, действуем строго по инструкции: умножаем, делим и складываем, памятуя, что ставка обычного издания – 7 рублей за строчку, а массового – 14.
20 965+41 930+25 158+20 965+12 000 (за прозаические куски) = 121 018 рублей.
Почти 110 000 «чистыми». Недурственно.

А вот, сколько именно он высосал из тбилисского издательства «Заря Востока» за «Стихи о  Грузии. Грузинские поэты: избранные переводы»», которые выйдут в свет в 1958 г., вероятно, навсегда останется тайной. Договор был заключен между 7-м августа 1957 г., когда Пастернак пишет Бебутову, старшему редактору издательства, «наконец, теперь, когда состав издания вполне выяснился, можно будет заключить договор на него»,[41] и 26-м августа, когда телеграммой подтверждает получение денег: «Сердечно благодарю за ценную помощь, отзывчивость, обстоятельность».[42] Сколько получил – не ясно. Но еще в январе без всякого договора – о кавказское гостеприимство и щедрость! – три тысячи рублей выдают на руки гостящей в Тбилиси Зинаиде Николаевне,[43] а в феврале перечисляют шесть с половиной.[44] В октябре он телеграфирует Златкину [Марку Израилевичу Златкину, директору издательства], чтобы «из «Зари Востока» перевели мне еще, сверх полученных 6 тысяч, некоторое количество денег за готовящуюся книгу».[45] Какие шесть тысяч упоминаются? Февральские? Или еще какие-то? После этого обращения выплаты были? Если да, то когда и сколько? Вдобавок пастернаковеды Пастернаки сообщают о тбилисской задолженности в 21 тысячу, а задержка с выплатой трактуется как давление на Пастернака.[46] Между тем, посвященный в суть дела Бебутов дает иное объяснение: «…счет издательства в банке был закрыт, поскольку высвобождение средств от реализации готовой продукции сильно отставало в сравнении с производственными затратами на бумагу, печатание и тому подобное».[47] Ничего специфически антипастернаковского. Все выплаты задерживались.

С этой финансовой кутерьмой без документов, без работы в местных архивах до конца не разобраться, а вот для уяснения мотивов и методов рвача и выжиги нет надобности выезжать в Тбилиси: «Я не нуждаюсь, но я не знаю, что со мною захотят выкинуть по прошествии некоторого времени, к концу года. Надо воспользоваться этим перерывом и что-нибудь перехватить, ДАЖЕ ЕСЛИ ЗЛАТКИНУ ПРИШЛОСЬ БЫ ДЛЯ ЭТОГО НАРУШИТЬ КАКОЙ-НИБУДЬ ЗАКОН (курсив мой В. М.)».[48]

Был еще один источник дохода: газетные и журнальные публикации. За два исследуемых года им было написано в общей сложности 37 стихотворений. Девятнадцать из них увидели свет в изданиях разного калибра: от провинциальной «Литературной Грузии» до престижнейшей «Литературной газеты». Даже без учета того, что некоторые, например, «Вакханалия», ни под каким видом не могли быть напечатаны в СССР, а кое-что не планировалось к изданию по причине недоработанности: «по мере написания стихотворения (для сборника «Когда разгуляется» - В. М.) собирались в машинописные подборки: …, в декабре 1957 г.  – третья – 31 стих.»,[49] подобным соотношением написанного и опубликованного могли похвастаться единицы. Кроме того, что-то приносило не по одной гонорарной выплате. Например, «В разгаре хлебная уборка…», появившееся в «Литературке», спустя короткое время было перепечатано в «Дне поэзии» 1957 г. Выходило и написанное прежде. Например, «День поэзии» в 1956 г. напечатал «Рассвет» и «Зимнюю ночь».

Точные цифры ныне вряд ли установимы. Везде платили по-разному, да и платежные ведомости, вероятнее всего, не сохранились.

Наконец, никуда не делись отчисления от театров, большие деньги, о которых рассказывает З. Н. Пастернак. Более того, именно на эти годы приходится пик поступлений, что окончательно можно будет доказать не ранее 2031-2032 гг., когда (и если) станут доступны лицевые счета ВУОАП;а.

Купаясь в деньгах, он буквально одержим погоней за дензнаками. Тбилисская задолженность осенью 1958 г. повлекла за собой 3 (!) настойчивых обращения к директору издательства Златкину. В ПСС попало только одно.[50]

Пузиков, до конца верный агиографическому тренду, дает такое объяснение его энергичному стяжательству: «В ожидании самого худшего и задолго еще до присуждения Нобелевской премии Борис Леонидович с тревогой заглядывает в будущее, думает о простых житейских делах, о том, например, как содержать большую, разросшуюся семью. Желание материально себя обеспечить на завтрашний день заставляет его вновь и вновь обращаться к издателям».[51] Предусмотрительный старикан, бесконечно заботливый муж, отец и дедушка… По иному видится он Ариадне Эфрон, которую трудно заподозрить в недоброжелательности: «…сумасброд, верхогляд, отталкивающийся ногами и руками от мыслей об неприятном и любивший «доставлять удовольствие»…».[52] Немереные суммы шли на доставление удовольствий любовнице и ее семейке,[53] а также на то, упоминаниями о чем пестрит мемуарная книга Вяч. Вс. Иванова, не понаслышке осведомленного. «В конце весны 1956 года на большом воскресном приеме у Пастернака…»,[54] «…мы вдвоем с Таней [сестрой] были званы к Борису Леонидовичу на обед в воскресенье…»,[55] «воскресные застолья у Пастернаков участились. Во многих участвовали иностранцы…»,[56] «…приглашенные, а нас было довольно много…».[57]

Кома Иванов признается, что его «с юности занимало значение для Пастернака застолий, сборищ с обильной выпивкой, тостами и закусками».[58] Никакие соображения о будущем семьи (вспомним мандельштамовское: «после меня хоть потоп») не мешали этому барину, привычки которого кажутся мемуаристу «подобием какого-то языческого обряда»,[59] «пить водку и есть с неменьшим усердием, чем лет за пять до этого».[60] Что подтверждается не только, так сказать, полевыми наблюдениями молодого ученого, но и, отчасти злорадной, записью в дневнике Твардовского по поводу ближайших последствий этих лукулловых замашек: «22.III.62. З. Н. Пастернак – письмо о помощи,: о сохранении за ней дачи…, о том, что деньжонки на исходе».[61] И двух лет не прошло, а семья уже на бобах. И это при том, что, как утверждает Сурков в официальном письме в Пен-клуб, значительную часть расходов на лечение, погребение и памятник взял на себя Литфонд.[62]

Для пастернаковедения 1956-57 гг. – годы преследований, противостояния мужественного творца постоянно усиливающемуся натиску тоталитарной власти. На самом же деле – это лучшие годы его жизни. Все номенклатурные привилегии сохраняются. Деньги по-прежнему текут рекой. Но при этом он выходит из безвестности, в которой прозябал десятилетиями, на ближние подступы к мировой славе, о чем прежде мог только мечтать. Это годы предвкушения Нобелевской премии, о силе желания получить ее Ахматова поведала Эрику  Местертону: «он хотел этого выше всего».[63]
В эти годы в стремлении не только выставить себя закоренелым противником власти, будущей жертвой неизбежных репрессий, но и подчеркнуть свое бесстрашие и решимость он выходит за все границы, лжет отчаянно, напропалую.

«…В некоторых органах моя жизнь известна до более тонких подробностей, чем мне самому», – пишет он в Англию, сестрам 14 августа 56-го.[64]

Чуть позже заверяет их же: «Я совершенно безболезненно выслушиваю любую критику на себя и гораздо, гораздо больше: я всегда подготовлен к любому удару, даже смертельному, и, боюсь много взять на себя, но, мне кажется, способен встретить его с достоинством и спокойно».[65]

«Ничего хорошего ждать не приходится», – сообщается Элен Пельтье в письме от 21-25 октября 57-го.[66]

И, наконец, нагоняет жути в письме Жаклин де Пруайяр от 7-10 января 58-го: «Если его [французского издателя Гастона Галлимара] уверяют, что публикация романа грозит мне гибелью, пусть знает, что отсутствие публикации вызовет еще более страшную расправу».[67]

Поверила ли корреспондентка в возможность расправы более страшной, чем гибель? А почему бы и нет.

После ареста Ивинской летом 1960 г. Фельтринелли разослал по новостным агентствам коммюнике, в котором сообщал, что «Ольга Ивинская не ответственна ни за ввоз денежных сумм, ни за их назначение. Потому что, во-первых, требование доставить эти деньги исходило только от Пастернака и, во-вторых, именно Пастернак хотел, чтобы эта сумма в рублях была передана –безразлично в его руки или руки Ивинской».[68] Но даже в 90-х, когда стали известны дополнительные свидетельства того, что Пастернак в конце жизненного пути оказался руководителем ОПГ (организованной преступной группировки), специализирующейся на валютной контрабанде, твердокаменная сектантка продолжала заверять, что у ее кумира было «вполне определенное желание: знать, что они [зарубежные гонорары] служат благой цели, филантропической, художественной или религиозной»,[69] что он мечтал, чтобы «заработанные деньги … могли бы пойти, когда настанет время, на реставрацию русских церквей и помощь обездоленным».[70]

Так что поверила, еще как поверила! Должно быть, графинюшка металась по парижским салонам, повсюду трезвонила о расправе более страшной, чем гибель. На чем и строился расчет.

Впрочем, что с нее взять? Эрколе Бамбуччи, благородный бездельник с виа Паскудини, высказался бы по этому поводу: парижанка какая-то, ослица.

Как доказать недоказуемое? Где найти ОБЪЕКТИВНЫЕ свидетельства если уж не гонений и травли, то хотя бы давления на Пастернака со стороны тоталитарных властей СССР? А их никто и не ищет, ибо пастернаковедение не наука, но поставленная на индустриальные рельсы пропаганда. В десятках и сотнях публикаций обсасываются обращения Пастернака к Фельтринелли: февральское 1957 г., в котором он просит отложить  публикацию романа в Италии до сентября, и августовское, с требованием вернуть рукопись. За доказательства выдаются компилятивные описания обстоятельств появления этих документов: жуткий коктейль, который тот или иной сочинитель составляет из лжи, содержащейся в книге Ивинской, почерпнутой из писем самого Пастернака, и домыслов Жененка, с добавлением собственных измышлений, столь же залихватских, сколь и дремучих.

В своей книге, вышедшей в свет в 1978 г., Ивинская навязывает читателю представление, что в событиях вокруг романа ее любовника она изначально была, выражаясь языком приблатненной улицы, ПРИ ДЕЛАХ. Иногда ее заносит. Так, якобы именно она первой узнает содержание письма из «Нового мира»: «…Боря, когда я ему пересказала содержание письма, только махнул рукой…».[71] Именно она принимает решение, что Пастернаку не следует идти на заседание Секретариата Правления Союза писателей, а представительствовать будет она: «…я его оставила на Потаповском с кем-то из друзей, а сама с А. В. [Анатолием Васильевичем Старостиным] отправилась в ЦДЛ».[72] И, как апофеоз: «…Вся эпопея с «Доктором Живаго» – всем этим вершила я».[73] А вот в письме Хрущеву от 10 марта 1961 г., письме из сибирского лагеря – Ивинская, так сказать, с прямо противоположным вектором, но все равно исключительно влиятельная: «Я не буду говорить о том, что в Ц. К. в свое время мне подсказали имя Д;Анджело, и через этого Д;Анджело Я ЗАДЕРЖАЛА ПЕЧАТАНИЕ РОМАНА В ИТАЛИИ НА ПОЛТОРА ГОДА (курсив мой - В. М.)».[74]

Читая ее книгу, нельзя ни на минуту забывать, что имеем дело с «воспоминаниями» изворотливой, лживой и  абсолютно беспринципной особы.

Якобы через день после передачи романа Д;Анджело, т. е. 22 мая 1956 года, получив от Пастернака домашний адрес итальянца (который в то время ему, скорее всего, неизвестен), она отправляется, чтобы «попробовать вернуть роман». Д;Анджело нет дома, и до его прихода визитерша полтора часа общается с его женой Джульеттой.[75]

По причинам, которые не заслуживают нашего внимания, Серджо Д;Анджело относится к Ивинской не просто лояльно, но исключительно доброжелательно. Все же, будучи честным человеком, он не считает возможным утаивать правду, хотя и выдает ложь за простительную аберрацию памяти: «В своих воспоминаниях, по прошествии долгого времени, Ольга путает хронологию, датируя этот эпизод годом раньше – весной 1956, КОГДА МОЕЙ ЖЕНЫ ЕЩЕ НЕ БЫЛО В МОСКВЕ (курсив мой - В. М). (…) Факт моего прихода тоже неточен. Впервые я встретился с Ольгой у нее на квартире в Потаповском переулке на следующий день после возвращения из Италии. Иначе говоря, поздней весной 1957 года».[76]

Итак, в этой части рассказ Ивинской абсолютно недостоверен.

Якобы не добившись от Д;Анджело ничего, кроме расплывчатых обещаний, и «подумав», Ивинская вскорости якобы отправляется в журнал «Знамя», к его главному редактору Вадиму Кожевникову, с которым «была знакома еще с Высших государственных литературных курсов и надеялась говорить с ним… как с человеком, которому небезразлична моя собственная судьба».[77]

В конце 70-х мемуаристке кажется, что о прошлом, тем более достаточно отдаленном, можно лгать совершенно безбоязненно.

Высшие государственные литературные курсы прекратили свое существование в 1929 году, и шестнадцатилетняя Ивинская (родилась 18 июня 1912-го) никак не могла быть их слушательницей. С образованием последней музы Пастернака вообще все несколько странно. Современные источники, в том числе и достаточно авторитетные,[78] сообщают, что в 1934 году она закончила творческий факультет Московского института редакционных работников, образовательного учреждения столь загадочного, что мы не в состоянии отыскать хоть какие-то сведения о нем.

Советский писатель Вадим Михайлович Кожевников (1909-1984) в 1933 году закончил литературное отделение этнологического факультета МГУ. (За годы его обучения факультет и его отделения претерпели несколько преобразований и переименований.)

Но самое главное, каким образом главный редактор «Знамени» мог поспособствовать возвращению романа?

А самое загадочное, почему ему небезразлична судьба Ивинской?

Вадим Кожевников не вел дневников, во всяком случае, они не сохранились.

Старшая дочь писателя, Надежда Вадимовна, давно обосновалась в штате Колорадо. В 2003 году она дает интервью В. Нузову, корреспонденту журнала «Алеф». Интервьюер задает вопрос, дающий представление об образе мыслей и образовательном уровне усредненного представителя второй древнейшей профессии: «Вадим Кожевников, кажется, в 1956 году опубликовал в возглавляемом им журнале «Знамя» стихи из романа «Доктор Живаго». (Подборка «Стихи из романа» на самом деле была опубликована в «Знамени за два года до этого. В 1956-м увидели свет «Новые строки», к «Доктору Живаго» не имеющие отношения, а сам роман не упоминался.) Не могли бы вы рассказать историю этой, я бы сказал, весьма смелой публикации?». В ответ она разражается историей душещипательной и, в свою очередь, щедро сдобренной очевидными свидетельствами невежества: «В основе этой публикации лежит романтическая история. Папа в начале 30-х годов учился вместе с Люсей Ивинской на редакторском факультете МГУ. Люся – домашнее имя Ольги Всеволодовны. У них с папой был роман, я думаю, это был первый роман в ее жизни. В папином секретере в доме писателей в Лаврушинском переулке после его смерти я обнаружила массу писем, в том числе письма Люси, причем очень жалостливые. Очевидно, девушка страдала, а жестокий парень особого внимания на нее не обращал. Вот эта юношеская любовь, видимо, и дала Ивинской право прийти в журнал «Знамя» и предложить роман «Доктор Живаго» со встроенными в него стихами».[79] Тремя годами позже читателю без всякого зазрения совести предлагается другая версия: клад обнаружен не в секретере, но в «потайных ящичках» в диванном «изголовье из массивной тумбы» и не после кончины отца, а в 1964-м: «Но мне пока что пятнадцать лет». Зато залежи писем отцовских брошенок, своеобразная горная порода, обогащаются россыпями фотографий: «брюнеток-шатенок-блондинок в широком ассортименте, на любой вкус. Одна запомнилась: прямой пробор, томный взор, на узкие оголенные плечики накинуто что-то из клочковатого меха: боа, что ли? Ну потеха, во что они тогда выряжались, красотки эпохи индустриализации? На обороте надпись химическим карандашом: «Любимому и единственному. Люся». (Хорошо еще, что не: люби меня, как я тебя - В. М.) Потом то же самое фото увижу на обложке мемуаров Ольги Ивинской, музы Бориса Пастернака, «В плену у времени».[80]
Илл. 6: Обложка книги Ивинской «В плену времени».

 

Не такие фотки оставляют на память веселые бесшабашные девчонки. А вот такие:

 
Илл. 7: Ольга Ивинская в молодости.

Бойкая дамочка скомпоновала угодную ей Ивинскую из двух фотографий.
Нисколько не опасаясь быть пойманной на подтасовке.

Отретушированная безвозрастная (между двадцатью и сорока) Ивинская, представленная читателю в обличье несколько мечтательной, кое-что о себе воображающей, но безусловно добропорядочной учительницы начальных классов, и лишнее У, как бельмо в глазу, торчащее в заглавии ее книги, дают отличный повод порезвиться, но мы им не воспользуемся, дабы не уподобиться нашим прогрессивным критикам середины позапрошлого века, которые «не селадоничали с пишущими дамами», «с аппетитом терзали литературных кокеток». Ограничимся указанием на то, что колорадские фантазии Надежды Кожевниковой примечательны не сами по себе, но в плане того, какие уродливые всходы дает образ последней музы Пастернака, не имеющий ничего общего с действительностью, зато отлично прижившийся в питательной среде прогрессивной интеллигенции.

Младшая дочь, Екатерина Вадимовна, в телефонном разговоре подивилась и «папиному секретеру», и «массе писем». Некогда сестра нашла всего лишь фотографию с дарственной надписью какой-то Люси. А по какой причине она до такой степени перевозбудилась, что и по сей день продолжает фонтанировать небылицами, ей неведомо.

Романтическую версию она отвергла напрочь, что не дает беспристрастному исследователю права окончательно исключить некий мимолетный постельный эпизод, который, как известно, не повод для знакомства. Оленька Ивинская была девушкой свободного поведения, выражаясь менее деликатно, – профурсеткой, а Вадим Кожевников – атлет и красавец, так что всякое могло случиться. Дело-то молодое…

Кожевников долго ходил в холостяках, со свойственным этому статусу отношением к более-менее случайным партнершам. Вступил в брак в тридцать шесть лет. Женился на женщине поразительной красоты, непростой судьбы и решительного характера. В 1945 году, когда отчаявшиеся девушки и бесчисленные вдовы мертвой хваткой вцеплялись в любого мало-мальски сносного мужичонку, бросить мужа, полярного летчика, генерала и героя Советского Союза, с малолетней дочерью уйти в никуда из роскошной квартиры в Доме на набережной (помните у Галича: «Я живу в дому – чаша полная») – дорогого стоит. Женитьба переродила его. Повеса, если и не ходок, то охотник «попользоваться насчет клубнички» стал отличным семьянином, безумно любил жену и ничуть не тяготился ее ревнивым нравом. Неужели ему могла быть небезразлична судьба той, с которой он четверть века тому назад ненароком – с кем не бывает! – переспал? Небезразлична до такой степени, что, после того, как она сообщила о передаче романа за рубеж: «я рассказала ему, что произошло с НАМИ (курсив мой. С нами! каково! - В. М.)»,[81] он тут же и предлагает: «У меня есть хороший товарищ – Дмитрий Алексеевич Поликарпов, работает он в ЦК, я с ним созвонюсь, и он вызовет тебя. А ты ему расскажешь все, о чем сейчас рассказала мне».[82]

Можно ли представить, чтобы любящий муж и образцовый семьянин при встрече даже не с той очаровательной в своей всегдашней доступности девчушкой, с которой у него некогда, возможно, что-то было, а с ее молью времени траченным подобием
Илл. 8: Ольга Ивинская. Вторая половина  50-х.

 
повел себя столь необъяснимо? Запросто. Чужая душа – потемки. Но только при одном непременном условии: он еще не прочел роман, который был сдан во вверенный ему журнал не позднее января, и не составил о нем суждения.

Но это не так. Разумеется, дело не в семейном предании Кожевниковых, согласно которому «папа пытался опубликовать роман, но между ним и Пастернаком состоялся разговор. Папа пересказал мне потом слова Бориса Леонидовича: «Спасибо, что вы не учите меня писать, а только предлагаете сокращения и объясняете, почему они необходимы». С тем писатель и редактор и разошлись».[83] Малоубедительное свидетельство, к тому же никак не проясняющее датировку.

В Российском государственном архиве новейшей истории хранится стенограмма совещания в ЦК КПСС по вопросам литературы, которое проходило 5-7 и 10 декабря 1956 года. (NB: на субботу и воскресенье был сделан перерыв.) Стенограмма неправленая и неполная, отсутствует заседание 5-го числа, которое имело место, о чем свидетельствует фраза из выступления Бориса Полевого, который 7-го говорит: «мы заседаем 3-й день»,[84] а от следующего сохранилось лишь окончание. Документ рассекречен в 1995 году.
Уже больше двадцати лет – изучай, не хочу. Эх, пастернаковеды, пастернаковеды… Кто же вы, как не скопище ленивых и нелюбопытных идолопоклонников?

Поликарпов берет слово 7-го, вслед за вторым выступлением Симонова, в котором тот, вероятно, впервые публично выскажется о «Докторе Живаго» и сообщит о письме «на 33 страницах с разбором этого произведения», которое написали «5 редакторов [«Нового мира»], из них 3 были беспартийными». Роман написан «с чуждых позиций», и если он выйдет за рубежом, журнал обнародует свой отзыв, «покажет всю враждебность этого романа для советских людей».[85]

Завотделом культуры ЦК этим явно неудовлетворен. И пытается вменить в вину главным редакторам двух «толстых» журналов если не преступную халатность, то несомненную медлительность, идеологическую близорукость, равно как и отсутствие единственно верной гражданской позиции, четкой и наступательной:

«Но ты знаешь, как возникло это письмо и в связи с чем, когда Пастернак уже услал свой роман для издания, а ведь до того у тебя в журнале, у тов. Кожевникова в Гослитиздате (одно из свидетельств неправленности. Стенографистка ошибается. Следует читать: у тов. Кожевникова И в Гослитиздате) несколько месяцев лежала эта рукопись и это ни у кого не вызвало чувства протеста.
С МЕСТА. Но ведь это неправда. Я сейчас же позвонил ему, ведь ты знаешь об этом.
ПОЛИКАРПОВ. Вот потому, что я знаю и привык отвечать за свои заявления, я это и делаю. Надо знать главному редактору, что происходит в редакционном аппарате.
С МЕСТА. И что у тебя происходит…
ПОЛИКАРПОВ. Я тоже стараюсь узнать.
С МЕСТА. Это моя инициатива написать письмо.
ПОЛИКАРПОВ. Я не приписываю эту инициативу Смирнову, я говорю о том, что это письмо несколько месяцев лежало в редакции и это не вызвало ни у кого беспокойства и тревоги. Это, конечно, завихрение.
Это вопрос очень серьезный. Владимир Михайлович, ты зря волнуешься. Я проверил, поэтому и говорю. У тебя также не все гладко в журнале».[86]

Возгласы с мест несложно персонифицировать. Реплика о письме, бесспорно, Симонова, который, что хорошо известно, был его инициатором. А уличает Поликарпова некий руководитель журнала («у тебя…в журнале») по имени-отчеству Владимир Михайлович, какового тогда не существовало. Еще одна ошибка стенографистки. ВАДИМ Михайлович. Кожевников. Главный редактор «Знамени».

Итак, во-первых, Кожевников своевременно прочитал «Доктора Живаго» и СЕЙЧАС ЖЕ уведомил Пастернака об отказе печатать роман. Причем способ извещения: телефонный звонок – говорит о том, что отказ окончательный и обжалованию не подлежит. Во-вторых, и речи быть не может о дружбе между Поликарповым и Кожевниковым. Какая там дружба, если на представительном собрании, в присутствии членов Президиума и секретарей ЦК (Шепилов, Суслов, Поспелов, Фурцева и почему-то Брежнев) один норовит повесить на другого всех собак, а тот прямо обвиняет оппонента в лживости!
Кожевников с 1949 года возглавляет «Знамя», официозный литературный журнал Советского Союза. До этого он два года проработал редактором отдела литературы и искусства «Правды». Его аппаратный опыт несомненен. Сразу же по прочтении, ему абсолютно ясно, что, во всяком случае, в «Знамени» роман не может быть опубликован, и он звонит Пастернаку с отказом. Вероятнее всего, в порядке аппаратной дисциплины извещает Поликарпова («ведь ты знаешь об этом»), но узнав о передаче романа за границу, фактически об идеологической, если не политической, диверсии, он проявляет инициативу и выводит любовницу диверсанта на завотделом культуры ЦК. Этот искушенный представитель писательского истеблишмента, любящий муж и заботливый отец, помимо прочего, еще и любитель поискать приключений на собственную задницу?

Невозможно не затронуть  еще один сюжет, хотя он и выбивается из логики повествования. «Письмо членов редколлегии журнала «Новый мир» Б. Пастернаку» увидело свет не после выхода романа в Италии, но без малого год спустя: 25 октября 1958 года. Под ним стоит дата: «сентябрь, 1956 г.».[87] Ему предпослано обращение «В редакцию «Литературной Газеты», в котором новый состав редколлегии во главе с Твардовским «просит опубликовать на страницах вашей газеты письмо, НАПРАВЛЕННОЕ В СЕНТЯБРЕ 1956 г. (курсив мой - В. М.) членами тогдашней редколлегии журнала Б. Л. Пастернаку по поводу рукописи его романа «Доктор Живаго».[88] В западных средствах массовой информации немедленно начались толки о том, что письмо это было написано тогда же, в 1958-м, чтобы, как предполагает Д;Анджело, придерживавшейся этой версии, «заставить западное общественное мнение поверить, будто «Доктор Живаго» в свое время был предметом аргументированной и спокойной критики в сугубо литературных кругах, когда вокруг него еще не разгорелся политический скандал».[89] То есть, как справедливо возмущался Симонов в 1977 г. в открытом письме Андершу Альфреду, «письмо, подписанное именами пяти довольно известных русских писателей», объявлялось «сфабрикованной ими задним числом фальшивкой».[90] Исследуемый документ окончательно закрывает вопрос:  письмо появилось в 1956 году. Но если во фразе: «это письмо несколько месяцев лежало в редакции» ПИСЬМО – не очередная оплошность стенографистки (возможно, следует читать: рукопись), то возникает несколько немаловажных вопросов: когда оно, НАПРАВЛЕННОЕ В СЕНТЯБРЕ, было НАПИСАНО? сколько именно месяцев пролежало без движения? и, наконец, почему?

Бессмысленно ставить эти вопросы перед сообществом пастернаковедов, так или иначе принимающих на веру заведомые враки: «Очень скоро мне позвонили на Потаповский из ЦК и сказали, что мне заказан пропуск к заведующему отделом культуры ЦК Поликарпову».[91]

А тот, скорее всего, и понятия не имевший ни о намерениях Фельтринелли, ни о том, кто это, собственно, такой, прозорливо заглядывает в будущее, разрабатывает контрмеры против возможных козней империалистических разведок:: «…Нам обязательно нужно получить рукопись назад, потому что если мы некоторые главы не напечатаем, а они напечатают, то будет неудобно. Роман должен быть возвращен любыми средствами. В общем, действуйте, договаривайтесь с Данжело…».[92]

А в ходе ее второго визита в ЦК якобы произошло вот что: «Дмитрий Алексеевич снял трубку и позвонил в «Гослитиздат».  (…)
– Анатолий Константинович [Котов, директор издательства] …к вам сейчас придет Ольга Всеволодовна и договорится насчет того, когда она привезет к вам Пастернака. Надо будет взять роман, просмотреть его, назначить редактора, заключить с Пастернаком договор». [93]

И случилось это никак не позднее июня 1956, за несколько месяцев до  докладной записки Серова. Осторожный, по любому поводу обращающийся за разрешением к вышестоящим товарищам,[94] хронический сердечник (не то уже перенес инфаркт, не то ожидает его прихода) ПОЛИКАРПИЙ (так презрительно кличет его Твардовский) [95] на свой страх и риск затевает опаснейшую интригу с абсолютно непредсказуемыми последствиями?!

Ольга Ивинская и Евгений Пастернак люто ненавидели друг друга. Тем не менее, Жененок не подвергает сомнению выдумки мемуаристки, хотя и корректирует, с претензией на объективность, датировку: «Когда могла состояться первая встреча Ивинской с Поликарповым и разговор о возврате рукописи? Во всяком случае это не было вскоре после майской встречи Пастернака и Д;Анджело… (…) Звонок Поликарпова в Гослитиздат А. Котову, с которым у Пастернака были самые добрые отношения, мог состояться только после этого [письма из «Нового мира»] с расчетом, что при редактуре будут сняты те «неприемлемые» места, которые были процитированы в рецензии «Нового мира».[96]

Итак, где-то в октябре Поликарпов якобы инструктирует Котова на предмет заключения договора, но директор Гослитиздата достаточно длительное время саботирует предписание высшей партийной инстанции и договора не заключает. Котов скоропостижно скончается 28 ноября. На момент его смерти договор так и не подписан.

А через несколько дней, 1 декабря, сам Поликарпов, пару месяцев назад якобы полагавший, что идеологическая неприемлемость романа может быть устранена редактурой, и, исходя из этого, сосватавший Пастернака Гослитиздату, в очередной докладной записке оценит «Доктора Живаго» еще резче, чем в справке, составленной в августе: «Б. Пастернак сдал в журнал «Новый мир» и в Гослитиздат свой роман «Доктор Живаго», переправив его одновременно в итальянское издательство. ЭТО ПРОИЗВЕДЕНИЕ ПРОНИКНУТО НЕНАВИСТЬЮ К СОВЕТСКОМУ СТРОЮ (курсив мой - В. М.)».[97] Тем самым жестко предостерегая издательство от сотрудничества с Пастернаком, каковое он не столь давно якобы инициировал.

С точки зрения логики – хоть обычной, хоть аппаратной – поведение Котова и кульбиты Поликарпова совершенно необъяснимы.

Комлиментарному пастернаковедению во что бы то ни стало надо отстоять версию, согласно которой все, происходящее вокруг Пастернака и «Доктора Живаго», вершится по воле высшей власти и с самым зловещим умыслом: «Заключение договора на издание «Доктора Живаго» позволяло редакции диктовать автору свои условия. Санкцией «высокого начальства» было заставить Пастернака подписать составленное от его имени письмо Фельтринелли, чтобы тот вернул рукопись для внесения изменений».[98] Поэтому звонок Поликарпова, единственной свидетельницей которого выступает Ивинская, а следовательно, и ее своевременный визит к нему нельзя подвергать сомнению.
Но если посредничество Кожевникова исключается, а без него рассказ Ивинской – ни что иное как пустословие, с неизбежностью возникает вопрос: каким образом и когда она установила контакт с Поликарповым? Или бесчисленные любовницы советских писателей как нечего делать хаживали к заведующему отделом ЦК КПСС, который знал их всех наперечет?

С уверенностью можно утверждать, что первая встреча Ивинской с Поликарповым состоялась не ранее лета (конец августа-начало сентября?) 1957 года, гораздо позже заключения договора с Гослитиздатом.

В фонде Пастернака имеется дело, которое М. А. Рашковская, как сказала бы Ахматова, ЯРОСТНО ВЛЮБЛЕННАЯ в Пастернака и по этой причине не вполне способная к объективному анализу, озаглавила: «Письмо Ивинской Ольги Всеволодовны – Поликарпову Дмитрию Алексеевичу о Б. Л. Пастернаке. Черновики и машинописные копии».[99] В действительности же в деле содержатся ДВА письма. Оба не датированы. Однако их датировка для квалифицированного  исследователя не представляет особого труда. Первое относится к концу сентября - началу октября 1956 г.: «Около двух недель тому назад редакция «Нового мира» в письме сообщила Пастернаку, что роман опубликован не будет».[100] Отзыв «Нового мира» получен не позднее 19 сентября. В этот день он пишет записку Всеволоду Иванову, в которой содержится косвенное свидетельство.[101] А быть может, и несколько раньше. Лидия Чуковская заносит в дневник 17 сентября: «Вчера забегала к Анне Андреевне. (…)  Борис Леонидович НА ДНЯХ (курсив мой - В.М.) был у нее – она сама специально вызвала его к себе по телефону. Все дурные слухи полностью подтвердились. Рецензия действительно уничтожающая…».[102]

Это письмо совершенно очевидно является попыткой установить контакт с лицом, к которому Ивинская прежде не обращалась, которому ничего не известно ни о ее существовании, ни о роли в жизни Пастернака. Открывается оно хитроумно составленным представлением: «Более десяти лет я разделяю жизнь Бориса Леонидовича, пусть и не совсем в обычных условиях (подробностями, мол, поинтересуйтесь сами - В. М), но мне кажется, что в данный момент именно я должна сообщить Вам…».[103] А заканчивается: «Мой адрес: Москва, Потаповский пер. 9/11. кв. 18. Ивинская, Ольга Всеволодовна».[104] Как же так! Ведь, если довериться мемуаристке, ей чуть ли не в мае уже ЗВОНИЛИ из ЦК, а тут выясняется, что и осенью даже адрес ее никому неведом. Но это так, к слову пришлось.

Важно не это, а то, что первое письмо не было отправлено, ибо следующее открывается слово в слово повторенным представлением и вновь заканчивается указанием почтового адреса.

В этом письме она сокрушается, что прежде Поликарпову не писала («лучше бы я сразу написала Вам»), не писала, даже когда стало ясно, что «печатать его [роман] у нас не торопятся».[105] В этот раз к Поликарпову она обращается, уже зная о публикации глав из романа в журнале «Opinie».[106] Разумеется, со слов Пастернака. А когда ему могло стать известно об этом, если в ЦК КПСС отреагируют только в августе 1957-го? Записка отдела культуры ЦК КПСС «О публикации отрывков из романа «Доктор Живаго» в польском журнале «Опинье» датирована 30 августа.[107] Приводим полностью запись, касающуюся этого сюжета, из дневника К. А. Федина, ибо она того заслуживает, как своеобразный моментальный снимок, дошедший до нас из прошлого.
«29. VIII. – Письмо Твардовского: в Польше появились в журнале «Опинье» главы из романа Пастернака. Почему-то Тв<ардов>ский решается просить меня, чтобы я узнал у Бориса – не передал ли он своего романа также и полякам. В качестве кого я должен заниматься подобными поручениями? Чудак!..
30. VIII. – [Приезжал] Твардовский по поводу своей просьбы, чтобы я поговорил с П<астерна>ком о публикации в «Опинье». Я категорически отказался. Он сначала сердился, даже делал вид, что хочет уйти. Потом признался, что сам надоумил Поликарпова просить меня, чтобы я узнал у Бориса как попала его рукопись к полякам (во вчерашнем письме Твардовский обращался ко мне от себя и от имени Поликарпова). Под конец Тв<ардовский>, видя, что меня не переговорить, согласился, что мне, конечно, незачем ходить к П-ку. И на этом уехал.
Переполох этот начался потому, что «Опинье» фрондирует против нас в духе нынешней польской оппозиции. А канитель с П-ком чорт (так в тексте – В.М.) знает до чего уже глупа!». [108]

Анализ позволяет убедиться в несостоятельности утверждений Е. Б. Пастернака, что его отец выступал против «контактов» Ивинской с  «официальной культурой», «не одобрял их и был откровенным противником подобных действий».[109] В черновиках имеется рука Пастернака.[110] Что доказывает, письма сочинялись с его ведома, а возможно, и по его указке. Не исключено, что и в правке машинописи есть его рука. Мы не в состоянии не только с полной уверенностью разобраться с почерками, но и прочитать некоторые  фрагменты, в которых – как знать! – может оказаться кое-что, для научного знания немаловажное. Здесь нужен специалист. Одним из лучших, если не лучшим, экспертом в этой области считается Мария Аркадьевна Рашковская. Ее глубоко возмущает то, чем занимаемся мы. Мы далеко не удовлетворены качеством ее работы. Но, в интересах дела, нам бы объединить усилия, попытаться приблизиться к истине. Однако в ответ на наше обращение пастернаколюбка, еще раз воспользуемся словами Ахматовой, ДО МОЗГА КОСТЕЙ, ДО КОНЧИКА НОГТЕЙ, ДО КОРНЕЙ ВОЛОС заявила, что она никогда, никогда…

Пришлось направить в дирекцию Архива официальный запрос. Рашковская вынужденно признала свою ошибку. От расшифровки черновиков все равно категорически отказалась под предлогом, что это не входит в ее служебные обязанности. И даже не подписала ответ. Ее, видите ли, не устраивает наш неуважительный тон.

М. А. Рашковской больше не суждено появляться на страницах нашего исследования. Пришло время проститься.

Ее публикации, где домыслы выдаются за истины, а откровенные фальсификации нацелены на всемерное возвеличивание и прославление Пастернака, несомненно, делают ей честь как верному адепту секты комплиментарных пастернаковедов, однако не делают ей чести как ученому. Но это, как говорится, полбеды.

Для историка литературы Российский государственный архив литературы и искусства – пещера Али-Бабы. Десятилетиями она не только имела почти неограниченный доступ к невероятным сказочным сокровищам, но и получала за это, пусть и скромную, зарплату. Завидная судьба, тем более что Клио, муза истории, была к ней на удивление благосклонна. Трижды ей предоставлялся счастливый шанс. Трижды, первой из исследователей, она получала доступ к важнейшим материалам. Но трижды, ослепленная обожанием  кумира, так и не смогла оценить их ценность. И это – беда. Мало того, не потрудилась должным образом разобраться в одном случае с происхождением документа, и с датировкой – в двух других. А вот это – настоящая профессиональная катастрофа.

При всем при этом, как архивист, отвечающий за научное описание фонда Пастернака, Рашковская пользуется непререкаемым авторитетом. Не сделай мы того, что просто обязана была сделать она, научное сообщество и поныне пребывало бы в плену ее недоработок и заблуждений.

Так ли уж она достойна уважения? Научное знание безжалостно к своим нерадивым служителям. Ему глубоко безразличны любые личные мотивы и побуждения. Максимум, на что вправе претендовать г-жа Рашковская, так это на наше сочувствие.

Не факт, что и второе письмо было отправлено. А вот то, что до лета 1957-го никаких контактов Ивинской с Поликарповым не было, вряд ли удастся оспорить. Не было ее визитов к заведующему отделом культуры ЦК. И звонка Поликарпова Котову, который засвидетельствован только недобросовестной мемуаристкой, не было.

Тем не менее, заключение договора между Гослитиздатом и Пастернаком несомненно. Но ведь не с бухты-барахты он появился. Что-то этому предшествовало. Была какая-то предыстория.

В первой же свой книге, претендующей на жизнеописание «папочки Борички», Е. Б. Пастернак утверждает: «7 января 1957 года был подписан договор с Гослитиздатом на публикацию «Доктора Живаго».[111] И во всех последующих  настаивает на этой дате.[112]

Несмотря на то, что ссылка на документ отсутствует, а как минимум с 2001 года имелись веские основания для сомнений,[113] дата эта воспроизводится в великом множестве публикаций. В том числе и у исследователей, полагающих себя серьезными.

Вот Иван Толстой заявляет: «…Гослитиздат 7 января 1957 года соответствующую бумагу [издательский договор] подписал».[114]

Вот Питер Финн и Петра Куве утверждают: «On January 7,1957, Pasternak signed contract with Goslitizdat…».[115] И пускаются в откровенную беллетристику: «В январе сотрудники отделов ЦК по культуре и связям с иностранными компартиями в отчаянии заламывали руки (By January 1957, officials in the Central Committee;s departments on culture and relations with foreign Communist parties were wringing their hands)»,[116] комментировать которую невозможно, да и не нужно.

Почему так происходит? В эпоху постмодерна ученый стремится к максимально широкой аудитории. Ивана Толстого заинтересовали «приключения рукописи». Исследование тянет, в лучшем случае, на серию статей в специализированном журнале. То же самое с Питером Финном и Петрой Куве, получившими доступ к документам ЦРУ. Но хочется выпустить книгу. И это желание неизбежно приводит к расширению тематических и хронологических рамок. Что, в свою очередь, вынуждает к компиляции. А откуда черпать/заимствовать/передирать (ненужное зачеркнуть) фактическую сторону, кого пересказывать, как не патриарха российского пастернаковедения, по аттестации Флейшмана, «мерило нравственной порядочности, политической честности, верности науке»? Но если отдавать себе отчет в том, что Жененок – жалкий лжец и фальсификатор, необходимо, не считаясь с затратами времени и усилий, всякий раз добираться до первоисточника.

В данном случае затребовать дело, в котором содержатся договора, заключенные Гослитиздатом с 5-го по 15-е января 1957 года. И за пять минут удостовериться, что 7-го был заключен 1 (один) издательский договор за №8818. Но не с Б. Л. Пастернаком и не на «Доктора Живаго», а с Кузьмой Яковлевичем Горбуновым на очередное (значительно переработанное) издание его романа о коллективизации «Ледолом», увидевшего свет в 1929 г. и восхитившего М. Горького.[117] Что первый, что второй  варианты текста – совершенное убожество.

В деле нет пропусков в нумерации, но и договора с Пастернаком нет как нет.

Значит, надо заказать следующее и через каких-то полчаса обнаружить издательский договор (в двух экземплярах) №8879 от 21 января. Это и есть договор на «Доктора Живаго».[118]

Почему Жененок не пошел по этому пути? Да, потому что к науке его деятельность не имеет никакого отношения. Почему выбрано именно 7 января? Не вполне ясно, но сдается, «мерилу нравственной порядочности» страсть как хотелось, чтобы заключение договора с его папочкой пришлось на Рождество Христово. Символично, однако. Но почему никто из профессиональных пастернаковедов (в конце концов, не все же они полные тупицы) так и не сделал того, что обязан сделать даже студент-старшекурсник, усвоивший азы источниковедения?

Пастернаковедение зародилось в эпоху острейшего идеологического противостояния. Оно изначально политизировано. Объективное знание подменяется пропагандистскими руладами, которые с течением времени все явственней смещаются в сторону едва ли не сакральных заклинаний: «Пастернак – это человек, который возжаждал своей судьбы, как она описана где-то на небесах»; «Нобелевская премия была заслуженной Пастернаком, но недостаточной наградой, соразмерной наградой стало его бессмертие».[119]

Приверженцы вероучения о бессмертном избраннике небес, гениальном свободолюбивом творце, мужественно противостоящем тоталитарной диктатуре, страшатся архивов, ибо инстинктивно сознают, что их вымыслам не выдержать столкновения с документальными свидетельствами. И следует признать, с инстинктами у них все в порядке.

В архивном деле с договором соседствуют несколько документов.
17 октября 1956 года Пастернак направляет в Гослитиздат Предложение на заключение издательского договора. Документ испещрен сделанными от руки пометами издательских служб. Одна из них:
«Справка планового отдела
Разрешение Главиздата №8-1805 от 27/X 56 г. 31/ X».[120]

Заключение договора с Гослитиздатом – один из важнейших сюжетов в «деле Пастернака», но к его изучению пастернаковедение даже не приступало. Что это за Главиздат такой? О каком разрешении идет речь? Неужели о цензурном?!

Предстоит работа с нуля.

Четыре месяца непрестанных усилий. Попробуем уложить их в четыре строчки.

Запросы и ответы. Ложные, тупиковые пути. Консультации. Перекрестные поиски в трех архивах. Десятки дел, тысячи листов. Разочарования. Новые поиски. Скрупулезное сличение по крупицам добытых фактов и переосмысление давно известных. Роскошное, упоительное время!

В результате – ничего сенсационного. Полная картина все равно не складывается. Но удалось в общих чертах наметить последовательность событий, установить кое-какие причинно-следственные связи, на несколько шагов приблизиться к истине, попутно нанеся серию болезненных ударов по корпусу догм комплиментарного пастернаковедения.

XX съезд. Закрытый доклад Хрущева. Ценным источником для понимания тогдашней ситуации и умонастроений в среде творческой интеллигенции является дневник Александра Гладкова, имевшего широчайший круг знакомств и в силу этого весьма информированного. Так, например, уже 13 декабря появляется запись: «Несколько дней в ЦК происходило совещание работников ЦК, секретарей Союза Писателей и редакторов толстых журналов. (…) Друзин [В. П. Друзин, главный редактор ленинградского журнала «Звезда»], Кожевников, Прокофьев [А. А. Прокофьев, ответственный секретарь Ленинградского отделения СП] говорили о наличии «литературного подполья», о том, что в случае возникновения событий подобных венгерским писатели займут антипартийные позиции и проч. Поликарпов (ЦК) резко напал на Симонова… (…) В конце выступил Шепилов примирительно, советуя писателям самим разобраться в своих делах и пр.».[121]   Поразительная осведомленность о закрытом совещании, которое не освещалось в печати! Поликарпов действительно резко напал на Симонова. Заключительная речь Шепилова действительно была мягкой (о ней позже). Выступления Друзина, Кожевникова и Прокофьева отсутствуют, по всей видимости, они выступали в первый день. И если Гладков прав, стенограмма этого заседания совсем не случайно не дошла до наших дней. Там было такое…

«Удивительно, как развязались в Москве языки, – отмечается 10 апреля. – …Болтают вовсю и почем зря».[122] 13 мая, самоубийство Фадеева. Циркулируют самые невероятные слухи. Запись от 18 мая: «Говорят о предложении Поликарпова в Цк (так в тексте - В. М.) о ликвидации Союза [писателей]».[123] 30 июня и открытое постановление «О преодоление культа личности и его последствий». Что считать последствиями? В деле преодоления как далеко позволено заходить? Никто, в том числе и сама власть, действующая в соответствии с формулой «On s;engage et puis… on voit», каковую Ульянов (Ленин) мало того, что приписал Наполеону, так еще и переиначил на свой воинственный лад: «Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет», не знает. Полная неразбериха. Запись от 13 декабря: «Будет выпущен Гослитиздатом роман Пастернака».[124] А в записи от 29-го все наоборот: «Во всем чувствуется какая-то перемена в сторону некоторого торможенья распустившегося либеральничанья».[125] Везде, в том числе и на самых верхах Союза писателей – разброд и шатания: «Будто бы Сурков живет на грани истерики постоянной от всех этих «веяний» и волнений».[126]

В этих условиях издатели опытным и не всегда безопасным путем (как тут не вспомнить скандал с «Не хлебом единым», приведший к смене руководства  «Нового мира», и печальную судьбу «Литературной Москвы») пытаются выяснить, насколько удлинился поводок. История с заключением договора на «Доктора Живаго» начинается по инициативе директора Гослитиздата, а вовсе не по злонамеренной воле «высокого начальства». Документальных свидетельств, несмотря на все наши усилия, обнаружить не удалось. Быть может, потому что, когда мы 25 февраля сего года после захватывающе интересных поисков  вышли на архивное дело (РГАЛИ, ф. 613, оп. 8, ед. хр. 11), выяснилось, что по неясным причинам в нем отсутствует один лист, о чем тогда же и сделана запись: «В деле пронумеровано 7 (семь) листов. Пропущен лист 4. Итого в деле 6 (шесть) листов. 25.02.16». Крошечное дело поступило в архив в сентябре 1985 г. Крайне сомнительно, что, описывая его, архивист ошибся и вместо фактических шести листов указал семь. Весьма вероятно, что лист исчез позже. Не исключено, что именно тот, который нам нужен. Разумеется, мы ни на чем не настаиваем. Поезд ушел. Поздно пить боржом.

Однако возможна реконструкция событий с опорой на схожие случаи, документы по которым в наличии.

12 июля 1956 г. Анатолий Константинович Котов обращается в Главное управление издательств, полиграфии и книжной торговли Министерства культуры СССР. Это и есть Главиздат, подразделение не так давно (в марте 1953-го) образованного министерства, промежуточная, чисто бюрократическая инстанция с правами, объем которых нигде не прописан, и функциями, которые никем не определены. Мертворожденная, недолго (1953-1963 гг.) просуществовавшая структура. Продукт неизбывного российского бедствия – очередного реформаторского ража.

«Начальнику Главиздата
Министерства культуры СССР
тов. ГОЛЫШКОВУ А. И.
                                                                                                        12/VII-56 г.
Прошу Вас, согласно договоренности, разрешить выпустить сверх плана в текущем 1956 году книгу М. Зощенко «Избранные рассказы и повести», объемом 30 листов, тиражом 75 тыс. экз.».[127]

16 числа того же месяца приходит ответ:

«Главиздат не имеет возражений против выпуска в 1956 году книги Михаила Зощенко «Избранные повести и рассказы», объемом 30 авт. листов.
Тираж книги согласуйте с Главкнигторгом».

На документе исходящий номер: №8-1193.[128] Только тремя последними цифрами отличающийся от номера на «Предложении» Пастернака от 17 октября.                                                                                       

Шутка ли! Собираются выпустить, да еще и массовым тиражом, «несоветского писателя», «пошляка и подонка».

Только 26 июля появится записка отдела культуры ЦК КПСС « О некоторых вопросах развития современной советской литературы», в которой очень осторожно указывается на то, что в «Постановлении «О журналах «Звезда» и «Ленинград» «вызывает возражения неоправданно резкий тон и недостаточно обоснованные оценки отдельных литературных явлений».[129] Но это закрытый, чисто внутренний документ, одно из тех малосъедобных блюд, которые в уповании на карьерный рост и на свой страх и риск время от времени готовят на сложно устроенной кухне ЦК особо деятельные поварята. Подписали его: зам. зав. отделом Б. Рюриков, зав. сектором В. Иванов и инструктор И. Черноуцан.[130] Никакого директивного решения нет. (Долгое время его и не будет, отменят Постановление аж через тридцать с лишним лет: 20 октября 1988-го).[131]

Но уже в начале июля ответственные лица издательства и министерства (в высшей степени сомнительно, что им стало известно содержание Записки, даже если она уже готовилась) сошлись («согласно договоренности») на том, что стоит рискнуть, и документируют то, что, при случае, может квалифицироваться как идеологическая диверсия, а то и похлеще.

И это не единичный пример. 5 сентября Гослитиздат направит в тот же адрес аналогичное предложение по Ахматовой.[132]

Пастернаковеды подгоняют ПРОШЛОЕ под БУДУЩЕЕ: нобелевское лауреатство, громогласную кампанию осуждения, международный скандал, всемирную известность etc. Они – задним умом крепки. Между тем, если встать на позицию участников событий, которым будущее неведомо, в то смутное время, когда надежда зарождалась вопреки неизжитым страхам, а соблазнительные перспективы маячили за далеким от окончательного демонтажа частоколом тюремных решеток: «Мы-то знаем, – заносит в дневник Гладков, – как расширительно может толковаться пресловутая статья 58/10»,[133] роман Пастернака – вовсе не то, на чем свет клином сошелся. Намерение выпустить «Доктора Живаго» – одно из ряда рискованных предприятий, в которые летом-осенью 1956 года пускается директор Котов. Не самое экстравагантное. Что опаснее, затеять издание «Избранного» Зощенко и Ахматовой или романа Пастернака? Зощенко и Ахматова публично, на всю советскую страну заклеймены в Постановлении Оргбюро ЦК ВКП(б). А «Доктор Живаго»? Роман отвергнут «Новым миром», о чем Котову, скорее всего, известно. Ну и что? Письмо редколлегии «Нового мира» – мнение Симонова со товарищи, которое, при всем уважении, директору Гослитиздата не указ. В августовской справке отдела культуры ЦК сказано, что «роман Б. Пастернака является злостной клеветой на нашу революцию и на всю нашу жизнь. Это не только идейно порочное, но и антисоветское произведение, которое безусловно не может быть допущено к печати». Так справка-то секретная! Ее получили ровным счетом двадцать человек: члены и кандидаты в члены Президиума ЦК, а также секретари ЦК.

Получить-то получили, да вот поняли ли что к чему? Что-нибудь понял, например, кандидат в члены Президиума Нуритдин Акрамович Мухитдинов (1917-2008), в 1932 заочно окончивший Всесоюзный кооперативный институт? Или пребывающий в том же статусе Николай Михайлович Шверник (1888-1970)? За  плечами у него городское училище, обучение в котором, согласно «Энциклопедическому словарю Брокгауза и Ефрона», должно «доставить законченное ОБЩЕЕ ЭЛЕМЕНТАРНОЕ (курсив мой - В. М.) образование…». Что уж говорить о члене Президиума Клименте Ефремовиче Ворошилове (1881-1969), выпускнике четырехклассной церковно-приходской школы. Да и сам первый секретарь ЦК образованием и начитанностью, прямо скажем, не блистал. Сначала он обучался на рабфаке Донецкого горного техникума имени товарища Артема, затем в возрасте 35 лет был с трудом (на собеседовании выяснилось, что абитуриент плоховато умеет читать) принят в Промакадемию, которая формально считалась высшим учебным заведением, но фактически давала знания в объеме средней школы. К тому же в обоих alma mater он скоренько оказывался во главе парторганизации, с головой уходил в партийную трескотню, а в Академии так и недоучился. Что же до начитанности, то он с поистине трогательной откровенностью признается сливкам Союза писателей: «…Если бы я прочитал только по одной книжке, написанной сидящими здесь товарищами, меня, наверное, бы выгнали из Центрального Комитета, как бездельника, потому что у меня не было бы времени заниматься непосредственными делами, на которые меня партия поставила».[134] Как тут не вспомнить другого руководителя: «Толстые» литературно-художественные журналы «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Звезда» и др., научные, гуманитарные «Вопросы философии», «Вопросы экономики», «Вопросы истории», «Большевик» и прочие он успевал прочитывать в самых первых, сигнальных экземплярах. (…) В результате Сталин не раз сажал в лужу и работников Агитпропа, и писателей, и членов Политбюро ЦК».[135] Желаете проклинать его, как тупого невежественного тирана? Дело хозяйское. Только потрудитесь выйти, без видимого ущерба для основной деятельности, на  его контрольную цифру: «прочитывать ежедневно художественной и другой литературы примерно 300 страниц».[136] А то сами и не заметите как окажетесь в луже. Но это так, к слову пришлось.

Более чем вероятно, что о существовании справки отдела культуры ЦК, не говоря уже о ее содержании, Котов и не подозревает. А если все же располагает какой-то информацией, так справка эта – плод чиновничьих усилий Поликарпова и  Черноуцана. Прошел месяц, а то и больше, но директивы верховной власти нет. Позиция же аппаратчиков среднего звена в тогдашних обстоятельствах, отнюдь не истина в последней инстанции и не руководство, в данном случае, к бездействию.

Октябрьское письмо Пастернака в Англию сестре Лидии: «Имеется требование издать роман у нас во что бы то ни стало. По-видимому, он выйдет из печати зимой несколько сглаженный и смягченный»,[137] которым до обнаружения исследуемых документов мы пренебрегали, обретает совсем иное звучание. Не столько благодаря содержанию, представляющему собой весьма характерную для него смесь правды, полуправды и неправды, сколько из-за датировки: 21-25 октября, позволяющей утверждать, в случае с «Доктором Живаго» в точности повторяется сценарий с «Избранным» Зощенко. Ответ Главиздата получен 27-го. Но не позднее 25-го Пастернаку уже известно, что вопрос решен положительно. Как такое возможно? Объяснение удалось обнаружить в стенограмме состоявшегося 24 октября заседания редакционного совета издательства, на котором главный редактор Пузиков заявит: «…издаем Пастернака – прозу /решились на издание его романа/…».[138] Из чего следует, обмену официальными бумагами предшествовало неформальное общение, в ходе которого и была достигнута  предварительная договоренность. На заседании присутствовало несколько десятков человек. Кто из них проинформировал Пастернака, вряд ли установим с абсолютной точностью. Скорее всего, Вильям-Вильмонт, отношения с которым испортятся позже.

Важная подробность для уяснения сути времени. 24 октября 1956 года. В Будапеште уже стреляют, а в Москве этот прекраснодушный слепец, ничего не видящий дальше своего литературоведческого носа, велеречиво ратует за скорейшее и, по возможности, полное издание Дьердя Лукача,[139] который через несколько дней займет пост министра культуры в правительстве Имре Надя.

Пастернаковеды, каждый сам по себе и все скопом, не в силах связать концы с концами и попросту игнорируют логическую неувязку: если Поликарпов отдал Котову распоряжение заключить договор с Пастернаком, а оно не исполняется, то почему завотделом ЦК не предпринимает решительно ничего, чтобы настоять на своем?

Теперь, когда мы вводим в научный оборот новые документы, неувязок становится больше. Во-первых, если Котов получил прямое и ясное указание заведующего отделом ЦК КПСС, зачем ему испрашивать согласие какого-то межеумочного Главиздата? Во-вторых, хорошо, пусть на заключение договора на «Доктора Живаго» Котова подвигает Поликарпов, но кто надоумил его инициировать издание Зощенко и Ахматовой? Все тот же Поликарпов? Или кто-то еще из цековских держиморд? Дорогие пастернаковеды! Соблаговолите обнародовать имя этого радетеля о русской литературе.

Котов вовсе не бесшабашный энтузиаст. Он прекрасно чувствует пульс перемен, на всякий случай подстраховываясь. Так, 14 января 1954 г. он считает необходимым согласовать с Секретариатом Союза писателей состав есенинского тома,[140] а 12 августа следующего года, планируя выпуск «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка», и вовсе запрашивает санкцию: так как «в свое время Союз писателей осудил выпуск этих романов в издательстве «Советский писатель», а на лиц, ответственных за издание, наложил взыскание, обращаемся к вам с просьбой сообщить мнение Секретариата Союза писателей о возможности издания этих книг в настоящее время».[141] Вместе с тем, действует он не по чьей-то указке, а совершенно самостоятельно, сообразуясь с собственными представлениями о меняющейся общественно-политической обстановке и открывающихся возможностях. Что, однако, никак не проясняет вопрос, почему в продолжение месяца после получения согласия Главиздата договор так и не был подписан. Здесь допустимы самые разные предположения, но, как нам кажется, дело в юридической стороне. Котов знает, что роман передан за границу? Вне всякого сомнения. В октябре это – секрет Полишинеля. А вот известно ли ему о заключении договора между Фельтринелли и Пастернаком и его содержание? Может быть да, а может – нет. Предположим, что у Пастернака был экземпляр договора (пастернаковедение ясности по этому вопросу не дает, документ не введен в научный оборот, хотя то тут, то там мелькают цитаты без указания архивного шифра, а Жаклин де Пруайяр сообщает, что 9 января 1957-го Пастернак ознакомил ее с ним)[142] и он предоставил его в распоряжение потенциального советского издателя. В силу исключительности, абсолютной казусности ситуации для советской книгоиздательской практики, потребны консультации и сложные экспертизы и это при том, что консультантов и экспертов соответствующей специализации и достаточной квалификации в Советском Союзе отыскать, ох, как непросто. «Международная книга» – синекура для ни на что другое не годных начальственных отпрысков и что-то вроде дома престарелых для вышедших в тираж чекистов, и прежде не хватавших звезд с неба. Какой с них спрос? Предположим обратное, копии договора у Пастернака нет, и он только пересказал по памяти его содержание. Все еще больше усложняется. А что мешает предположить, что Пастернак – с него станется! – попытался просто-напросто надуть Котова, а тот почувствовал подвох и счел за лучшее повременить и разобраться?

В каком направлении развивались бы события, знать не дано, ибо 28 ноября Котов скоропостижно скончается и все застопорится, поскольку на несколько месяцев исполняющим обязанности директора издательства станет человек совершенно иного склада. «Нам показалось возможным работать с автором, совершенствовать его произведение, довести до издания. Обнадеживало и то, что Борис Леонидович шел навстречу, соглашался с некоторыми замечаниями, – сообщает Александр Иванович Пузиков в своих воспоминаниях, свидетельствующих, что у мемуариста серьезные проблемы, в лучшем случае, с памятью, а в худшем – с добросовестностью. – Рецензия «Нового мира», передача рукописи Фельтринелли круто изменили все наши планы. Договор с автором заключен не был, а идти против течения нам не позволили бы».[143] И дело не в приписывании Пастернаку соглашательской позиции, которой на самом деле и не пахло, и даже не в том, что самым скандальным образом переиначена последовательность событий, а в том, что никакого ТЕЧЕНИЯ, против которого якобы невозможно идти, нет и в помине. На некоторое время и, скорее, только с виду все складывалось совсем наоборот.

10 декабря, закрывая совещание в ЦК, Шепилов  выскажется об отношении к идейно сомнительным и даже порочным произведениям и их авторам: «Я думаю, что самым неправильным и самым грубым для данного момента было бы АДМИНИСТРАТИВНОЕ ЗАПРЕТИТЕЛЬСТВО, но осуждать, а не влиять и не дискутировать по этому вопросу, это значит ЗАГНАТЬ БОЛЕЗНЬ ВНУТРЬ (курсив мой - В. М.), это значит надевать на такого рода авторов венок страдальца и мученика со всеми вытекающими отсюда последствиями».[144]

Конечно, это не классический carte blanche, тем не менее, смысл вполне ясен. Во всяком случае, Александр Гладков, как покажет будущее, принимая желаемое за действительное, приходил к заключению, что Гослитиздат выпустит роман. А вот врио директора так не считал: «…Я – лицо зависимое, и сам не могу решать все спорные вопросы».[145] Котов не менее зависим, но, как человек предприимчивый и рисковый, он начинает действовать в гораздо менее предсказуемых обстоятельствах. Кредо Пузикова, верность которому он сохранит до последних дней жизни, – осторожность, прежде всего осторожность. Люди такого склада, в родословии которых и гротескные щедринские чиновники, и несчастный учитель греческого языка Беликов, без приказа никогда ни на что не осмелятся. Со времени он его получит.

31 августа запиской первым лицам партии Шепилов фактически принимает на себя ответственность за то, чтобы «предотвратить издание этой антисоветской книги за рубежом». Для исполнения вопрос передается в отдел ЦК по связям с иностранными компартиями, который, разумеется, ходит под ним, с 1 июня 1956 г. министром иностранных дел СССР. Отдел культуры курирует М. А. Суслов. И хотя формально его партийный статус выше: он член Президиума ЦК, а Шепилов только кандидат, реальных расклад сил таков, что совещание в ЦК проводит именно Шепилов. Он произносит большую заключительную речь, вероятно, он же открывает собрание, в то время как участие Суслова ограничивается несколькими короткими репликами с места. И 13 мая следующего года именно Шепилов будет председательствовать на совещании с писателями в ЦК КПСС, в завершение которого Хрущев выступит с двухчасовой речью. В своих воспоминаниях, на которые мы уже ссылались, Дмитрий Трофимович Шепилов (1905-1995) ни словом не обмолвится о «деле Пастернака». Но сколько поистине бесценной информации при желании и определенной сноровке можно было получить – ведь он пережил Советский Союз!

Теперь, когда по вине нерадивых пастернаковедов поезд ушел, остается только домысливать.

К январю 1957 г. стало окончательно ясно, что октябрьские заверения «итальянского друга» т. Роботти, о которых радостно рапортовал т. Шевлягин, не стоят и выеденного яйца, и позиция Шепилова меняется: в отредактированном виде роман может быть издан в СССР.

«После бесед с ним (совершенно непонятно, кто и когда проводил эти беседы - В. М.) Б. Пастернак частично согласился с критикой его книги и признал необходимым переработать ее. В связи с этим было бы целесообразно направить от его имени телеграмму итальянскому издателю с предложением возвратить рукопись».[146] Издатели сборника «А за мною шум погони…» преподносят документ как результат совместной инициативы «отделов ЦК КПСС культуры и по связям с иностранными компартиями».[147] Уже этим слегка фальсифицируя его. Последовательность отделов должна быть обратной. Более того, игнорируют важнейший, в свете бюрократической дисциплины и правил партийного делопроизводства, нюанс: от отдела по связям с иностранными компартиями документ подписывает зав. отделом Б. Понамарев, а от отдела культуры – зам. зав. отделом Б. Рюриков.[148] Понятно, первой стоит подпись Пономарева. Формально записка уйдет на самый верх (другое дело – будут ли ее читать), но Поликарпов не визирует документ. В отлучке? Отбыл с внеплановой инспекцией на культурный фронт? Никак нет. Он – хрестоматийный кабинетный хмырь Хворает? Полно. Или в ЦК недокомплект разгонных автомобилей и вышколенных фельдъегерей, готовых мигом доставить важную бумагу куда угодно? Хоть на квартиру, хоть на дачу, хоть в палату Кремлевской больницы. Отсутствие поликарповской подписи – косвенное, но немаловажное свидетельство, что между отделами ЦК нет согласия, во всяком случае, полного. Значит, нет его и между их кураторами. Выработка консолидированной позиции не только по отношению к Пастернаку, но и вообще по вопросу политики в области литературы, методов воздействия на писательское сообщество займет сравнительно продолжительное время. И к лету 1957 г. ее еще нет, что подтверждает перебранка между Хрущевым и Молотовым на июньском Пленуме ЦК, в которую встревает профессиональный прихлебатель Поспелов.[149] В конце концов восторжествует, не в последнюю очередь под воздействием Нобелевского скандала, иррационально-жесткая линия вроде как антисталиниста Хрущева, поддерживаемого заскорузлым догматиком Сусловым, а не более мягкая и разумная линия якобы сталинистов Молотова и Шепилова.

Пока же происходят события, в реконструкцию которых Александр Иванович Пузиков (1911-1996) мог внести важный вклад, да природная боязливость помешала. Вот как он в 1989 году описывает их, и даже в 1994-м, когда вроде бы опасаться уже некого и нечего, слово в слово повторяется:

«Меня вызвали к высокому начальству:
 – Говорят, что у вас хорошие отношения с Борисом Пастернаком. Попробуйте уговорить его написать письмо Фельтринелли с просьбой задержать издание романа.
Я ответил:
 – У нас нет договора на роман. Как мотивировать Пастернаку свою просьбу?
 – Заключите договор, начните с ним работу».[150]

Куда вызвали? Кого считать «высоким начальством» для временно исполняющего обязанности директора издательства? Теперь нипочем не дознаться. Эти тайны он унес с собой в могилу. Все-таки великой осторожности был человек.

В остальном, его мемуары, полные подробностей о мучительных сомнениях издателя, «благородна ли будет вся эта игра, не поставим ли мы себя в неловкое положение перед автором», о «духовном напряжении» Пастернака, о том, как «его стройную фигуру освещало солнце, на лице сияла улыбка, и казался он совсем молодым, одухотворенным, влюбленным в жизнь» и тому подобной ерундой, скорее дезориентируют исследователя, нежели помогают ему.

Так, например, сообщается, что после разговора с «высоким начальством» он тут же «связался с Борисом Леонидовичем (каким образом? дача-то не телефонизирована) и, утаив беседу с начальством, сообщил ему, что мы могли бы заключить с ним договор, но с условием, что Фельтринелли задержит итальянское издание».[151] А «получив согласие на телеграмму, мы не стали дожидаться очередной встречи с Борисом Леонидовичем и заключили с ним договор».[152] И дело не в явном недоразумении: договор якобы подписывается в отсутствие одной из сторон, а в том, что, согласно мемуаристу, случилось это  где-то между 7-м и 12-м февраля,[153] тогда как в реальности договор был заключен 21 января.

Хронология вбивает последний гвоздь в крышку гроба как байки Ивинской о майско-июньском звонке Поликарпова, так и байки Жененка о его октябрьском звонке Котову. Когда есть прямое указание партийной инстанции, все решается в два-три дня. Записка появляется в среду, 16-го января. Вне зависимости от того, куда и к кому вызывали Пузикова, произойти это могло самое ранее на следующий день, в четверг 17-го. Какое-то время ушло на извещение Пастернака. Потом настанет суббота, а за ней, как водится, придет воскресенье. А в понедельник 21-го, в первый полноценный рабочий день – все уже в ажуре.

Договор с Гослитиздатом и последовавшее за ним обращение к Фельтринелли с просьбой задержать итальянское издание пастернаковеды трактуют как давление тоталитарного режима, как способ принуждения свободолюбивого творца.

Евгений Пастернак заявляет, что целью было «заставить (курсив мой - В. М.) Пастернака подписать составленное от его имени письмо к Фельтринелли» «чтобы тот вернул рукопись для внесения изменений».[154]

А Сергеева-Клятис, удостоенная сомнительной чести написать для малой серии «Жизни замечательных людей» очередную апологетическую биографию, на сей раз приуроченную к 125-й годовщине со дня рождения ГЕНИЯЛЬНОГО, и вовсе утверждает: «Под давлением властей Пастернак был вынужден написать несколько писем и телеграмм…»,1[155] «государственными чиновниками (означает ли это, что, по ее мнению, в СССР имелись еще и НЕГОСУДАРСТВЕННЫЕ? Неведомо, ибо подобно тому, как у автора «Мертвых душ» не поднималось перо на дам губернского города N, нас берет оторопь от результатов мозговых усилий отдельных остепененных гражданок) были приведены в действие все рычаги, но ни один из этих рычагов не сработал». [156] А все потому, что мужественный творец якобы устоял перед беспримерным нажимом диктатуры и «давал в телеграмме четкое понимание фальшивых целей игры».[157]

Империя зла вознамерилась любыми способами, с использованием всех рычагов заставить Пастернака затребовать «рукопись».. Но для давления почему-то не используются эффективные и вполне очевидные средства и методы: перекрыть каналы поступления денежных средств., применить меры административного воздействия (отлучение от элитного медобслуживания, предписание к определенному сроку освободить госдачу и т. д.), наконец, задействовать спецслужбы. Все сводится к уговорам тишайшего Александра Ивановича Пузикова, который, наверняка, сладко закатывал глазки, млел от счастья при чтении адресованных ему строк: «Может быть важно было, чтобы дать телеграмму уговорили меня Вы ЛИЧНО, а не кто-нибудь другой и чтобы она была при Вашем участии? Мне это именно только и дорого, т. е. личная нота моих с Вами отношений, а больше ничего».[158]

Было бы опрометчиво ожидать как от сообщества пастернаковедов, так и лично от г-жи Сергеевой-Клятис сколь-нибудь внятного объяснения, ибо всякому сектанту присуща интеллектуальная немощь. При прочих равных ее степень находится в прямой зависимости от степени беспринципности и напористости в деле пропаганды ложных догм и учений, занятии модном, прибыльном и, к сожалению, не встречающем никакого противодействия. Лично нас не удивит, если через какое-то время в каком-нибудь специализированном журнале обнаружится статья доктора филологических наук Анны Юрьевны Сергеевой-Клятис «Александр Пузиков как рычаг советского режима. Еще раз к вопросу о февральской телеграмме Пастернака Фельтринелли».

Если встать на коллективную точку зрения пастернаковедов, получается, что Пастернак со всей решительностью пошел наперекор планам власти. Но никуда не деться от того факта, что давление не только не усилилось, его на полгода вообще оставили в покое. В августе на него чуть-чуть, самую малость надавят по линии Союза писателей. Не столько даже надавят, сколько обозначат возможность давления. В результате чего мужественный творец капитулирует с поразительной, прямо-таки постыдной поспешностью. Что же мешало провернуть нечто подобное в феврале? Единственно приемлемое объяснение: все, связанное с телеграммой, имело в своей основе вовсе не зловещий план верховной власти. Это были всего лишь кабинетные потуги партийных чиновников среднего звена, действовавших в русле провозглашенного их непосредственным начальником курса на убеждение и поиск компромиссных решений, а составленный им текст телеграммы на тот момент вполне удовлетворял инициаторов ее появления.

Вымыслы о невероятном давлении на Пастернака потребны еще и для того, чтобы избежать не только ответа, но и постановки вопроса, а почему, собственно, он, якобы бесстрашный и ко всему готовый, не занял принципиальную позицию, не отказался от любого сотрудничества с ненавистной властью?

В феврале он напишет Пузикову, что телеграмма «дается коммунисту-издателю, но при этом человеку РЕАЛЬНОМУ И ДЕЛОВОМУ (курсив мой - В. М.)».[159] За этими словами видится понимание, что, каким бы ни был текст телеграммы, какие бы просьбы или требования в ней ни содержались, она остается юридически ничтожной. Более того, даже если Фельтринелли и вернет «рукопись», это ни в коей мере не скажется на его правах. В августе он напишет о том же Нине Табидзе: «никакие просьбы или требования в той юридической форме, какие сейчас тут задумывают, не имеют никакого действия и законной силы и ни к чему не приведут».[160]

Кроме того, заключение договора сулило хороший финансовый куш: как-никак по четыре тысячи за лист. Итого, 120 тысяч.[161] И это без учета возможных надбавок за массовый тираж. А то, что непреклонный противник режима, который, по заверениям любовницы, «решился на одно из самых волнующих в середине века сражений духа против насилия»,[162] все же до последнего лелеял мечту о получении за роман изрядного СОВЕТСКОГО вознаграждения, подтверждается его запиской Пузикову от 16 апреля: «Как только будет возможно, устройте, пожалуйста, перевод крупной суммы на сберкнижку из ожидающейся книги стихов (однотомника), или по Фаусту, или, как думает О. В. (Ивинская - В. М.), но как мне представляется неосуществимым, по роману…».[163]

Видит Бог, для описания снедающей его страсти без Гоголя никак не обойтись.

«– А сколько бы вы дали? – спросил Плюшкин и сам ожидовел: руки его задрожали, как ртуть».

Так почему бы для ее утоления и не отбить ничего не значащую  телеграмму?
Наконец, в это время он в прямое нарушение пункта 8 договора с Фельтринелли, согласно которому «издатель… имеет ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ (курсив мой - В. М.) право использования произведения в любой печатной форме и передает Автору половину всех поступлений и процентных выплат за это»,[164] выдает Жаклин де Пруайяр доверенность: «Я наделяю ее полным своим доверием во всех литературных делах, касающихся меня, и уполномочиваю ее переводить и издавать мои работы, руководить их печатанием и получать все права и все авторские гонорары».[165] То есть, по выражению Ивана Толстого, заказывает «два такси на один адрес».[166] Этому его поступку исследователь, в силу неспособности избавиться от пагубного пиетета перед объектом исследования, дает совершенно беспомощное объяснение: «Пастернаковское сознание было по преимуществу не психологическим, а сказочным. Такие люди не умеют решать реальные житейские задачи, с детства перекладывая их на окружающих, благо при ГЕНИАЛЬНОМ РЕБЕНКЕ (курсив мой - В. М.) всегда роятся добровольные помощники».[167]

Черт побери!

Кто, когда, а главное, по каким проявлениям разглядел гениальность малолетнего? Родители Пушкина не считали своего ребенка гением. И Блока. И Мандельштама. А тут – здрасте пожалуйста: новый Моцарт выискался.

Откуда у разночинного, совсем не богатого и, судя по множеству косвенных свидетельств (прежде всего, в письмах), довольно прижимистого семейства кучи добровольных помощников, обеспечивающих Бореньке Пастернаку детство, как у Илюшеньки Обломова?

Что же до якобы неумения решать реальные житейские задачи, то всю свою жизнь Б. Л. Пастернак демонстрировал отменное умение в решении одной из труднейших житейских задач, а именно: в получении за любое выделение своего свободного духа максимально возможного гонорара. Равно как и в выбивании всех мыслимых льгот и привилегий.

Иван Толстой прибегает к заведомо антинаучным фантазиям. Вместо основанного на фактах исследования сложного, противоречивого и далеко не статичного явления предлагает нечто в стиле старинного японского театра гигаку, где реальный Борис Леонидович Пастернак подменен не столько даже условным персонажем ПАСТЕРНАК, сколько его раз и навсегда надетой маской под названием Гениальность. Потому что он хоть и стремится к объективности, но не в силах вырваться за расставленные сектой комплиментарных пастернаковедов флажки, остается лучшим из худших.

Ж. де Пруайяр полагает, что немаловажную роль сыграли ее сомнения, которые она, 9 января 1957 г. ознакомившись с договором с Фельтринелли, донесла до Пастернака: «Мне казалось рискованным вручать судьбу «Доктора Живаго» на Западе в руки молодого издателя, недавно добившегося громкой известности, без того, чтобы сохранить нравственный контроль над изданием текста такой значительности. Я боялась, что Фельтринелли уже почуял, как удачна его находка, и что успехи издательства интересуют его больше, чем глубокий смысл произведения: роль первооткрывателя шедевра советского писателя и первого его издателя сулила ему известность в издательских кругах…».[168]

За высокопарными оборотами: «судьба «Доктора Живаго», «текст такой значительности», «нравственный контроль», «шедевр советского писателя» – скрывается нежелание (неспособность?) учитывать реалии быстротекущего времени, без чего невозможно понимание мотивов Пастернака.

В мае 1956-го, когда за границу (в Польшу) переправлена только одна машинописная копия, а издательские перспективы совершенно туманны, выбирать не приходится. «Я ухватился за его предложение, – напишет он Элен Пельтье в середине января 57-го, – которое свалилось прямо с неба и БЫЛО ЕДИНСТВЕННЫМ В ТО ВРЕМЯ (курсив мой - В. М.), когда и вопроса о подобных отношениях еще не существовало».[169]

Членство Фельтринелли в компартии, с одной стороны, не могло не смущать, однако в свете курса на мирное сосуществование не делало его фигуру неприемлемой. Более того, именно поэтому она представлялась перспективной: своего рода компромисс.

К январю-февралю 1957-го, учитывая реакцию западного общественного мнения на жестокое подавление венгерского восстания и сопутствующие события, все кардинальным образом меняется. И коммунист Фельтринелли как издатель противника советского режима и певца свободного духа явно нежелателен. К тому же за границей, помимо фельтринеллиевской, уже оказались (или вот-вот окажутся) как минимум три машинописные копии. К тому же мадам де Пруайяр  обещает рекомендовать «роман одному из главных французских издателей, например, Галлимару….».[170]

Подписан договор. Человек чести и не помыслит об отказе от обязательств, тем более перед издателем, который повел  себя исключительно благородно: «Никаких издательских договоров между Россией и заграницей нет. Фельтринелли мог сделать с Живаго все, что бы ему ни захотелось и притом бесплатно».[171] Но Пастернак не человек чести. Он провинциальный – ибо во многих отношениях, в том числе и в сфере издательского дела, СССР глубоко провинциален – гешефтмахер. Шестимесячная отсрочка итальянского издания не только в интересах власти, но и в его собственных интересах. Мало ли что может случиться. Авось, в опережение итальянского перевода чьими-то усилиями где-то будет издан русский оригинал. Авось, подсуетятся французские, а то и английские издатели. В этом он просчитается. Этим надеждам не суждено сбыться. Пока же надо максимально дистанцироваться от Фельтринелли, даже, во что, зная его, почти невозможно поверить, ценой финансовых потерь: «…Я готов отказаться от обусловленных мне Фельтринелли 15%, позволить ему издать роман даром и сделать ему этот подарок за то, чтобы он отказался от права распоряжаться иностранными переводами, кроме итальянского…».[172]

Новомодная идиома ДВА ТАКСИ В ОДИН АДРЕС для описания ситуации явно не годится. Пастернак норовит НА ПЕРЕПРАВЕ ПОМЕНЯТЬ КОНЕЙ.

В коллизии с февральской телеграммой для пастернаковедения все проще простого и яснее ясного.

Есть Борис Пастернак – гениальный творец, воплощение духовной свободы, честности, благородства, личного мужества и прочих достойных всяческого восхищения свойств.

Есть советский режим – цитадель тоталитаризма, оплот косности, насилия над личностью, подавления свободы и прочих омерзительных качеств.

Во имя торжества этой примитивной схемы игнорируются любые неугодные факты.

В том числе и то, как ситуация понимается самим Пастернаком. Для него она – «перекрестная и осложнившаяся ДВУСТОРОННЯЯ (курсив мой - В. М.) мистификация».[173]

На самом деле сторон было больше. Начальники отделов ЦК, их высокие кураторы, руководство Гослитиздата, Фельтринелли, Жаклин де Пруайяр – все имели собственный интерес, преследовали несовпадающие цели, так или иначе обманывали или были не прочь обмануть.

Свой интерес был и литератора Пастернака, и он, мягко говоря, не вполне совпадал с интересом издателя.

Фельтринелли безусловно из тех, кто, как пытался объяснить Набоков Пенелопе Джиллиат,  «have to love Zhivago to prove that good writing can come out of Soviet Russia (должны любить «Живаго», тем самым доказывая, что и в Советской России возможна хорошая литература)».[174] Поэтому в ответе на полученную 14 февраля телеграмму он совершенно искренне приветствует известие о выходе романа в СССР: «Позвольте мне сказать вам, как это меня обрадовало».[175] Издатель-коммунист хочет выпустить книгу, прочитав которую, «западный читатель убедится, что пройденный вашей страной путь ведет ваш народ вперед, что история капитализма близится к концу и новая эра уже началась». В этом (но не только) его интерес. Ему и дела нет до того, в каком виде роман появится в Советском Союзе. Он и близко не разделяет опасений Пастернака по поводу редакторских изменений, «которые естественно причинят мне боль неизбежной угрозой искажений текста».[176] Он отдает себе отчет в том, что в романе присутствуют «спорные» политические суждения «главного героя и других персонажей». Но «доля этих размышлений и соображений в книге незначительна». Даже если советские редакторы уберут, например, суждения Дудорова о коллективизации, ежовщине и все такое прочее, это не сделает книгу хуже, ибо, по его мнению, «речь идет о романе имеющем высочайшую художественную ценность».[177] Главный же его интерес, как человека РЕАЛЬНОГО И ДЕЛОВОГО, в другом: в закреплении своих прав. Советское издание никак не отразится на них при условии, что итальянский перевод увидит свет не позднее, чем через 30 дней. Получив известие, что советское издание выйдет в сентябре, он требует от переводчика ускорить работу: «Дорогой Цветеремич, пишу тебе для того, чтобы сообщить, что в течение трех месяцев надо закончить работу над Паст<ернаком>. В сентябре выходит русское издание, и для того, чтобы наш договор оставался действенным, то есть чтобы была возможна продажа прав публикации (курсив мой - В. М.) нужно, чтобы 2 сентября книга была в продаже. Я готов идти на любые жертвы и уступки, лишь бы в этот день я мог забрать книгу из типографии».[178] Цветеремич уложится в отведенный срок. 18 июня он телеграфирует работодателю: «Дорогой Фельтринелли, я завершил перевод».[179] Итальянское издание «Доктора Живаго» увидело свет 23 ноября. Оно могло появиться и раньше, но этого не случится. «У меня было только что короткое свидание с Джанджакомо Фельтринелли,  – 28 марта сообщает Жан Невель Брису Парену, сотруднику издательства «Галлимар». – Фельтринелли не хочет, чтобы итальянский перевод опережал оригинальное издание в СССР».[180] Не хочет не только потому, что как благородный человек привык держать данное слово, но и потому, что «издательские и политические убеждения для нас неразделимы. …У вас (советской стороны - В. М.) могло возникнуть подозрение, что мы намереваемся придать его публикации скандальный характер, а это совершенно не входило в наши планы».[181] Не входило настолько, что и после сентября Фельтринелли предоставляет советской стороне два, так сказать, льготных месяца.

В отличие от своего итальянского издателя Пастернак не хочет советского издания. Он мечтает, чтобы история с публикацией романа «ничем не кончилась У НАС (курсив мой - В. М.), забылась, не оставила следа».[182] И это вполне понятно. На отечественного читателя, на «презренных современников», на «рабов на галерах» он давно уже плевать хотел. Появление советского издания никак не вписывается в образ решительного противника режима, страдальца и мученика, пророка, который с высот своего надмирного духа судит революцию, гражданскую войну и весь двадцатый век. Политические суждения, которые Фельтринелли называет «спорными», только и важны, ибо они – прямой путь к признанию западной аудитории, нобелевскому лауреатству etc. Поэтому ему нужно «появление [романа] в его истинной форме ГДЕ-НИБУДЬ (курсив мой - В. М)», [183] вовсе не обязательно, чтобы в Giangiacomo Feltrinnelli Editore.

Если бы «Доктор Живаго», пусть и в отредактированном виде, появился в СССР, скорее всего, ЦРУ не сделало бы на него ставку. И слабый скучный архаичный роман не стал бы сенсацией, не вызвал бы того ажиотажа, который был ему обеспечен согласованными и целенаправленными усилиями кадровых сотрудников могущественной спецслужбы.

Роман переправлен на Запад, но американская разведка полтора года не проявляла к нему никакого интереса.  «The Russian-language manuscript of Doctor Zhivago arrived at CIA headquarters in Washington, D. C., in early January 1958…(Рукопись «Доктора Живаго» на русском языке появилась в штаб-квартире ЦРУ в Вашингтоне в начале января 1958 г.)».[184] Словно, до этого чего-то выжидали. Действительно выжидали. В ЦРУ терпеливо ждали появления вот этого документа, который мы вводим в научный оборот:
                                                                                         «6 декабря 1957 г.                                                      
                                                                                                №Д-89
                                                                                             Пастернаку Б. Л.
                                                                                 Лаврушинский пер., 17, кв. 7

Ввиду нарушения Вами пункта I-го издательского договора за №8879, заключенного 21-го января 1957 года на роман «Доктор Живаго», издательство считает этот договор расторгнутым.
                        
                               Директор                                  Главный редактор
                              /Г. Владыкин/                              /А. Пузиков/».[185]

Только получив исчерпывающее доказательство того, что роман не будет опубликован в СССР (понятно, месяца для этого вполне хватило), ЦРУ начинает действовать.

Пренебрежению к принятым на себя обязательствам, к этической стороне отношений между писателем и издателем, вообще-то весьма характерному для «солнечного эгоиста» и литературного предпринимателя, исследователь дает объяснение однобокое и совсем не убедительное: «Пастернак слишком хотел видеть свое творение напечатанным, во что бы то ни  стало».[186] Как будто не всех  писателей обуревает то же желание, как будто все они становятся беспринципными и как будто невозможны  рациональные трактовки.

Как быть, если многие свидетельства, которые могли бы пролить дополнительный свет, утрачены, вероятнее всего, навсегда? Уповать на чудо: обнаружение недостающих источников? Пока же смиренно принимать ложь пастернаковедов?

Ну уж нет.

Своим анализом, отрывочным и далеким от совершенства, мы хотим обратить внимание читающей публики, которую секта целенаправленно и безостановочно вводит в заблуждение, на то, что Борис Леонидович Пастернак был полноправным, деятельным и небезуспешным участником достаточно грязных игр. «Я по-свински говорю о Фельтринелли», – признается он в письме Элен Пельтье.[187]

Только ли говорит?

Представление об исключительности Пастернака, о событиях вокруг «Доктора Живаго» как эпицентре противостояния власти и свободного духа восходит к Ольге Ивинской, которая утверждает, что «в те годы Б. Л., быть может, был не только первым, но и вовсе единственным профессиональным писателем, решившимся на такой шаг».[188]

Применительно ко второй половине 50-х, это прямая ложь о ситуации в советском обществе и советской литературе.

Переправленный за границу «Доктор Живаго», вне всякого сомнения, создает  проблемы. Но проблемы, так сказать, отложенные. Когда еще он увидит свет, если и увидит. Предвидеть, РЕАЛЬНУЮ опасность, то, что откровенно слабый роман будет объявлен шедевром, станет мощным оружием в пропагандисткой войне, ведущейся на международной арене, не способно ни руководство Союза писателей, ни партаппаратчики среднего звена, ни верхушка ЦК, в значительной своей части малограмотная, а к тому увлеченная сначала борьбой за власть, а затем дележом завоеванного. Своевременно забить тревогу должны были те, кому это положено по долгу службы, но КГБ демонстративно не вмешивается в курьезно непрофессиональные, по большому счету, абсолютно напрасные усилия по возврату рукописи. Генерал Серов не запрашивает у итальянской резидентуры объективную информацию о договоре Пастернака с Фельтринелли, не отдает своим аналитикам поручение просчитать возможное развитие событий и не предпринимает никаких попыток доложить политическому руководству о подспудно зреющей угрозе. Что это, как не преступное бездействие? Объяснение которому одно: он печется не об интересах страны, которые, вроде как, призван защищать, но о собственном положении и благополучии, ибо нет в это время ничего страшнее, чем быть обвиненным в преступном вмешательстве спецслужб в деятельность советских и партийных органов.

До, во время и после неторопливой и, как ныне выражаются в некоторых кругах, БЕСПОНТОВОЙ возни вокруг обращения к Фельтринелли партийные и литературные чиновники сталкивались со многими несравненно более острыми, требующими немедленного реагирования проблемами.

Как справиться с тем огромным резонансом, который вызвал в обществе опубликованный «Новым миром» роман Дудинцева «Не хлебом единым»? Как реагировать на звучащие в ходе его многочисленных обсуждений оценки? Например, на  выступление Константина Георгиевича Паустовского на заседании секции прозы московского отделения ССП в октябре 1956-го. Роман Дудинцева – «это беспощадная правда, которая единственно нужна нашему народу на его трудном пути к новому общественному строю». На его призыв «полным голосом говорить без обиняков», о ДРОЗДОВЫХ, типичных представителях партийной и советской номенклатуры. Их «тысячи и сейчас», «это новое племя хищников и собственников, не имеющих ничего общего ни с революцией, ни с нашей страной, ни с социализмом», «это рвачи и предатели, считающие себя вправе говорить от имени народа, который они в сущности презирают и ненавидят», «они воспитывались на потворстве самым низким инстинктам, их оружие клевета, интрига, моральное убийство и просто убийство».[189] Отдел культуры ЦК полагает, что «речь Паустовского на обсуждении романа Дудинцева выходит за рамки литературного спора, это выпад против советского и партийного аппарата, направленный на то, чтобы посеять в народе недоверие к государственным органам».[190] Особую тревогу у аппаратчиков от культуры вызывает то, что выступление Паустовского стало широко известно. Например, оно полностью воспроизведено в стенгазете Физического факультета МГУ.[191] Секретарь ЦК Петр Поспелов на июньском пленуме заявит: «Этот человек, который в октябре выступил с антисоветской (курсив мой - В. М.) речью, и если бы он произнес еще одну такую речь, его надо было арестовать».[192] Так арестовывать Паустовского? Или попытаться более мягкими средствами принудить к молчанию? И что предпринять, ведь «роман готовится к печати Государственным издательством художественной литературы в «Роман-газете» тиражом 500000 экземпляров, а также издательством «Молодая гвардия». 22 января 1957-го отдел культуры рекомендует: Гослитиздату издание запретить, а в «Молодой гвардии» все же выпустить, чтобы «лишить демагогических элементов поводов (ну и грамотеи! не иначе, как у Пастернака стажировались) для утверждений о том, что роман В. Дудинцева «запрещен». Да вот незадача: «…бюро ЦК ВЛКСМ приняло решение не выпускать отдельным изданием роман Дудинцева. Как сообщил т. Шелепин, бюро ЦК ВЛКСМ исходило из того, что молодежь не поймет, почему роман, подвергнутый критике, издается в молодежном издательстве». Шелепин по-своему прав: как бы ни случился урон лозунгу: «Расти, цвети и силу множь в стране Советов, молодежь!». На следующий день выносится резолюция т. Поспелова, долженствующая к всеобщему удовлетворению разрешить конфликт между «инстанциями»: «Следовало бы издать роман В. Дудинцева в издат[ельстве] «Советский писатель»… тиражом примерно 50000».[193 ]Выпустили тридцатитысячным – и советская власть не рухнула.

Если бы «Доктор Живаго» был издан в Советском Союзе, он не вызвал бы и малой доли того интереса, который выпал на долю романа Дудинцева или рассказа Александра Яшина «Рычаги». Это повествование о людях вологодской деревни и райкомовском и райисполкомовском начальстве, о том, что все стороны жизни пронизывает ставшая привычной ложь: «Ведь знает [начальник], что получаем в колхозе по сто граммов на трудодень, а твердит одно: с каждым годом увеличивается стоимость трудодня и растет благосостояние. Коров в колхозе не стало, а он: с каждым годом растет и крепнет колхозное животноводство», о том, что «правду у нас в районе сажают только в почетные президиумы, чтобы не обижалась да помалкивала», а люди для начальства – рычаги. Вениамин Каверин приводит рассказ Яшина о предыстории этого рассказа, увидевшего свет во втором выпуске альманаха «Литературная Москва», что стало одной из причин закрытия издания: «Два года назад я послал этот рассказ в «Новый мир», Кривицкий вызвал меня к себе и сказал: «Ты, – говорит, – возьми его к себе и положи в письменный стол, запри на замок, а ключ спрячь куда-нибудь подальше». Я спрашиваю: «Почему?», а он отвечает: «Потому что тебе иначе 25 лет обеспечены».[194] Прочитав «Рычаги», Константин Федин проницательно заметит: «То, что описано в «Рычагах», происходит во всей стране. И у нас в Союзе писателей».[195]

Даже если абстрагироваться от не выдерживающей никакой критики художественной стороны «Доктора Живаго», круг идей романа бесконечно далек от действительности, от актуальных проблем. Лучше всего выразил это сетевой автор Сергей Лихачев. Приводим его суждение, позволив себе выделить курсивом самое, на наш взгляд, важное:
«Доктор Живаго» менее всего относится к России 1950-х гг., к опыту, проблемам и исканиям нынешнего советского поколения. (…)

Чего боятся цензоры Пастернака? Его христианства? Но советский Госиздат печатает миллионными тиражами работы Толстого и Достоевского, каждая страница которых дышит куда более подлинным христианством, чем христианство Пастернака. Его ностальгия по старому режиму? Но кто, кроме остатков старой интеллигенции и буржуазии, людей одного возраста с Пастернаком, может испытывать сегодня эту ностальгию в Советском Союзе? И даже если более молодые люди могли бы заимствовать эту чужую ностальгию, то, чем бы это могло угрожать Советскому Союзу? В любом случае, он не может вернуться и не вернётся в прошлое. Работа революции уже не может быть разрушена и повернута вспять: огромное, грозное и всё время растущее здание нового советского общества вряд ли перестанет расти. (…)

Цензоры Пастернака, видимо, тоже перепутали календарь революции. Они порвали с эпохой Сталина или были вырваны из неё, но почему-то продолжают воображать, что всё ещё живут в ней. Они ещё подчиняются старым суеверным страхам и прибегают к привычным заговорам и изгнаниям злых духов. Самое главное – ОНИ НЕ ДОВЕРЯЮТ СВОЕМУ НОВОМУ И ОБРАЗОВАННОМУ ОБЩЕСТВУ, КОТОРОЕ МОЩНО РАСТЁТ ВЫШЕ ИХ ГОЛОВ И ГОЛОВЫ ПАСТЕРНАКА».[196]

Летом 1956-го Ольга Берггольц в «развязном», по оценке отдела культуры ЦК, выступлении на совещании писателей в Москве заявила: «Считаю, что одной из основных причин, которые давят нас и мешают нашему движению вперед, являются те догматические постановления, которые были приняты в 1946-1948 гг. по вопросам искусства» и «дошла до того, что постановления ЦК КПСС изображала как продукт творчества щедринских градоначальников».[197]

30 октября, выступая на Всесоюзном совещании работников кафедр советской литературы, «тов. Симонов подверг критике доклад А. А. Жданова и постановления ЦК партии 1946 г. по идеологическим вопросам. (…) Критика постановления ЦК внесла путаницу в сознание преподавателей и молодежи, подрывая в их глазах авторитет партийного руководства».[198] Еще бы!

Покушаются на самое святое – на авторитет ЦК и несказанную мудрость его.

Мало того, выступление Берггольц было встречено аплодисментами, а «председательствующий на совещании член парткома писателей т. В. Рудный фактически солидаризировался с О. Берггольц, признав в заключительном слове обсуждение плодотворным».[199]

Опасения власти, что наличие «литературного подполья» может привести к развитию событий по венгерскому сценарию, когда выступления в «кружке Петефи» с критикой вмешательства партии в сферу искусства стали прологом к восстанию против коммунистической диктатуры, скорее всего, были преувеличенными. Но то, что политика партии в этой области больше не священная корова, а тотальный контроль партийных органов над писательским союзом в это время утрачен – не подлежит сомнению. Забегая вперед, следует сказать, что он не будет восстановлен и после речи Хрущева 13 мая 1957 г., в которой он жестко предостерегает писательское сообщество от мечтаний о свободе творчества: «Нужно осудить борьбу за освобождение из-под влияния партии. Это борьба протии партии, против линии партии, против коммунистического строительства».[200] Сразу после  выступления он интересуется у Шепилова, «как реагировали писатели», а тот делает важное признание: «…есть реакция троякая: первая группа писателей, основная и большая группа, одобряет это дело, считая, что, несмотря на резкость тона, прямота постановки этого дела пойдет на пользу. Есть вторая группа – шатающаяся, и есть третья группа, которая не согласна».[201] Единства нет. Не говоря уже о несогласных, среди которых и Казакевич, и Каверин, и Паустовский, и Всеволод Иванов, и много кто еще, шатается даже вполне лояльный Твардовский: «Речь Хрущева – она многими благоговейно и дословно записывалась – рассеяние последних иллюзий. Все то же, только хуже, мельче. Рады только лакировщики, получившие решительную и безоговорочную поддержку».[202] Даже не склонный к конфронтации Федин с горечью записывает в дневник 4 июня, что после полуторачасовой встречи с Фурцевой, на которой «говорил больше я, все еще наивно стремясь уяснить, насколько же сохраняется критическое направление первоначального курса двадцатого съезда», и короткой беседы с Сурковым, ему «вполне стало ясно, что в этот «курс» внесены новой политикой такие коррективы, что он практически остается лишь на бумаге. (…) Теперь он [Сурков] уже не скрывает, что имя мое нужно для прикрытия отказа от обещаний, которые выдавались литературе прошедший год».[203] Не будет он восстановлен и после угроз пьяного Хрущева на приеме писателей, художников, скульпторов и композиторов 19 мая: «сотрем в порошок»[204] всех выступающих против линии партии. Забегая совсем уж далеко вперед – он не будет восстановлен никогда. Случится как раз то, против чего предостерегал Шепилов: болезнь загонят внутрь, но время от времени она будет давать о себе знать появлением отчаянных энтузиастов, норовящих превратить литературу в подобие не то политического ристалища, не то правозащитного лектория, не то в то и другое разом. Надеванием на них, в том числе и с использованием методов уголовного судопроизводства или принудительного лечения, венка страдальца и мученика. Со всеми вытекающими последствиями. Вплоть до обращений представителей прогрессивной советской интеллигенции в адрес реакционной международной общественности.

Возвращаемся в 1957-й.

Нет ничего удивительного в том, что за время между серединой февраля и серединой августа не обнаруживается ни одного достоверного свидетельства, что Пастернак с его романом вызывает повышенную тревогу политического руководства или литературного начальства. Об этом не говорится на пленуме Правления ССП. Его имя не прозвучит в речи Хрущева. Вот Дудинцева – прозвучит: «Он смакует недостатки. Он ведет эту критику с вражеских позиций».[205] И то сказать, до Пастернака ли, когда кругом – сплошное нестроение, кавардак, а то и прямая антисоветчина. Затихарился на даче, да рассылает по заграницам, так и хочется сказать, подметные письма о вымышленных гонениях и стеснениях, которые власть якобы чинит его свободному духу. Делов-то куча!

За неимением достоверного, пастернаковедам приходится оперировать чем придется.

Вот как Серджо Д;Анджело объясняет причину, которая привела Ивинскую к нему в дом в конце мая 1957-го: «она нуждалась в совете, как противостоять давлению, которому сейчас, пока Пастернак в больнице, ее подвергают руководитель партийного отдела культуры Поликарпов и председатель Союза писателей Алексей Сурков. Они требуют, чтобы она убедила писателя лично попросить Фельтринелли, чтобы тот вернул текст «Доктора Живаго» для поправок и дополнений».[206]

Чему Иван Толстой дает безапелляционное пояснение: «Нет, сама к Д;Анджело она не ходила. Ее послали к нему. Это было серьезное задание, политической важности дело».[207]

Кто дал задание и послал? Поликарпов? В мае 1957-го Ивинская еще не имеет с ним никаких контактов.

Сурков? На совещании в ЦК в декабре прошлого года он слезно просил освободить его от обязанностей, но в этой просьбе ему было отказано. Как результат, он, запутавшийся и бездеятельный, почти полностью утрачивает контроль над работой Секретариата Союза писателей. Кто только ни корит его за это на майском пленуме Правления! Но вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, сосредоточиться на искоренении «нездоровой обстановки», «недоверия и подозрительности» между членами Секретариата, обеспечить его повседневную «слаженную работу»,[208] Сурков пускается во все тяжкие и без спроса вмешивается в сферу деятельности отдела ЦК по связям с иностранными компартиями. Вмешивается самым курьезным образом: весь расчет строится на том, что любовница сможет на что-то повлиять. Захочешь, ничего неправдоподобнее не придумаешь.

Для нас самым убедительным доказательством того, что Ивинская лгала Д;Анджело (разумеется, если он не перепутал даты или не выдумал все это задним числом) о давлении Суркова, является запись в дневнике К. А. Федина от 6 февраля следующего года. Суркову не за что любить Пастернака. Провальным оказался его визит в Италию, когда, по аттестации Фельтринелли, «гиена в сиропе» заклинала издателя не выпускать роман. «Доктор Живаго» вышел по-итальянски, и всем понятно, что не за горами издания на других языках. Уже набирает обороты забугорная пропагандистская машина. В это время Пастернак вновь заболевает, но впервые ему, привыкшему  «быть в шоколаде», отказывают в Кремлевской больнице. По этому поводу Ахматова разумно заметит: «Когда пишешь то, что написал Пастернак, не следует претендовать на отдельную палату в больнице ЦК партии».[209] Однако некоторые переделкинцы  явно не в ладах с разумом и, предводительствуемые К. И. Чуковским, пускаются в деятельные хлопоты, которые завершатся тем, что Пастернака 8 февраля поместят в больницу №1 Четвертого управления Минздрава СССР. О его пребывании в этой, несомненно, привилегированной, хотя и не настолько, как Кремлевка, больнице разговор впереди. Пока же запись из дневника К. А. Федина:
«6.II.  – Неожиданный приезд Суркова. (…) Расспрашивал меня о болезни П<астерна>ка, но я ничего не мог сказать, кроме того, что уже несколько дней знаю о возобновившейся прошлогодней болезни Бориса и что он очень страдает: его срочно надо устроить в больницу и об этом хлопочет Чуковский, причем – и от моего имени. Сурков ответил буквально: «Я СЧЕЛ БЫ ТОЖЕ НАШЕЙ ОБЯЗАННОСТЬЮ СОВЕРШЕННО ОТДЕЛИТЬ ВОПРОС О НАШЕЙ ОЦЕНКЕ ОБЩЕСТВЕННОГО ПОВЕДЕНИЯ П-КА ОТ НАШЕГО ДОЛГА ОКАЗАТЬ ЕМУ НЕОБХОДИМУЮ ПОМОЩЬ В БЕДЕ (курсив мой - В. М)».[210]

И это не пустой треп лицемерящего сановника.

На следующий день Чуковский убедится, что Союз писателей (понятно, что по распоряжению Суркова) подключается к хлопотам о госпитализации: «В поисках больницы забегал я и в Союз. Видел там Смирнова (В. А.) и Ажаева. Они пытаются добыть для П-ка Кремлевку, но тщетно».[211] Василий Александрович Смирнов – влиятельный член Секретариата (в мае на пленуме Правления он будет избран секретарем Союза писателей), тот самый, который, по утверждению Дудинцева, как-то сказал о нем: «Мы таких в 18 году ставили к стенке».[212] Что, скорее всего, следует понимать иносказательно. Как-никак в восемнадцатом ему только тринадцать. С другой стороны, почему бы Васе Смирнову и не переплюнуть Аркашу Голикова, более известного как Аркадий Гайдар, у которого наклонности к человекоубийству начали проявляться в неполных пятнадцать?

Мы не собираемся идеализировать Суркова. Но и дьяволизацию не приветствуем. Свои представления о добре и зле у него, конечно же, были. И это большой вопрос, чье понимание долга и чести, дозволенного и недозволенного следует рекомендовать «юноше, обдумывающему житье»: его или пастернаковское.

Весной 57-го Пастернак в большой беде, и дело вовсе не в сравнительно пустяшном артрите. Ему предстоит серьезное хирургическое вмешательство с далеко не ясным результатом (о том, почему оно не было проведено – позже), но именно в это время Сурков подличает: улучив момент, начинает давить на беззащитную Ивинскую? Воля ваша, но поверить в такое невозможно.

Однако Иван Толстой верит, и этому есть объяснение. Чтобы зародились сомнения, надо добраться до писем Ивинской, а для этого, как свои пять пальцев, знать фонд Пастернака в РГАЛИ. Надо изрядно покорпеть над партийными документами, сообразить, что в стенограмме совещания в ЦК могут оказаться важные сведения. Надо знать о существовании дневников Федина, мало того, получить у наследников право доступа к ним. (Что на поверку оказалось совсем не сложно. Нина Константиновна с пониманием отнеслась к нашей хорошо аргументированной просьбе, а Варвара Александровна не замедлила известить руководство Архива.) Серьезные темы требуют серьезного, строго научного подхода, но из-за недостаточной квалификации Иван Толстой на это не способен. Еще раз, это не вина его, а беда. В конце концов, не станем же мы упрекать второразрядника за то, что он не в силах бежать/ плыть/ обращаться с мячом/ просчитывать комбинации в шахматах или в бридже на уровне мастера международного класса.

Впрочем, есть и вина. Взялся рассуждать об Ивинской, изволь хотя бы проштудировать ее книгу. Достаточно простого здравого смысла и минимума аналитических способностей, чтобы задаться вопросом, а почему она, вообще-то склонная при каждом удобном случае выпятить себя, подчеркнуть свою роль, значимость и самоотверженность в заботе о Пастернаке, ни словом не обмолвится об апрельско-майском давлении на нее?

«…В 57 г. Боря заболел артритом. (…) Даже Борина болезнь не могла остановить ни на день работу над однотомником. Работали и Банников, и я, и Боря, как только утихали боли и он мог держать в руках карандаш».[213]
 
Плодотворный, безмятежный и каждодневный труд, а ведь в это время ее якобы то и дело тягают то к Поликарпову, то к Суркову, но Ольга Всеволодовна почему-то не считает нужным поведать о волнующих подробностях.

Ну конечно! Тягают-то в КГБ, но ей надо утаить связи с «органами», и стрелки переводятся на Поликарпова и Суркова.

Это в КГБ ее проинструктировали, чтобы, заявившись к иностранцу, который с нею незнаком, знающему о хитросплетениях советской писательской кухни примерно столько же, сколько Ивану Толстому известно ну, допустим, о приготовлении самогона из апельсинов, ей следует с порога попросить у него совета о том, как ей противостоять и далее по тексту?

Не стоит преувеличивать интеллект сотрудников советской политической полиции. Но и полагать, что умственный уровень отнюдь не рядовых ее представителей (Пастернаком занимаются, если занимаются, вовсе не новички, не так ли?) ничуть не выше, чем у пастернаковедов, оснований нет.

Да и вообще, не все происходящее вершилось недоброй волей советских спецслужб.

Иван Толстой прав в одном. Ивинскую действительно послали к Д;Анджело. Она действительно выполняет задание. Задание дадено ей Борисом Леонидовичем Пастернаком. 18 апреля 1957-го. он требует отчета: «Напиши мне в субботу и передай через комендатуру письмо О ДЕЛАХ и что чем кончилось. (…) Напиши мне пожалуйста спокойно о том как ты распорядилась с Данж<ело> и Гослитиздатом и ЧЕГО ДОСТИГЛА (курсив мой - В. М.).[214]

Для ученого эпистолярное наследие объекта его интереса – важнейший источник. Можно ли замахнуться на исследование запутанных обстоятельств, искаженных как склонными ко лжи участниками событий, так и поколениями недобросовестных или неумелых комментаторов, без скрупулезного анализа писем Пастернака? Легко. Вот и беспечный выдумщик, Иван Никитович Толстой, не даст соврать.

Почему Пастернак именно в это время направляет Ивинскую в Гослитиздат и к Д;Анджело? С какой целью? Почему она тянет с выполнением поручения и посещает итальянца только в конце мая?

Вернемся к словам Ивинской из ее второго письма к Поликарпову, что она не писала ему, даже когда выяснилось, что «печатать его [роман] у нас не торопятся». 21 января 1957 года заключен типовой договор. В соответствии с подобного рода документами, издательство принимает на себя обязательство выпустить книгу не позднее, чем через два года. В какой-то момент Пастернаку становится известно, что процесс грозит затянуться. А задержки его категорически не устраивают. Когда это произошло? Ответ дают документы Главиздата, обнаруженные нами в Государственном архиве РФ. Стоит ли говорить о том, что пастернаковеды и понятия о них не имеют? 29 января Гослитиздатом принимается документ «Об уточнении плана выпуска литературы тематического плана Гослитиздатом на 1957 г.». В этом плане «Доктора Живаго» нет, но есть «Избранное», объемом 20 листов, тиражом 25 000 экз.[215] Первый неприятный звонок. 22 апреля случится второй. Романа нет и в направленном в Главиздат «Плане редакционно-издательских работ Гослитиздата на 1957 г.». Есть «Избранная проза», объемом 20 листов.[216] Иными словами, издательство не планирует в 1957 году активно заниматься романом Пастернака. Очевидно, это станет известно ему еще на стадии подготовки документа. Что не удивительно: информаторов хватало. И он заранее, тем самым демонстрируя свою полную осведомленность в издательской кухне, отправляет Ивинскую разбираться. Та и без того постоянно трется в издательстве по своим «переводческим» делам, и эту часть задания выполнит, свидетельством чему письмо Пузикова от 22 апреля, в котором он заверяет, что ничего страшного не случилось: «Книгу стихов отпечатаем в мае, а за ней приналяжем на «Живаго». Г. И. Владыкин (вновь назначенный директор - В. М.) согласен, чтобы Вашего доктора лечил Старостин. Через две недели займусь вплотную романом. (…) Я глубоко верю в благополучное завершение всех наших начинаний»,[217] в то, что «Доктор Живаго» будет напечатан. Адресата это не убедило. Отсюда его слова о «перекрестной и осложнившейся двусторонней мистификации», которые он в то же день напишет Ивинской.[218]

Итак, по его мнению, с советским изданием полная неясность. Мало того, совершенно не ясно как поведет себя Фельтринелли. Не исключено, что он станет длить отсрочку и после сентября. С целью предотвратить такое развитие событий Пастернак 16 апреля пишет письмо Д;Анджело, главный смысл которого в том, что «Фельтринелли не надо заходить в его любезностях так далеко, как он, по-видимому, готов и ОГРАНИЧИТЬСЯ ОТСРОЧКОЙ ПЕЧАТАНИЯ РОМАНА ДО 1 СЕНТЯБРЯ ЭТОГО ГОДА (курсив мой - В. М.)».[219] Именно с этим письмом Ивинской надлежит отправиться к итальянцу, а возможно и дать необходимые пояснения. Этого она не сделает. А чтобы понять почему, придется презреть деликатность и разбираться с артритом, который Иван Толстой, в унисон со всей сектой и вопреки очевидности, считает единственной болезнью, поразившей Пастернака весной 57-го.

Историю своей госпитализации он так опишет Алле Константиновне Тарасовой в письме от 7 мая: «12 марта я направился с дачи в город на одну из последних черновых репетиций («Марии Стюарт» - В. М.) перед генеральной. (…) И вдруг, сделав шаг с дачного крыльца, я вскрикнул от нестерпимой боли в том самом колене, которое в близком будущем я собирался преклонить перед Вами, и следующего шага я уже не в состоянии был сделать».[220] Галантная, но все же неправда, за что его следует извинить: есть заболевания, признаваться в которых мужчине тяжело.

В своих «Воспоминаниях» Зинаида Николаевна Пастернак не отрицает проблемы с ногой: «В пятьдесят седьмом году Боря тяжело заболел, в правой укороченной ноге появились безумные боли, от которых он терял сознание». Но причина госпитализации не в них. «Я привезла его в Лаврушинский, где его осмотрел врач Кремлевской больницы Абрамян». У больного не то артрит, не то артроз, не то, как он сам считает, радикулит, но приглашают почему-то не хирурга, а профессора Арама Яковлевича Абрамяна, заведующего урологическим отделением Четвертого управления Минздрава СССР, главного уролога страны. Как нечего делать вызвать на дом врача, у которого лечится вся кремлевская верхушка, а плата за визит сопоставима с месячной зарплатой среднего советского труженика – прекрасная иллюстрация к статусу и уровню благосостояния того, кого уже числят врагом власти. «Он нашел непорядок предстательной железы и настоял на НЕМЕДЛЕННОЙ (курсив мой В. М.) операции. На другой день я отвезла его в Кремлевскую больницу на Воздвиженке».[221] Итак, по свидетельству жены, причина госпитализации – необходимость неотложной операции на предстательной железе.

Иван Толстой знаком с «Воспоминаниями» З. Н. Пастернак, во всяком случае, они представлены в списке литературы, которую он использовал при работе над своей книгой. Возможно, туманность формулировки «непорядок предстательной железы» позволила ему предположить, что жена сгущает краски. Возможно, он вообще не склонен доверять мемуаристам, даже честным. И то сказать, субъективная честность – не гарантия достоверности.

Невозможно другое: нельзя проигнорировать самого Пастернака.

«Мне сегодня перестало казаться, что это радикулит,  – пишет он Ивинской, едва попав в больницу, в ночь с 1-го на 2-е апреля. – Это либо какая-то бурно во все стороны разрастающаяся опухоль, либо опухоль того участка спинного мозга, который управляет действием нижних конечностей и ТОГО ЧТО РЯДОМ (курсив мой - В. М.)».[222] Отбросим медицинское невежество. Сосредоточимся на главном. У него проблемы с работой тех органов, которые рядом «с нижними конечностями». И проблемы столь серьезные, что он готовится к своему последнему часу: «Я вызову тебя. Мне надо будет посмотреть на тебя в последний раз, благословить тебя на эту долгую жизнь…».[223]

5 апреля больного осматривает онколог Блохин. На следующий день сообщается, что «некоторое улучшение, достигнутое Блохиным, пошло насмарку и все опять по-прежнему».[224] Каким образом консультант мог добиться улучшения? Дал чудодейственную пилюлю? А по-прежнему это так: «мертвеют все жизненные отправления».[225] Какие именно? Ответ в записке от 18 апреля. Приводим ее так, как она представлена в книге Ивинской: «Пусть это необъяснимое колдовство, но по какой-то причине способность (…) самостоятельно утрачена без воспоминаний и я не верю в ее постепенное возвращение. Мне кажется мне самому надо будет желать операции, если только удачный исход ее действительно обеспечит нормальное действие этого элементарного отправления ценой утраты всех остальных».[226] Публикуя эту записку в ПСС, Е. Б. Пастернак, по Флейшману, «мерило верности науке», идет на прямой и явный подлог: чтобы затруднить читателю понимание того, что скрывается за словами об «элементарном отправлении», и какая способность утрачена, сохраняет многоточие, но убирает скобки, поставленные Ивинской в знак того, что в тексте имеется пропуск. Для тех, кто еще не понял, что речь идет о мочеиспускании, приводим запись из дневника Чуковского от 1 февраля следующего года: «Заболел Пастернак. В пузыре скопилась моча, которую невозможно извлечь. (…) Бедный Борис Леонидович – к нему вернулась прошлогодняя болезнь».[227]

Итак, весной 1957-го диагностируется аденома простаты, вероятно, сильно запущенная, чему свидетельством его собственное признание: «Мы вели себя как испорченные дети, я идиот и негодяй, каким нет равного. Вот и заслуженная расплата».[228] Не исключено, что с подозрением (вспомним о консультации онколога) на рак простаты. Больному показано срочное хирургическое вмешательство. Но… «Урологическая тема тут совершенно отпала, – сообщается любовнице 22-го. – Может быть интерес к ней когда-нибудь оживет, но пока об этом нет разговора. И я категорически против того, чтобы ее возобновлять, кого-то звать и т. д. Это все ни к чему».[229] Как же так! 18-го он не может самостоятельно мочиться, а 22-го «урологическая тема» отпадает. За четыре дня опухоль рассосалась? Вздор. Он попросту отказался от операции.

«Боря стал поправляться и операция не состоялась», – выдает желаемое за действительное Зинаида Николаевна.[230] Так не бывает. Менее чем через год все уже гораздо серьезнее. У него якобы опять разболелась нога, но «Эпштейн сказал, что операция не нужна (по крайней мере, сейчас)».[231] По словам З. Н. Пастернак еще в 1957-м установили, что причина болей в ноге в том, что «в коленке у Бори был поврежден мениск, и требовалась операция».[232] Операция на колене? Эпштейн – хирург? Да нет же. Профессор Иосиф Моисеевич Эпштейн – заведующий кафедрой урологии и директор урологической клиники I-го МОЛМИ. Опять урология. Но, похоже, время упущено, и шансов на успех операции уже нет: «Анализ крови очень плохой. Вчера была у него врачиха – помощница Вовси…, она (судя по анализу крови) боится, что рак».[233] Академик АМН СССР Мирон Семенович Вовси – терапевт. Понятно, что у его помощницы та же специализация. Но то, что врач-терапевт только подозревает, скорее всего, вполне очевидно урологу.

Этично ли копаться в чужих болезнях?

В данном случае это неизбежно по двум причинам.

Во-первых, не уяснив, чем же в действительности болен Пастернак, не понять поведения Ивинской. В апреле 1957-го она переживает шок. Ее мир, мир удачливой содержанки рушится прямо на глазах. Близится катастрофа. В те годы удаление аденомы простаты (если у него только аденома) – серьезная операция, проводимая в два, а то и в три этапа. Растягивающаяся на срок до полугода. Пастернаку 67 лет. За пять лет до этого у него был тяжелый инфаркт. Он много пьет. Выдержит ли организм несколько наркозов? Даже если выдержит, нет никаких гарантий, что после операции пациент сможет мочиться самостоятельно, а не обречен до конца своих дней носить мочеприемник. О половых отношениях следует забыть раз и навсегда. Это понимает и сам Пастернак. Отсюда его витиеватый слог: «если только удачный исход ее действительно обеспечит нормальное действие этого элементарного отправления ЦЕНОЙ УТРАТЫ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ (курсив мой - В. М.)». Это понимает и она. Будет ли она нужна в новых условиях? И в это время ее отправляют к незнакомому итальянцу что-то там выкручивать по поводу романа, который выйдет в свет неизвестно когда. Останется ли она с Пастернаком к тому времени? На этот поход у нее нет никаких моральных сил. Не до того ей. К Д;Анджело она отправится, только когда окончательно выяснится, что операции не будет, а Пастернака переведут в подмосковный санаторий. Но к тому времени итальянец отбудет в отпуск на родину, и увидится она с ним в конце мая. Письма Пастернака Д;Анджело так и не получит и предполагает, что оно было перехвачено.[234] Разумеется, КГБ. Но это не так. Письмо хранится в коллекции Карло Фельтринелли, следовательно, оно дошло до того, кому и предназначалось. Ведь Д;Анджело – не более чем передаточная инстанция. Вполне понятно, что не в его компетенции решение тех вопросов, о которых идет речь. Е. Б. Пастернак якобы уличает итальянца во лжи: «Говорить, что оно «было перехвачено», как думает Д;Анджело, не приходится: в мае 1957 года он уезжал в Италию в отпуск и, вероятно, сам передал его Фельтринелли, когда навещал его».[235] То есть, Д;Анджело письмо получил. И каким же образом? По почте? Следует представить, что Пастернака, который до 18 апреля находился на строгом постельном режиме («сегодня меня в первый раз спустили с постели…»),[236] а 22-го не уверен что у него «хватит сил добраться до телефона»,[237] в тайне от медицинского персонала и охраны ускользает из больницы и отправляется на поиски почтового ящика, чтобы бросить важное письмецо. Или передает кому-то, опять-таки из персонала или охраны, заклеенный конверт с адресом и империалистической фамилией адресата. Уповая, что все обойдется, и письмо не отнесут куда положено.

Все-таки Жененок невероятно, запредельно глуп.

Пастернак посылает Ивинскую к незнакомому человеку, которому, скорее всего, ничего не известно о ее роли в жизни Пастернака, а быть может, и о том, что у Пастернака есть любовница. Вот она приходит к нему, представляется, ну, типа: я Ольга Ивинская, более десяти лет я разделяю жизнь Бориса Леонидовича, пусть и не совсем в обычных условиях, но мне кажется, что в данный момент именно я должна обсудить с Вами… А тот не заподозрит очевидного: перед ним провокатор КГБ. Письмо вручается Ивинской, помимо прочего, как своеобразная верительная грамота. Но к тому времени, когда она явится к Д;Анджело, тот уже в Италии. Письмо дойдет до Фельтринелли не через него, а каким-то окольным путем и, вероятно, не ранее конца мая-начала июня. И эта задержка повлечет за собой немаловажные последствия, к которым мы, по всей видимости, еще вернемся.

Во-вторых, подобно тому, как Чернышевский полагал, что «цензура, кромсавшая его статьи, довела Добролюбова до болезни почек», что, выражаясь словами Набокова, не «диабет и нефрит в придачу к туберкулезу доконали» прогрессивного критика, но свело его в могилу царское самодержавие, пастернаковеды возлагают на советскую власть ответственность за смерть Пастернака. Вот что пишет по этому поводу г-н Быков, славящийся отвратительным умением до полного блеска доводить бредни пастернаковедения «…Мы знаем дату убийства Пастернака совершенно точно. Механизм его последней роковой болезни был запущен 14 марта 1959 года, когда во время прогулки по Переделкину его впихнули в машину и отвезли к прокурору (Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко - В. М.)».[238] Понимание того, что уже в апреле 57-го у него заподозрили онкологию, а к февралю 58-го она практически несомненна, позволяет, по меньшей мере, усомниться, в этом догмате комплиментарного пастернаковедения. Быть может, механизм был спущен тем, что они с Ивинской «вели себя как испорченные дети»? И если это не очередное проявление его фирменного косноязычия, что же такое они вытворяли?

Из санатория Пастернак вернется в конце июня-начале июля. Что ставит под сомнение и без того сомнительное утверждение Пузикова, что «…мы втроем – Старостин, Банников и я – летом 1957 года стали частыми посетителями пастернаковской дачи в Переделкине».[239] Не лето напролет, а, как максимум, полтора месяца: с начала июля по середину августа. В письме к Д;Анджело он раздражающе многословен: «…Предполагаемые изменения буду производить и вносить в русский текст не я, а специальный редактор…».[240] Даже если Старостин по ходу работы и ставил автора в известность, никак не взять в толк, зачем ради этого отправляться целой делегацией (слава богу, хоть без директора издательства), и с какого боку тут Банников, редактировавший «Избранное». Пузиков утверждает, что Старостин доложил Секретариату  Союза писателей, что «редактирование романа закончено».[241] Ивинская не столь категорична, скорее, уклончива: «Я не запомнила буквально текст выступления А. В. [Старостина]; но ретроспективно вспоминая о нем, вижу его смысл в следующем. Борис Леонидович не считал готовый вариант романа окончательным, и не склонен был держаться за резкие высказывания, в нем содержащиеся. (Ну, это, положим, явный вздор - В. М.) Он готов был принять редактуру Анатолия Васильевича».[242] Утверждение Пузикова нельзя принять на веру еще и потому, что ни Ивинская в воспоминаниях, ни Пастернак в письмах ничего не сообщают о его присутствии на заседании Секретариата 16 августа 1957-го. Мало того, Е. Б. Пастернак настаивает с унаследованной корявостью: «…редакторский текст так и не был сделан… Мы видели машинку, на которой работал Старостин, добавляя от себя красочные детали, но работа не пошла дальше первых глав».[243] В РГАЛИ этой машинописи, которую полудурок именует МАШИНКОЙ, с правкой Старостина, которую он же называет РЕДАКТОРСКИМ ТЕКСТОМ, нет. А что если на этот раз Жененок не врет? Для ответственного ученого прояснить вопрос – дело чести. Если эта машинопись существует, то, вероятнее всего, ее следует искать у  потомков Старостина, скончавшегося в 1980 г. Анатолий Старостин – это вам не Алоизий Могарыч. Старостиных в Москве предостаточно. Который месяц мы рыщем в надежде найти хоть какую-то зацепку. Пока безрезультатно. Поиски осложняются еще и тем, что могли ведь быть и дочери, и смена фамилии. Ничего, ничего. Не впервой. Даст бог, справимся. На все есть свои приемы и методы. Мастерство не пропьешь. Что, льстим себя надеждой, к удовольствию взыскательного читателя, еще не раз докажет старый розыскной пес, Владимир Молотников.

Примечания:
1 «А за мною шум погони…», с. 71.
2 См.: Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 444.
3 Там же, с. 126.
4 Письмо Синявскому от 29-го июня написано в «Узком», а вот письмо Э. Р. Кучеровой от 4-го июля –  уже в Переделкине (Пастернак Б.Л., ПСС, т. X, с. 234-237).
5 Там же, с. 230-231.
6 Там же, с. 229-230.
7 См.: записку Ивинской от 2-го апреля (Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 219).
8 Толстой И. Н. Отмытый роман…, с. 78
9 А. И. Пузиков, «Небожитель» (Б. Л. Пастернак) // Ново-Басманная, 19 – М.: Худож. лит., 1990, с. 497.
10  См.: Протокол №32 заседания Секретариата Правления СП СССР от 14 октября 1957 г. / РГАЛИ, ф. 631, оп. 30, ед. хр. 645, л. 29.
11 Пастернак Б.Л., ПСС, т. X, с. 224.
12 Там же, с. 129.
13 Там же, с. 231.
14 Там же.
15 РГАЛИ, ф. 613, оп. 10, с. 1063.
16 РГАЛИ, ф. 613, оп. 10, ед. хр. 7725, л. 4.
17 Архив бухгалтерии издательства «Художественная литература», связка 62, папка 1, ед. хр. 287, л. 77.
18 РГАЛИ, ф. 613, оп. 10, ед. хр. 7728, л. 24.
19 Там же, л. 23.
20 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 221.
21 РГАЛИ, ф. 613, оп. 10, ед. хр. 7728, л. 25.
22 Там же, л. 26.
23 Пастернак Е. Б., Борис Пастернак: Материалы для биографии.  – М.: Советский писатель, 1989, с. 622.
24 Елена Пастернак, Евгений Пастернак, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №107, 2001, с. 287.
25 РГАЛИ, ф. 613, оп. 10, ед. хр. 7727, л. 6.
26 Там же, ед. хр. 7725, л. 33.
27 Там же, ед. хр. 7727, л. 32.
28 Там же, л. 11.
29 Там же, оп. 8, ед. хр. 1575, л. 27.
30 Архив бухгалтерии издательства «Художественная литература», связка 67, папка 1, ед. р. 298, л. 135.
31 РГАЛИ, ф. 613, оп. 10, ед. хр. 7727, л. 14.
32 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 129.
33 Там же, с. 130.
34 РГАЛИ, ф. 625, оп. 12, ед. хр. 101-102, 104, 110-111.
35 Там же, ф. 625, оп. 12, ед. хр. 101, л. 101.
36 Там же, ф. 625, оп. 12, ед. хр. 101, л. 102.
37 Там же, ф. 625, оп. 12, ед. хр. 111, л. 152.
38 Пастернак Б.Л., ПСС, т. X, с. 250.
39 Вячеслав Вс. Иванов, Перевернутое небо. Записки о Пастернаке // «Звезда». 2010, №1, с. 153.
40 Хронологическое собрание законов, указов Президиума Верховного Совета и постановлений Правительства РСФСР. Том третий, 1940-1947 гг. – М: Юриздат, 1958, с. 593.
41 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 242.
42 Там же, с. 243.
43 См.:там же, с. 204, 242.
44 Там же, с. 214.
45 Там же, с. 269.
46 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №108, с. 241.
47 РГАЛИ, ф. 3100, оп. 1, ед. хр. 10, л. 99.
48 Пастернак Б.Л., ПСС, т. X, с. 269.
49 Там же, т. II, с. 429-430.
50 Там же, т. X, с. 403.
51 А. И. Пузиков, «Небожитель» (Б. Л. Пастернак) // Ново-Басманная, 19 – М.: Худож. лит., 1990, с. 496-497.
52Ариадна Эфрон, Жизнь есть животное полосатое. Письма к Ольге Ивинской и Ирине Емельяновой, 1955-1975, Москва, ВИГРАФ, 2004, с. 178.
53 «…Не отказывай себе ни в чем…»,  – инструктирует он прохлаждающуюся на югах дочку любовницы. Нужны будут деньги – вышлем еще (Пастернак Б.Л., ПСС, т. X, с. 253).
54 Вячеслав Вс. Иванов, Перевернутое небо. Записки о Пастернаке // «Звезда» 2100, №1, с. 153.
55 Там же, с. 154.
56 Там же, с. 156.
57 Там же, с. 154. 
58Там же.
59 Там же.
60 Там же // «Звезда», 2009, № 9, с. 154.
61 Твардовский А. Т. Новомирский дневник. В 2 т. Т. 1, М., ПРОЗАиК, 2009, с. 75.
62 «На лечение Пастернака в 1960 г., на его похороны и на сооружение памятника на его могиле Литературным фондом израсходовано 27 тысяч рублей» («А за мною шум погони…», с. 317).
63  Блох А. М., Советский Союз в интерьере Нобелевских премий – СПб.: Гуманистика, 2001, с. 407.
64 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 159.
65 Там же, с. 177.
66 Там же, с. 217.
67 Там же, с. 268.
68 Цит. по: Карло Фельтринелли. Senior Service: Жизнь Джанджакомо Фельтринелли. – М.: ОГИ, 2003, с. 181.
69 Борис Пастернак. Письма к Жаклин де Пруайяр. Публикация Жаклин де Пруайяр // «Новый мир», 1992, №1, с. 131.
70 Там же, с. 132.
71 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayard, 1978, с. 229.
72 Там же, с. 236.
73 Там же, с. 50.
74 ГА РФ, ф. Р-8131, оп. 31, ед. хр. 89398, л. 56.
75 Ольга Ивинская, В плену времени…,  с. 220.
76 Д;Анджело С. Дело Пастернака: воспоминания очевидца – М.: Новое литературное обозрение, 2007, с. 55.
77 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 221.
78  Например, см.: Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы. Компьютерная база данных // http://www. sakharov-center. ru/asf/auth/
79 Надежда Кожевникова, «История с романом Василия Гроссмана закончилась для отца инфарктом» // «Алеф», 2003, №924, с. 37.
80 Кожевникова Н. Незавещанное наследство: Пастернак, Мравинский, Ефремов и другие. – М.: Время, 2007, с. 213, 216-217.
81 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 221.
82 Там же, с. 221-222.
83 Надежда Кожевникова, «История с романом Василия Гроссмана закончилась для отца инфарктом» // «Алеф», 2003, №924, с. 37.
84 РГАНИ, ф. 5, оп. 36, ед. хр. 12, л. 20.
85 Там же, л. 74.
86 Там же, л. 100-101.
87 «Литературная газета», №128 (3939), 25 октября 1958 года.
88 Там же.
89 Д;Анджело С. Дело Пастернака: воспоминания очевидца – М.: Новое литературное обозрение, 2007, с. 30.
90 К. М. Симонов, Откровенность за откровенность (Открытое письмо немецкому писателю) // Константин Симонов, Сегодня и давно. Статьи. Воспоминания. Литературные заметки. О собственной работе, М., «Советский писатель», 1978, с. 68.
91 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 221.
92 Там же, с. 222.
93 Там же, с. 223.
94 В этом смысле весьма показательна очередная его записка, открывающаяся словами: «Б. Пастернак обратился ко мне за советом…» и заканчивающаяся: «Прошу разрешения высказать ему эту точку зрения» («А за мною шум погони…», с. 251).
95 См.: Александр Твардовский, Дневник. 1950-1959 –М.: ПРОЗАиК, 2013, с. 286.
96 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело //  Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 173.
97 «А за мною шум погони…», с. 74.
98 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело //  Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 173.
99 РГАЛИ, ф. 379, оп. 3, ед. хр. 105.
100 РГАЛИ, ф. 379, оп. 3, ед. хр. 105, л. 10.
101 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 173.
102 Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. 1952-1962. Том 2., М.: Согласие, 1997, с. 231.
103 РГАЛИ, ф. 379, оп. 3, ед. хр. 105, л. 10.
104 Там же, л. 11.
105 Там же, л. 6.
106 Там же, л. 3 об.
107 «А за мною шум погони…», с. 81-82.
108 РГАЛИ, ф. 1817, оп. 3, ед. хр. 27, л. 40-41.
109 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело //  Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 172.
110 РГАЛИ, ф. 379, оп. 3, ед. хр. 106.
111 Пастернак Е. Б., Борис Пастернак: Материалы для биографии.  – М.: Советский писатель, 1989, с. 638.
112  См.: Пастернак Е. Б., Борис Пастернак. Биография. – М.: Цитадель, 1997, с. 688; Е. Б. Пастернак, Е. В. Пастернак. Жизнь Бориса Пастернака. Документальное повествование. – СПб.: Издательство журнала «Звезда», 2004, с. 446.
113 В сборнике документов, опубликованных в 2001-м, имеется «Записка отделов ЦК КПСС культуры и по связям с иностранными компартиями о необходимости принятия мер для возвращения рукописи романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго»». Документ датирован 16 января, а по его смыслу на тот момент договор с Пастернаком еще не подписан (См.: «А за мною шум погони…», с. 75-76).
114 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 123.
115 Peter Finn, Petra Couv;e, The Zhivago affair: the Kremlin, the CIA, and the Battle Over a Forbidden Book, N. Y., Random House, 2015, p. 103.
116 Ibid.
117 РГАЛИ, ф. 613, оп. 10, ед. хр. 7727, л. 49.
118 РГАЛИ, ф. 613, оп. 10, ед. хр. 7728, л. 59-60.
119 Чудо, заставшее врасплох // «Российская газета». Федеральный выпуск, 10 февраля 2015 года.
120 РГАЛИ, ф. 613, оп. 10, ед. хр. 7728, л. 61 об.
121 РГАЛИ, ф. 2590, оп. 1, ед. хр. 95, л. 34. Буквально сказано так: «…Некоторый критический анализ и критическое осмысление отдельных сторон нашей духовной жизни провести нужно. И само собой разумеется, что применительно к литературному творчеству  это нужно сделать руками самих писателей (курсив мой - В. М.)» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, ед. хр. 12, л. 162). Как видим, Гладков передает речь Шепилова очень близко к тексту.
122 Там же, л. 9.
123 Там же, л. 16.
124 Там же, л. 34.
125 Там же, л. 35.
126 РГАЛИ, ф. 2590, оп. 1, ед. хр. 96, л. 5.
127 РГАЛИ, ф. 613, оп. 8, ед. хр. 11, л. 11.
128 РГАЛИ, ф. 613, оп 10, ед. хр. 9, л. 3.
129 РГАНИ, ф. 5, оп. 36, ед. хр. 14, л. 94.
130 Там же, л. 96.
131 См.: «Известия ЦК КПСС», 1988, №1, с. 45.
132 РГАЛИ, ф. 613, оп. 8, ед. хр. 11, л. 7.
133 РГАЛИ, ф. 2590, оп. 1, ед. хр. 95, л. 9.
134 «А вы сидите, как сурок, и о демократии говорите». Выступление Н. С. Хрущева на совещании писателей в ЦК КПСС 13 мая 1957 г. // «Источник», 2003, №6, с. 82.
135 Дмитрий Шепилов, Непримкнувший – М.: Издательство «ВАГРИУС», 2001 г., с. 109.
136 Там же.
137 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 184. Имеется еще и датируемое концом октября письмо некоему Ю. Г. Вилявину: «Есть требование даже «из сфер», чтобы роман был напечатан» (там же, с. 185). Ох, уж эти «сферы», исключительно в которых  решается все с ним связанное!
138 РГАЛИ, ф. 613, оп. 7, ед. хр. 953, л. 6.
139 Там же, л. 29.
140 РГАЛИ, ф.613, оп. 8, ед. хр. 38, л. 64.
141 Там же, л. 38.
142 Борис Пастернак. Письма к Жаклин де Пруайяр. Публикация Жаклин де Пруайяр // «Новый мир», 1992, №1, с. 130. Только исключительно наивный читатель, к тому же решительно ничего не знающей о лживости Жененка, способен поверить его рассказу, что «прежде, чем посылать согласие на издание, он показал свой ответ Фельтринелли и договор (курсив мой - В. М.) нам (моему брату Леониду было тогда восемнадцать лет, мне – 33) и получил от нас полное одобрение, хотя мы оба несомненно могли оценить опасные последствия этого поступка» (Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №107, с. 286).
143 А. Пузиков, Будни и праздники. Из записок главного редактора – Москва «Художественная литература», 1994, с. 197-198.
144 РГАНИ, ф. 5, оп. 36, ед. хр. 12, л. 180.
145 А. Пузиков, Будни и праздники…, с. 201.
146«А за мною шум погони…», с. 76.
147 Там же, с. 75.
148 Там же, с. 76.
149 «Молотов. Когда советским писателям  говорят, что «сотрем в порошок», – это не воспитание. Хрущев. Я говорил о тех людях, которые поднимут руку на партию, а не о всех писателях. Молотов. Если же оказывать какое-либо воспитательное воздействие на писателей, нужны соответствующие методы. Этих методов в данном случае не оказалось Поспелов. Это был замечательный метод – метод прямоты, доверия, острой  товарищеской критики» (Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы – М.: МФД, 1998, с. 105).
150 А. Пузиков, Будни и праздники…, с. 198.
151 Там же.
152 Там же, с. 149.
153 См.: там же.
154 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело // Д;Анджело С. Дело Пастернака…, с. 174.
155 Сергеева-Клятис А. Ю. Пастернак – М.: Молодая гвардия, 2015, с. 315.
156 Там же, с. 316.
157 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело // Д;Анджело С. Дело Пастернака…, с. 175.
158 Пастернак Б.Л., ПСС, т. X, с. 204.
159 Там же, с. 201.
160 Там же, с. 251.
161 РГАЛИ, ф. 613, оп. 10, ед. хр. 7728, л. 59-60.
162 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 266.
163 Цит. по: А. И. Пузиков, «Небожитель» (Б. Л. Пастернак) // Ново-Басманная, 19 – М.: Худож. лит., 1990, с. 492-493.
164 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №107, с. 286.
165 Там же, с. 291.
166 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 122.
167 Там же.
168 Борис Пастернак. Письма к Жаклин де Пруайяр. Публикация Жаклин де Пруайяр // «Новый мир», 1992, №1, с. 130.
169 Пастернак Б.Л., ПСС, т. X, с. 196.
170 Борис Пастернак. Письма к Жаклин де Пруайяр. Публикация Жаклин де Пруайяр // «Новый мир», 1992, №1, с. 130.
171 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 196.
172 Там же, с. 196.
173 Там же, с. 224.
174 «Vogue» (New York), 1966, December, p. 279.
175 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №107, с. 293.
176 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 201.
177 Письмо Фельтринелли в Гослитиздат от 10 июня 1957 г. цитируется по:  Карло Фельтринелли. Senior Service: Жизнь Джанджакомо Фельтринелли. – М.: ОГИ, 2003, с. 113.
178 Там же, с. 112.
179 Там же, с. 114.
180 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №107, с. 292.
181 Карло Фельтринелли. Senior Service…, с. 114.
182 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 224-225.
183 Там же.
184 Peter Finn, Petra Couv;e, The Zhivago affair: the Kremlin, the CIA, and the Battle Over a Forbidden Book, N. Y., Random House, 2015, p. 115.
185 РГАЛИ, ф. 613, оп. 10, ед. хр. 7728, л. 57.
186 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 122.
187 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 196.
188 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayard, 1978, с. 270.
189 Краткая запись речи К. Паустовского на обсуждении романа Дудинцева «Не хлебом единым» // Антология самиздата. Неподцензурная литература в СССР  1950-е-1980-е, том 1, книга 1 – М.: Международный институт гуманитарно-политических исследований, 2005, с. 421-422.
190 Записка отдела культуры ЦК КПСС «О некоторых вопросах современной литературы и о фактах неправильных настроений среди части писателей» // Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953-1957: Документы – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001, с. 572.
191 Там же.
192 Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы – М.: МФД, 1998, с. 104.
193 Записка отдела культуры ЦК КПСС об издании романа В. Дудинцева «Не хлебом единым» издательством «Молодая гвардия» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, ед.хр. 37, л. 1).
194 Вениамин Каверин, Эпилог – М.: «Московский рабочий», 1989, с. 338-339.
195. Чуковский К. И. Дневник. 1901-1969: В 2 т.  – М.: ОЛМА ПРЕСС Звездный мир, 2003.  –  Т. 2 Дневник 1939-1969,  с. 297.
196 Сергей Лихачев, Открылась правда о романе Доктор Живаго Пастернака // http://www.proza.ru/2015/10/23/1011.
197 Записка отдела культуры ЦК КПСС «О некоторых вопросах развития современной советской литературы» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, ед. хр. 14, л. 93).
198 Записка отдела науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР с согласием секретарей ЦК КПСС об ошибочном выступлении К. М. Симонова на Всесоюзном совещании работников кафедр советской литературы (РГАНИ, ф. 5, оп. 37, ед. хр. 14, л. 29-30).
199 Записка отдела культуры ЦК КПСС «О некоторых вопросах развития современной советской литературы» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, ед. хр. 14, л. 93). Кстати, давно и безвозвратно забытый писатель Владимир Рудный – дед небезызвестной Авдотьи Смирновой, соведущей программы с кое к чему обязывающим названием: «Школа злословия». Впрочем, другой ее дед – известный гонитель Пастернака, писатель Сергей Смирнов. Как-то довелось наблюдать, как раскрученная медийная прогрессистка отчаянно, не боясь греха, полемизирует с протодиаконом Андреем Кураевым на темы, явно недоступные ее пониманию. Подумалось, ну при чем тут Шеридан. Это же чистый Тренев: «Пустите Дуньку в Европу!». Никакой генеалогией не объяснить феномен нашенского оголтелого прогрессизма.
200«А вы сидите, как сурок, и о демократии говорите». Выступление Н. С. Хрущева на совещании писателей в ЦК КПСС 13 мая 1957 г. // «Источник», 2003, №6, с. 84.
201 Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы – М.: МФД, 1998, с. 104.
202 Твардовский А. Т. Дневник: 1950-1959 – М.:ПРОЗАиК, 2013, с. 204.
203 РГАЛИ, ф. 1817, оп. 3, ед. хр. 27, л. 10-10 об.
204 Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы – М.: МФД, 1998, с. 105.
205«А вы сидите, как сурок, и о демократии говорите»…, с. 81.
206 Д;Анджело С. Дело Пастернака: воспоминания очевидца – М.: Новое литературное обозрение, 2007, с. 55.
207 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 194.
208 См.: Записка отдела культуры ЦК КПСС «О некоторых вопросах современной литературы и о фактах неправильных настроений среди части писателей» // Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953-1957: Документы – М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2001, с. 577-578.
209 Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. 1952-1962. Том 2., М.: Согласие, 1997, с. 271.
210 РГАЛИ, ф. 1817, оп. 3. ед. хр. 28, л. 8.
211 Чуковский К. И. Дневник. 1901-1969: В 2 т.  – М.: ОЛМА ПРЕСС Звездный мир, 2003.  –  Т. 2 Дневник 1939-1969,  с. 314.
212 Дудинцев В. Д. Между двумя романами: повесть / Публикация Н. Ф. Гордеевой (Дудинцевой) и М. В. Дудинцевой.  – Спб.: Журнал «Нева», 2000, с. 82.
213 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 235.
214 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 223-224.
215 ГА РФ, ф. Р-4851, оп. 3, ед. хр. 163, л. 94.
216 Там же, ед. хр. 164, л. 225.
217 Елена и Евгений Пастернаки, Переписка Пастернака с Фельтринелли // «Континент», №107, с. 294.
218 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 234.
219 Там же, с. 223.
220 Там же, с. 230.
221 Пастернак З. Н. Воспоминания. – М., Издательский дом «Классика – XXI», 2006, с. 141.
222 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 219.
223 Там же.
224 Там же, с. 220.
225 Там же.
226 Ольга Ивинская, В плену времени…,  с. 396.
227 Чуковский К. И. Дневник. 1901-1969: В 2 т.  – М.: ОЛМА ПРЕСС Звездный мир, 2003.  –  Т. 2 Дневник 1939-1969,  с. 312.
228 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 220.
229 Там же, с. 225.
230 Пастернак З. Н. Воспоминания, с. 141.
231 Чуковский К. И. Дневник. 1901-1969: В 2 т.  – М.: ОЛМА ПРЕСС Звездный мир, 2003.  –  Т. 2 Дневник 1939-1969,  с. 313.
232 Пастернак З. Н. Воспоминания, с. 141.
233 Чуковский К. И. Девник…, с. 314.
234 Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 54.
235 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело //  Д;Анджело С. Дело Пастернака…, с. 175.
236 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 224.
237 Там же, с. 225.
238 Быков Д. Л. Борис Пастернак – М.: Молодая гвардия, 2007, с. 836.
239 А. И. Пузиков, «Небожитель» (Б. Л. Пастернак) // Ново-Басманная, 19 – М.: Худож. лит., 1990, с. 494.
240 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 222.
241 А. И. Пузиков, «Небожитель»…, с. 496.
242 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 238.
243 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело //  Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 175.


Рецензии
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.