Приговор

"Судьи независимы и подчиняются только Конституции Российской Федерации и федеральному закону".
(Статья 120 Конституции России)

1

- Дело совсем не сложное. Ты, дорогая, управишься с ним за два-три дня.
Валерия Николаевна покачала под столом короткими ножками. Незаметно, как ей казалось. Однако, и слова, и это движение стали почти ритуальными и были известны мне, да и всем моим коллегам. Действовали они прямо противоположно предназначению.
По должности своей - Валерия Николаевна была председателем судебной коллегии по уголовным делам - наша начальница прочитывала обвинительное заключение по каждому поступившему делу и приходила к скоропалительным выводам. Не только меня возмущала манера давать напутствия судьям перед рассмотрением дела. Во-первых, обвинительное заключение ни о чем не должно говорить судье, кроме того, что человеку предъявлено обвинение. Суду же предстоит разобраться в правильности этого обвинения.
А тут, пожалуйста, вручается дело  и снабжается сразу руководящими указаниями: и несложное оно, и управишься быстро. Словно привезли тебе телегу березовых дров и требуется только их поколоть помельче.
Я пыталась однажды протестовать против такого напутствия, но к моему удивлению, возмущавшиеся в кабинетах судьи на собрании промолчали и не поддержали меня. Зато теперь Валерия Николаевна с особым удовольствием комментировала каждое поручаемое мне дело и не забывала ласково величать меня "дорогая".
Ну ладно, дорогая, так дорогая.
Валерия Николаевна, между тем продолжала.
- Сумин признался. Из хулиганских побуждений одного парня убил, другого ранил. Мера наказания, сама понимаешь...
Она многозначительно поджала тонкие губы, нахмурила невысокий гладкий лоб, так что пышные темные волосы приблизились к тщательно выведенным бровям.
Понимаю, понимаю. О серьезном наказании думается Валерии Николаевне. Шутка ли - хулиганские побуждения и столь тяжкие последствия. Конечно, пониманию. Но и этот вопрос решать будет только суд, не сейчас и не здесь, в кабинете начальницы.
- Хорошо, Валерия Николаевна, - сказала я, не вступая в бесполезные дебаты, - забираю дело?
- Конечно, конечно,- она придвинула мне увесистый том, - здесь обвинительное. Другие тома в канцелярии, тебе принесут.

Я возвращаюсь в свой кабинет с этим толстенным томом в новенькой коричневой обложке, жесткие края которой, я знала, опять оставят на моих пальцах тонкие болезненные и долго не заживающие порезы - такое свойство у картона, идущего на обложки уголовных дел.
В кабинете нас трое. Алевтина Георгиевна - высокая, спортивная, уверенная в себе, категоричная в суждениях. И Лидия Дмитриевна - ее противоположность. Мягкая, женственная, низенькая и полноватая, вечно сомневающаяся и оттого очень справедливая. Совокупный судебных стаж обеих больше моих прожитых лет.
Каждую по-своему, я люблю их. Знаю, и они меня любят. 
Наш кабинетик с дверью, обитой снаружи железом (раньше в нем помещалась спецчасть), именуется коллегами "хомутаркой" - так в нем тесно, а поначалу, когда нам его предоставили, было неприютно. Но Лидия Дмитриевна развела на подоконнике чудесные разноцветные фиалки, Алевтина Георгиевна украсила стены импозантными календарями. Кабинетик преобразился, но меткое название его прижилось, только стало не оскорбительным, а уютным. В нашей "хомутарке" был тщательно укрываемый от грозного завхоза электрический чайник, и усталые судьи забегали попросить крепкого чаю или растворимого кофе.
К чаю запасливая Алевтина Георгиевна выдавала судьям таблетку цитрамона. Так сказать, на десерт.
- Ну что, "дорогая"? - Спросила насмешливо Алевтина. - Вижу, получила новое дело и старое ЦУ?
Я молча кивнула.
- Ну, давай, - она почувствовала мое настроение, испорченное этим самым ЦУ - ценным указанием, и замолчала.
- Заседателей подбери, подала совет Лидия Дмитриевна, - да побыстрее, а то вызовут кого попало.

Заседатели - это тоже наш большой вопрос. Подготовленные, неравнодушные, справедливые заседатели при рассмотрении дела - большая удача. Но если рядом с тобой в судейском кресле весь процесс дремлет равнодушный или, еще хуже, крутится злой человек - тут уж добра не жди. О помощи и говорить не приходится.
Я срываюсь с места, бегу вниз, на первый этаж, где наша канцелярия. И вовремя. Галка - большая (есть и Галка маленькая), мой почти постоянный секретарь, мать-одиночка с грубым голосом и необыкновенно доброй душой, уже листает списки заседателей.
Ворчливо - я-то знаю, что это напускное, - говорит мне:
- Наталья Борисовна, давайте вызывать мужиков. А то опять не суд, а женсовет получится.
Галка имеет в виду наш совместный предыдущий процесс, где действительно собрался исключительно женский коллектив: судья, адвокат и даже прокурор. И наш подсудимый, хоть и не высказал вслух недовольства, беспокойно ерзал весь процесс, готовый надерзить. Я помню напряженность той ситуации и соглашаюсь с Галкой.
Ну вот, выбор сделан.
Хулигана Сумина, который обвиняется в убийстве одного парня и ранении другого, будут судить слесарь-сборщик Тютюнник Иван Тодорович и врач Руссу Василий Михайлович. Первого я знаю, он был со мной в процессе около года назад. Коренастый, с крупными сильными руками, немногословный и серьезный даже в мелочах.
Доктор Руссу мне незнаком.
Предстоящее дело по объему небольшое, и Галка ворчит больше для порядка, что совсем ее загнала и не даю продыху.
- Ладно, ладно, "дорогая" - я хлопаю легонько по Галкиному плечу, и она смеется - тоже знает, что к чему.

С каждым новым делом приходит ко мне нетерпение. Что предстоит мне? С чем встретимся на этот раз, какой мир откроется в судебном зале, какие закипят страсти, какие трагедии?
Оставляю всю свою срочную работу и читаю обвинительное заключение по делу Сумина Юрия Васильевича, двадцати трех лет от роду, ранее не судимого.
Улегшееся было утреннее раздражение поднималось по мере чтения обвинительного заключения. Расследование вел и закончил Иванов, я его хорошо знаю по работе и не люблю его дела. Лысоватый, рыхлый, более чем зрелых лет старший следователь был из тех людей, для которых важнее всего форма. Иванов скрупулезно соблюдал формальности при оформлении доказательств и при этом любил, чтобы дела его были, что называется, без сучка, без задоринки - гладкие, прямолинейные. На эту гладкость попадались молодые, неопытные судьи, особенно из тех, кто не имели за плечами собственной следственной практики. Моя же прежняя работа научила меня бояться усредненности и полировки. Никогда - ни раньше в следственном отделе, ни теперь в суде - не встречалось мне случаев, чтобы разные люди давали абсолютно одинаковые показания. Каждый видел события своими глазами, воспринимал их и воспроизводил в соответствии со своим возрастом, интеллектом, вниманием и множеством других, только ему присущих особенностей. У следователя Иванова свидетели по делу говорили одним языком и видели все одними глазами - его, Иванова.
Итак, во дворе дома Сумина после совместной выпивки возникла ссора, перешедшая  в драку, во время которой хозяин  схватил нож и нанес своим гостям ранения, от которых один скончался на месте, второго же, истекающего кровью, сумели спасти в больнице. Были и очевидцы драки. Сосед Сумина, глядевший из-за забора, две девушки, гостьи Сумина, и, конечно, оставшийся в живых потерпевший.
Как и ожидала, никаких нюансов события в обвинительном нет. Гладко и кругло. Драка, хулиганские побуждения.
Рассмотрение дела об убийстве в драке, как правило, трудно. Кто кого и как ударил, за что, почему? Кто зачинщик, кто активный, кто разнимал, если были такие.
Последнее по подобным делам всегда для меня крайне важно. Феномен людского невмешательства в экстремальные ситуации я склонна объяснять и нашими ошибками, следственными и судебными. Не секрет, что под одну гребенку стригут зачастую и драчунов, и тех, кто ввязался в драку, чтобы унять ее. Так проще, но так несправедливо.
Ну ладно, здесь, как говорится, баш на баш. С обвиняемой стороны всего один и с потерпевшей - один. Живой один - поправила себя, закрывая дело. Жесткий картон обложки от моего неловкого жеста щелкнул по настольному стеклу, подняли головы мои коллеги.
Я вздохнула и ответила на молчаливый вопрос:
- Убийство в драке.
- Напурхаешься с дракой, - сказала опытная Алевтина, подтверждая мои предчувствия, - кто расследовал дело?
- Иванов.
- Ну-у, - протянула она, - тем более не завидую.
- Кого убили? - тихо спросила Лидия Дмитриевна.
Этот вопрос задан не любопытства ради. Жила и кровоточила в женщине незаживающая рана. Скоро три года как судьба, нагородив порогов на таежной речке, бросила на них лодку ее единственного сына, чернобрового красавца Женечки, студента-журналиста, в летние каникулы мотавшегося с археологами. Осталась Женечкина жизнь на Чунских порогах и принадлежит прошлому, как наскальные надписи, которые он не успел прочесть.
- Парни дрались, - отвечаю уклончиво и принимаюсь за кассационное дело, которое будем рассматривать завтра.

Начинаю с приговора, потом изучаю протокол судебного заседания. Привычно и быстро проверяю соблюдение сроков, нахожу расписку и убеждаюсь, что обвинительное заключение вручено в установленный срок, соблюдено право на защиту, правильно назначен режим отбывания наказания. Фабула дела проста - квартирная кража, вещи изъяты у покупателя, которому вор сбыл их по дешевке. Вот люди! - возмущаюсь про себя. Случись у самого кража разнесчастным будет считать себя человеком. Чужое же добро скупил за бесценок. По одной цене понять можно было: краденное. Ну да наказан скупщик неплохо. Денежки его вор спустил, а вещи-то хозяину вернули. Поди теперь взыщи с вора убытки.
Характеристика у воришки только из колонии, где раньше отбывал наказание и тоже за кражу. Значит, выходит по всему, что суд, лишив его свободы, поступил с ним справедливо.
Дело замечаний не вызвало, я заполнила вводную и описательную части кассационного определения. Резолютивная часть появится завтра в совещательной комнате.
Дружеские наши отношения нисколько не мешают Алевтине Георгиевне, нашему неизменному председательствующему судебного состава, требовать от нас полностью исполнять определение в совещательной комнате.

Телефонный звонок. В трубке пронзительно приглушенный голос моего дорого сыночка.
- Мамуля, ты представляешь, какая удача! Папа заболел и забрал меня из садика пораньше. Так что с работы - ты сразу домой. И не надо тебе крюк за мной делать!
Вот уж,  действительно "удача".
- Что там с нашим папой? - спрашиваю у Сашки, - и почему ты шепчешь?
- Понимаешь, он не велел звонить тебе. Говорит, к концу дня сообщим. Он уснул, а я тебе звоню из кухни, потому что это же хорошо, что тебе крюк не надо делать. Хорошо ведь, да? - допытывается сын.
- Сашуля, мне за тобой десять крюков сделать не трудно, - успокаиваю сына, - я за тобой на орбиту полечу! А с папой что случилось?
- У него пемпература.
- Проснется папа, пусть мне позвонит, - прошу и прощаюсь с сыном, зная, что он скоро позвонит мне опять.
Ну вот, пожалуйста. "Пемпература", как говорит сын. По городу гуляет гнуснейший грипп и, видимо, заглянул в мою семью. Зачем же Игорь забрал Сашу из садика? Конечно, из лучших побуждений, но ведь заразит же ребенка, а Саша так трудно болеет!
Кстати, если быть откровенной, не последнюю роль в моем переходе из следователей в судьи сыграло обещание квартиры. Больше года минуло, а я все жду. Теперь уже говорят, со дня на день сдадут новый дом в центре города. Большой, красивый, светло-серый, изящным полукругом опоясывающий центральную площадь. 
Я ежедневно хожу мимо и любуюсь им, но чувства мои чисто платонические. Судья там квартиру не получит. Но "за выездом" освободятся неплохие квартиры. Одна-то из них и предназначена мне.
Звонок сына оторвал меня от дела, отвлек. Пришлось вспомнить, что холодильник пустоват для моего хворого семейства. Назавтра нужны продуты, чтобы приготовить мужчинам полный обед. Значит надо подкупить кое что. Что? Где? Когда? - это не телепередача. Это ближайшие задачи, которые предстоит мне решить уже дополнительно, выполняя долг уже не служебный, а семейный.
Я не промолвила ни слова, но, едва положила трубку, подняла голову Алевтина:
- Я в обед бегу в молочный.
- Я в хлебный зайду из поликлиники, - буркнула Лидия Дмитриевна, которая ходила в перерыве на уколы и панически их боялась.
Ну вот, молочный и хлебный вопрос решен. Остается мясной, овощной и лекарственный.

Открываю другое дело, читаю жалобу осужденного. Просит о снижении наказания.  Проверяю материалы по отработанной схеме: сроки, право на защиту, предание суду, режим содержания... Фабула, характеристики.
Надо подумать, подумать.
Человек не судимый раньше, работал неплохо. Ох уж мне эти семейные драмы! Доводы осужденного кажутся мне достаточно вескими: он беспокоится за детей, оставшихся с бабушкой. Жена добровольно ушла лечиться от пьянства, которое и стало причиной трагедии. Нет, конечно же, я не оправдываю мужа, распустившего кулаки, но пьющая мать, жена...  И лечиться пошла добровольно, значит, поняла кое-что.
А дети, они за все отвечают, страдают за все больше всех... Да, здесь надо подумать. Чувствую, будь я за судейским столом, не подала бы голос свой за тюрьму.
Рассказать бы коллегам... Краем глаза вижу, что они уткнулись в свои дела, читают. Не буду отрывать. Решим завтра, в совещательной. Мое мнение определилось. Я буду предлагать изменить приговор в части наказания. Так будет правильно.

Третье дело и достать не успела - обед. Один час неслужебного времени, отпущенного трудовым распорядком, так сказать, на отдых и принятие пищи. С последним определимся потом, а сейчас отдых.
Алевтина не требует моих указаний.
- Возьму что есть, - коротко бросает она и уходит - прямая, подтянутая, с гордо вскинутой головой и походкой от бедра, ей уже за пятьдесят, но спортивная молодость сказывается до сих пор.
Мы выходим вместе с Лидией Дмитриевной. Я прошу ее:
- Батон белого, полбулки черного и, пожалуйста, для Сашки - рогалики или плюшки какие-нибудь. Может, пряники.
Лидия Дмитриевна морщится от моих заискивающих ноток и спрашивает: "А сушки?" - "И сушки тоже!", - обрадовано отвечаю я и устремляюсь бегом к автобусу: мне повезло и две остановки я прокачусь, как    барыня, вместо того, чтобы бежать вся в мыле. С опозданиями у нас строго. А попробуй управиться на рынке за 20-30 минут! 
Удача с автобусом продолжается и на рынке: свинина, свежая деревенская курица, покрытая нежным желтоватым жирком, два кило картошки - заодно уж, кило соленых огурчиков болящему - мигом перекочевывают эти богатства в мою бездонную сумку. Поколебавшись, беру еще "греческих" орехов (Сашкино название) и зеленых огурчиков. Огурчики пахнут просто потрясающе, самые ранние, привозные, но и "кусаются" они тоже здорово. Ладно, скоро зарплата, разбогатеем опять.
С Алевтиной мы возвратились одновременно и нас уже ожидал заваренный чай, нарезанный хлеб. Она купила сметану и мы отобедали вкусно и быстро, глядя не на еду, а в уголовные дела.
Еще раз позвонил мне Сашка и смущенный Игорь, который сообщил, что лекарственные вопросы провернул самостоятельно.
Едва успела изучить третье дело - закончился наш рабочий день.
Лидия Дмитриевна не спешила в свою пустую квартиру, осталась еще поработать. Меня же ждал хворый муж и нетерпеливый сын. Глянув, как я укладываю две сумки, поднялась Алевтина Георгиевна.
- Давай-ка, мать, подброшу. Хребет переломишь такими сумищами,  - сказала она покровительственно-ворчливо.
У Алевтины был старенький "Москвич". Как лихо Алевтина водила его, сидя за рулем независимо и гордо, словно это был по меньшей мере серебристый лимузин. Но это был транспорт, и совершенно неожиданно я без напряга оказалась возле дома.
- Не знаю, как вас и благодарить, - начала я, пытаясь закрыть дверь драндулета.
- Ладно, - прервала меня Алевтина, протянула длинную руку, захлопнула дверцу и укатила.
Дома все завертелось по новой.
Сашка все время болтал и ходил за мной, как привязанный, для верности трогая меня рукой.
Игорь сидел виноватый и красный, чихал в большое вафельное полотенце, натужно кашлял. Саша лез и к нему и я махнула рукой:  все равно в одной комнате его не убережешь. Как пить дать, заболеет.
Назавтра оба моих мужика оставались дома и пришлось приготовить им кормежку с полной выкладкой. Я крутилась на тесном пятачке кухни, помешивая борщ и домывая посуду. Из комнаты попискивал Сашка, ожидая от меня обязательную вечернюю сказку. Папка с протоколом судебного заседания лежала на подоконнике. 
А я устала. Сильно, капитально устала сегодня. Так некстати заболел Игорь. Впрочем, когда это болезнь была кстати?
- Сашуля, - начала я заискивающе, - сынок, ты меня сегодня амнистируй, а?
Сашка молча сопел, не сдавался.
- Папа тебе сказку расскажет, а я завтра - две. Понимаешь, работу принесла и газеты еще не смотрела. Ведь сам понимаешь, смешно и подумать, что судья газет не читает. Надо же мне все события знать, а то будет у тебя мама отсталая и несознательная.
- Ты и так несознательная, - сурово ответил мне сын, - я тебя весь день ждал. А папа чихает, гнусавый и не надо мне его голос.   
Я опустилась на колени перед постелью сына, опустила голову на его слабенькую грудь, а он запустил ручонки в мои волосы и шепнул, щекоча губами ухо:
- Мамулечка, на дворе висит мочало...
Сашка меня понял! Мой сын уже сочувствует мне, жалеет и помогает, как может!
Я подхватила:
-   Это сказочки начало.
- Зацветает огурец..., - шептал ласково сын.
- Вот и сказочке конец! - закончила я, поцеловала Сашку и ушла продолжать свой день, хотя за окном плотная весенняя ночь давно развесила темные свои покровы, украшенные редкими пятнышками желтых фонарей.
Газеты. Мельком. Самое важное.
Протокол. Страница. Страница. Мои замечания. Страница. Еще. Еще. Еще.
Дважды заходил Игорь, пил теплый чай, глядел блестящими от жара глазами и не выдержал наконец:
- Ложись, Наташа. Завтра будет полегче. Мне уже лучше и к вечеру у тебя тут будет полный ажур, позанимаешься. Ложись, а то отберу бумаги, грозит он.
Я, слушаюсь мужа, шучу:
- Подчиняюсь насилию.
Плетусь в комнату и бухаюсь на диван в ноги Игорю. Чтобы спокойно выспаться, мы ложимся "валетом": наше раскладное спальное место отечественного производства не очень-то предназначено для нормального отдыха двух усталых людей.  Да еще один из них болен отвратительным гриппом.
Это был день первый.

2

И был день второй.
И вот уже мы, состав суда, готовимся к выходу из совещательной комнаты.
Едва откроется дверь, Галка скажет торжественно и строго: "Прошу встать, суд идет!"
Люди встанут, мы пройдем за судейский стол. На высокой спинке моего стула - герб государства, именем которого суд вынесет свой приговор. 
Сейчас я увижу его, Сумина. Убийцу.  Еще изучая дело, пыталась представить себе подсудимого. Вставал перед глазами образ свирепого, длиннорукого, здоровенного громилы. Сутулого, мрачного, со взглядом исподлобья. Плечи широкие, кулаки огромные.
Образ складывался из действий, известных по делу. Совсем не просто одному человеку расправиться с двумя молодыми и здоровыми парнями.  Да еще как расправиться! Отсюда и ощущение силы и огромности подсудимого.
Заседатели мои, я вижу, волнуются.
Дело серьезное. Убийство.
Улавливаю наступившую в зале тишину. Понимаю, Галка приготовила зал. Можно.
- С Богом! - говорю без улыбки и открываю дверь в зал.

- Встать, суд идет! - слышу Галкин голос, унимая сердцебиение. Оно должно пройти, пока я занимаю свое место и медленно оглядываю зал.
- Прошу садиться, - голос мой спокоен и ровен, волнения никто не заметил и сердце успокоилось.
Эмоции долой! Начинается работа. Совершается акт правосудия. Непостижимо трудный, неописуемо ответственный.
Открываю судебное заседание и объявляю, что подлежит разбирательству уголовное дело по обвинению Сумина Юрия Васильевича.
Галка докладывает о явке в суд. Все на месте.
Прокурор  Кудимов Федор Иванович, средних лет, высокий, чуть полноватый, с красивым холеным лицом. Сидит вальяжно, расслаблено. Он человек с опытом, видно дело не считает трудным, и его ухоженная голова лишь слегка, не выражая особого любопытства, поворачивается в строну тех, кого вызывала Галка.
Адвокат Волкова уже разложила перед собой чистые листы бумаги, блокнот, целую стопку кодексов. Мне видно: в стопке даже Трудовой кодекс. Что ж, Волкова может хорошо сражаться за своего подзащитного, знаю по прошлым процессам. А может и продремать весь процесс, вскидываясь изредка  с ничего не значащими вопросами. Будь Волкова покрасивее - нос бы потоньше, почетче губы, фигура бы с минусом веса килограммов на двадцать - быть бы ей трагической актрисой. Артистическое дарование у нее не отнимешь, прекрасно умеет изображать гнев, боль, страдание. Я не раз поражалась, видя, как после бурного проявления таких чувств в заседании, она спокойно жует в перерыве бутерброд. Лицо безмятежно, спокойно, челюсти двигаются ритмично, размеренно - ни следа волнения.
Потерпевший Реутов явился, сидит в первом ряду слева, мать погибшего Шишкова в том же ряду, в центре, и, к моему удивлению, оказывается не скорбной старушкой, как я представляла, а молодой - иначе не скажешь, рослой женщиной, одетой продуманно и со вкусом. Темный костюм, блузка в тон, чуть светлее, и траур представлен черным шелковым платком, изящно повязанным вокруг стройной шеи.
Кто есть кто из свидетелей - уяснить не успеваю, прошу их удалиться из зала суда. Выходят гуськом, оглядываясь на загородку, где подсудимый. Будут ждать вызова в коридоре, на разномастных стульях. Комнаты для свидетелей у нас нет и возникают нередко комические ситуации, когда приходит пора их вызывать. 
Ушли свидетели.

Начинается первое знакомство с Суминым. Пока мои осторожные взгляды не сумели выявить его. Виднелась из-за высокого барьерчика, окружавшего скамью подсудимых, только макушка с темным ежиком волос. Что он так согнулся, этот громила, этот убийца?!
- Подсудимый Сумин! - обращаюсь к нему для выяснения личности.
Сумин встает и я, не глядя, чувствую, как заворочались мои заседатели: доктор и слесарь-сборщик, крепкие, здоровенные мужики.
Н-да. Вот тебе и представление о личности по действиям этой самой личности.
"Громила" Сумин рост имеет, мягко выражаясь, ниже среднего. Тощ, узкоплеч, с глазами в половину худого лица.
Н-да.
Процесс продолжается,  все идет путем. Отводов нет, ходатайств нет. Переходим к судебному следствию.
Приступаем к допросу Сумина. Сумин встает. Вялый, апатичный. Руки держит за спиной - уже привык.
- Я живу один в доме умершей матери, - начинает он тихо.
Галка выразительно приподнимает голову, смотрит на меня.
- Погромче, пожалуйста, -прошу я, понимая трудности моего секретаря.
- Один живу, - повышает голос Сумин, - и вот 10 марта пришли ко мне эти... потерпевшие. Принесли водку,  стали распивать. Я тоже немного выпил, - он запнулся, искоса глянул на меня, - глоток-другой, не больше. Девушки были в гостях, они за стол не пошли и мне неудобно было. Ушел я к ним в комнату, а ребята остались на кухне одни. Пили. Потом стали девчат звать... Ну мы и поссорились. Я просил их уйти по-хорошему, они не уходили, смеялись... Я Зою, Лягушенко,  увел к соседу, к Перевалову Ивану, там мы ждали, что эти ... потерпевшие уйдут. А Марина в доме осталась, я волновался и вернулся. Когда пришел Марина одна была, плакала, а этих... не было, ушли. Пошел я за Зоей. Только с крыльца пару метров - они уже тут. Пьяные сильно. Этот вот, - Сумин кивнул в сторону скамьи, где сидел Реутов, - этот бегом на крыльцо, а этот... Шишков, у калитки. Зоя рядом почему-то, он ее держит, ржет. Увидел меня, ну, говорит, держись, защитник. Крикнул я: "Пусти девчонку!", - и к дому повернул, а Пашка этот, - снова кивок в сторону Реутова, который неотрывно смотрит на подсудимого, уперев локти в колени, - Пашка там уже. Оглянулся, Шишков за спиной, Зойка ревет...
В зале тихо. Все ждут кульминации. Молчание затянулось, пришлось вмешаться мне:
- Продолжайте, Сумин, мы слушаем.
Сумин судорожно сглатывает.
- Тогда я схватил нож и из хулиганских побуждений ударил вначале потерпевшего Шишкова, потом у калитки догнал Реутова Павла, тоже ударил и убежал, - скороговоркой выпаливает Сумин.
Я вижу, как прокурор картинно бросил на стол карандаш, который вертел в руках во время рассказа Сумина. Этот жест означал: все ясно!
Адвокат Волкова укоризненно покачала головой, глядя на своего подзащитного. Ей финал явно не нравился.
Реутов даже не шелохнулся, продолжал смотреть на Сумина, а мать убитого Шишкова промокнула сухие глаза черным кружевным платочком.
По залу, где сидели человек 15-20 неизвестных, прошло легкое движение, как рябь от ветерка по воде.
Сумин же замолчал.
Меня поразила краткость и заученность показаний. Никаких подробностей, никаких деталей. Сумин словно прочел вслух последний свой протокол допроса. Все признал, даже хулиганский мотив убийства. Ай да Иванов. Не зря старался. А у меня масса неясностей. Масса.
- У вас все, подсудимый? - спросила я.
- Я сказал все. Остальное неважно. Убил, значит, нужно отвечать.
В голосе Сумина явный надрыв, истеричность. Это плохо. Мешает.
Ну ладно, пусть успокоится, будем выяснять все постепенно.
Сидящий от меня слева слесарь Тютюнник громким шепотом спросил:
- Можно вопрос?
- Пожалуйста, задавайте.
Иван Тодорович всем корпусом поворачивается к подсудимому:
- Я не понял: зачем ты их ножом-то?
- А чем мне их? - последовал злой ответ. - Что попало под руку тем и...
Вижу, как адвокат Волкова быстро записывает этот ответ.
- Шишков же тебя не ударил? - продолжает заседатель.
- Он?! - воскликнул Сумин и резко отвернулся. По возгласу чувствую, что Тютюнник наступил на больное место. Но не надо спешить. И нужно опасаться, чтобы вопрос не оказался подсказкой. В самом вопросе и содержится нежелательный ответ.
Тютюнник, видимо, понял, что начал с конца.

Суд больше вопросов не имеет.
Вернее, имеет, но не задает пока.  Вопросы остались у меня в записях:
"1. Знаком с потерпевшими?
2. Причина ссоры?
3. Нож? Откуда?
4. Почему все же ударил ножом?"
В деле об этом нет ни слова.

Включаю свою методу.
- Прошу вас, прокурор, задавайте свои вопросы подсудимому.
Кудимов недовольно морщится, потирает переносицу указательным пальцем. К допросу он явно не готов. 
- Э-э-э, ... скажите, подсудимый, - тянет он, на ходу придумывая первый вопрос, - скажите, и оживляется: - Вы ранее знали потерпевших? Приглашали к себе?
Молодец, Федор Иванович. Выясняй то, что упустил следователь.
- Не знал я потерпевших,  - слышу ответ Сумина, -  и к себе не звал.
Брови прокурора взлетают. Одно дело прочитать в протоколе, что Сумин распивал спиртное с малознакомыми людьми и после выпивки, во время ссоры, из хулиганских побуждений... Совсем другое дело - услышать в суде, что, оказывается, незнакомые парни без приглашения пришли в дом к Сумину, где выпивали принесенную с собой водку.
Неувязка.  Зачем пришли незнакомцы? К Сумину пришли? Или к кому-то другому?
Прокурор словно прочел мои мысли.
- Как же незнакомые попали к вам в дом? Просто вот так взяли и зашли?
- Ну почему так просто? У меня же не проходной двор, - с достоинством отвечает Сумин, - они Аркана искали.
- Какого Аркана? - забеспокоился прокурор.
Следователь Иванов никакого Аркана в произошедшем не узрел.
Я вижу, как потерпевший Реутов меняет позу. Локти поднял теперь на спинку скамьи, свесил крупные белые кисти, и указательные пальцы - чуть вверх. И чуть-чуть он пошевеливает ими. Вправо-влево, вправо-влево... Совсем почти незаметно.
Но я уловила. Сумин, по-моему, тоже.
- Так, знакомый один, Аркадий... - неохотно отвечает он.
Федор Иванович потерпевшего Реутова не видит. Может, поэтому он потерял интерес к новому лицу - неизвестному Аркадию, который получается был общим знакомым и убийцы, и убитого, и Реутова Павла, который сидит жив-здоров совсем от меня близко.
 Появляется новая пометка в моих записях, а прокурор продолжает допрос.
- Почему возникла ссора между вами и потерпевшими?
Я жду ответа подсудимого и краешком глаза наблюдаю за Реутовым. Может, мне показалось?
Нет! Пальцы опять слегка шевелятся. Вправо-влево, вправо-влево...
Любопытно. Он что, дирижирует?
- Так, по пьянке ссора, - отвечает Сумин и прокурор на подробностях не настаивает.
А напрасно. Причина ссоры следствием не установлена, а в ней может крыться разгадка и последующего поведения участников драмы.
Похоже, странное поведение Реутова заметила я одна. Во всяком случае, никто на него не глядит.
- Еще вопросы? - обращаюсь к прокурору, видя, что он примолк и выжидает, не оставлю ли я его в покое, передав слово для допроса защите.
- Да-да, - как бы спохватывается он, - скажите, Сумин, ну разве вам не жалко было лишать жизни молодого, здорового парня, полного сил, планов и надежд? Откуда такая кровожадность? А потом вы наносите ранение убегающему Реутову...
- Но он не убегал!  - перебил прокурора Сумин.
Локти Реутова оставались на месте. Кисти рук спокойно свисали. Что, разрешил говорить?
- Как не убегал? - удивился Кудимов. - По вашим словам, Реутов вначале стоял у крыльца, а ранение вы ему нанесли у калитки. Да вот же ваши слова, - прокурор отложил несколько листков, нашел нужный и прочел вслух: "Потом у калитки догнал Реутова Павла, тоже ударил и убежал". Да и рана-то сзади, извините, в ягодицу. Так?
- Так, - кивнул подсудимый и повторил упрямо, - но он не убегал. Там ломик был, на ночь я им калитку подпирал. Он к ломику двинул. Я за ним бежал к калитке. Нагнулся он к ломику, я его и...
- Это уже после того, как раненный Шишков упал? 
- После, - согласно кивает подсудимый.
- Так-так, - прокурор, вижу, доволен ответом, - ясненько.
Пока длится этот диалог, нахожу заключение судебно-медицинского эксперта, подвигаю дело поближе к доктору Руссу.
Скосив глаза, доктор внимательно читает, затем кивает мне едва заметно.
Заключение подтверждает слова подсудимого. Ранение Реутову нанесено в момент, когда потерпевший находился в полусогнутом положении, спиной к нападавшему.
В обвинении о ломике тоже ни слова. Не придал Иванов значения?
Впрочем, что было делать этому потерпевшему, как не бежать за ломиком, если на глазах его падает раненный хулиганом друг?
Обеденное время началось и давно закончилось. Объявляю перерыв.

3

Алевтина Георгиевна встречает меня словами:
- Ты, мать, куда так гонишь? Глянь, без перерыва отмахала сколько! Тут такие события назревают, а мы дождаться тебя не можем.
- Сашка?! - испуганно вскрикиваю я. Сын только-только пошел в сад после недавней болезни. Откатали с отцом две недели в тяжелейшем гриппе, измучили меня окончательно, поэтому все события меня пугают прежде всего возможностью новой Сашкиной хвори. Сама я отчихалась на ходу - прилечь не давали работа да забота.
- Квартиру, Наташа, дают тебе! Поздравляем, дождалась.
Квартира! Я так и села. Долгожданная, вожделенная, прекрасная квартира!
Кончатся захватнические войны с Игорем за кухонный стол, где мы работали поздними вечерами. И Татьяна Ивановна, Сашина бабушка, будет спокойно заниматься с внуком в отдельной комнате. Татьяна Ивановна - моя особая боль. Она все понимает умом, но сердце ее постоянно болит, когда она видит меня на месте своей трагически погибшей дочери. Сашина мать погибла, когда малышу и года не исполнилось. Нелепая, страшная смерть под колесами "ЗИЛа". Почти пять лет Татьяна Ивановна с Игорем растили Сашку, а потом появилась я.
Работала следователем, зашла по службе в лабораторию к Игорю, увидела рисующего Сашуню и пошутила, что оба они мне нужны - эксперт и его сын... Мой старый друг Антон Волна говорит теперь, что я самая сумасшедшая из всех матерей. Наверное, он говорит правду. Любовь к сыну помогает мне жалеть Татьяну Ивановну, которая не может быть с нами и не может быть без нас.
Квартира!
Забыв про голод, бегу к своей начальнице.
- Поздравляю, дорогая, - торжественно говорит мне Валерия Николаевна и ради такого случая выходит из-за стола и, приподнявшись на цыпочки, целует в щеку: - Наконец-то пробили тебе квартиру. Скольких трудов мне это стоило.
- Спасибо! - искренне говорю я.
Валерия Николаевна правда пробивала мне квартиру. Знаю, от нее многое зависело. Она подписывала разные бумаги, ходатайства, характеристики. Выбивала, одно слово.
Как судья я имею множество прав там, за судейским столом. Отрываясь от судейского стола я превращаюсь в мелкого бесправного чиновника, зависящего от милости всех: начальства, которое может дать  мне квартиру, а может и не дать; ЖЭКа, который чинит мне кран на кухне в жестко установленные рабочие часы слесаря, совпадающие с моим служебным временем; детского сада, куда мне с большим крюком приходится водить сына, хотя рядом, за углом, прекрасный сад машиностроительного завода, где мест для Сашули нет; профсоюза, который не имеет путевки для моей семьи  и  мы ездим к морю дикарями...
То есть, конечно, я могу все получить. От земли я не отрываюсь и четко осознаю: да, могу, если забуду главное: судьи независимы и подчиняются только закону.
- Как дело идет? - продолжает Валерия Николаевна. - Тебе завтра с утра надо за ордером, так что разрешаю процесс отложить до обеда. Ну а посмотреть квартиру можешь уже сегодня вечером. Вот тебе телефон. Петр Яковлевич Семенцов, - и понижает голос: - Заведующий отделом, учти.
Первое: звонок Игорю.
Второе: звонок Семенцову.
Третье: на утро у меня вызваны свидетели. Я уйду за ордером, люди будут ждать.
- Валерия Николаевна, можно за ордером после обеда? Свидетели придут, неловко. Люди с работы...
- И ты с работы. Я тебе навстречу иду, разрешаю процесс отложить на полдня, а ты еще привередничаешь, дорогая.
Ну что ж, придется извиняться. За разговорами половина перерыва проскочила, я еще раз благодарю Валерию Николаевну и несусь в свой кабинет.
На столе у меня уже стоит стакан успевшего остыть чаю и бутерброд с сыром лежит на старом пожелтевшем бланке приговора.
Благодарно киваю коллегам, откусываю бутерброд и трясущейся от нетерпения рукой кручу диск телефона.
- Игорь!
Бесцеремонно прерываю бурные восторги мужа, запиваю кусок хлеба чаем и снова за телефон. У меня осталось всего семь минут, но я говорю спокойно, с достоинством.
- Петр Яковлевич, добрый день. Тайгина беспокоит, Наталья Борисовна.
Семенцов обладает хорошо поставленным начальственным басом и, даже не спрашивая, удобно ли мне, уведомляет, что я могу осмотреть квартиру от 20 до 21 часа. Серьезный товарищ.
Допиваю чай, бегу к двери, но меня возвращает звонок.
Приятель, Антон Волна, с которым я дружу много лет, уже извещен, поздравляет и говорит:
- Квартиру смотрим вместе.
- Ладно, ладно, Антоша, - смеюсь я, - бегу в судебное. Ждем вас с Люсей в половине восьмого.

- Прошу встать, суд идет!
 Я выхожу из совещательной комнаты, за мной Тютюнник и Руссу.
- Прошу садиться, продолжается допрос подсудимого Сумина, - говорю я,  с трудом гася в голосе радостные нотки, не приличествующие ситуации.
 - Вопросов к подсудимому пока не имею, - привстал со стула прокурор.
Ну что же вы, Федор Иванович?
Леность обуяла или действительно все ясно?
В своих записях я ни одной галочки не поставила, мои вопросы ответа не нашли.
- Пожалуйста, защита, - обращаюсь к Волковой.
Волкова участвует в деле по назначению. За свой труд будет получать из колонии грошовые переводы. Но кроме денег есть еще профессионализм, адвокатская гордость, деловой азарт. Она еще не приступила к допросу, а я чувствую в ней этот азарт, готовность к драке.
- Сумин, давайте все же вернемся к началу, - говорит адвокат, - мне непонятно, кто такой Аркадий и почему потерпевшие искали его именно у вас?
Я кошусь на Реутова и снова вижу приподнятые пальцы.
- Ну-у...это один мой знакомый, - нехотя тянет Сумин.
- Где вы с ним познакомились, когда? И вы не ответили, почему его искали в вашем доме.
- Не помню, где познакомился. Какое это имеет значение?! - опять раздражается подсудимый, - может, думали, что он у меня...
- Он часто бывал у вас? - Волкова подходит с другой стороны к неизвестному Аркадию.
- Ну бывал...
- Где работал? - не отстает Волкова.
- Не знаю.
- А жил где?
- У меня... - слышится ответ, и адвокат задает новый вопрос:
- Шишков и  Реутов ждали его?
- Да.
- Зачем?
- Спросите у них, - зло отвечает Сумин и опускает голову.
С передней скамейки слышится горький вздох. Шишкова уж не спросишь. И мать вздыхает, вынимания платок.
- Почему вы поссорились с Шишковым и Реутовым? - продолжает адвокат допрос подсудимого.
- Они к девчонкам хотели подкатиться, а я не давал...Зойку кадрили.
- Как это?
Я внимательно слушаю, но продолжаю незаметно наблюдать за Реутовым. И окончательно убеждаюсь, что он влияет на ответы Сумина.
Был явно недоволен, что Сумин сказал о месте жительства Аркадия. Теперь также не желает, чтобы подсудимый распространялся о причине ссоры.  Пальцы шевелятся, шевелятся. Главное, Сумин реагирует, считается со знаками потерпевшего, удивительное дело.
Сумин отвечает односложно:
- Да так.
Перевернув авторучку, Волкова постукивает ею по столу:
- Сумин, не забывайте: я ваш защитник. То, что я спрашиваю, - важно. Или вы не хотите выяснить истину? В чем проблема?
- Проблема у каждого своя, - тихо-тихо говорит Сумин, - у кого жемчуг мелкий, у кого слезы крупные - у всех разное.
В зале кто-то хихикает.
Под моим строгим взглядом улыбки гаснут, лицемерно серьезнеют лица.
Интересно, а у Сумина что, нет в зале болельщиков? Похоже на то. Правда, может, вон та бабуля в вязанном платочке, которая с самого утра в зале сидит у окна. Да, наверное, родственница какая-нибудь. Неужели и девушка его не пришла? И тут же вспоминаю: Марина Морозова, девушка Сумина, сидит в коридоре и ждет допроса, она же свидетель по делу. Надо ее обязательно сегодня допросить. Чтобы этот.... дирижер.... не повлиял.  Глянула на часы. Господи-боже, время-то бежит как сумасшедшее. Пока капризничает подсудимый, истекает рабочий день, первый в процессе. который Валерия Николаевна назвала несложным. Конечно, в протоколе судебного заседания Галка не запишет, как подсудимый молчит, смотрит исподлобья, уклоняется от ответа на, казалось бы, совсем простые вопросы и как строго пошевеливает пальчиками потерпевший; как насупилась, сердясь, адвокат Волкова...
Ничего этого в протоколе не будет, но судья должен все видеть и учесть, все положить на чашу весов правосудия.
Решаю: домой не успеть.  Позвоню, чтобы ребята подъехали к суду и отсюда - к Семенцову, а до тех пор буду работать. Только сделать небольшой перерыв, позвонить домой, договориться с начальником конвоя, уговорить прокурора, адвоката, а потом извиниться перед всеми...
Судьи независимы. Подчиняются только закону. Обстоятельствам не подчиняются.
- Адвокат, есть еще вопросы? - поторапливаю Волкову, которая, вижу, раздражена поведением своего подзащитного.
- Сумин, где вы взяли нож для нанесения ударов? - сердито спрашивает Волкова, не поднимая глаз.
Сумин почувствовал перемену в настроении защитника, ответил виновато и подробно:
- Нож этот всегда у крыльца лежал. Старый он, ржавый. Им с подметок счищали грязь. Вот этот-то нож я и схватил. Но что мне делать-то было?! - воскликнул вдруг он. Впервые из-за спины показались его руки, охватили голову, и весь он закачался за барьером, глухо застонал, заскрипел зубами.
Сумин вдруг справился с собой и круто изменился. Словно и не было отчаянного вскрика, ровным и злобным голосом он отчеканил:
- Отказываюсь давать показания. Больше ничего не скажу, решайте, как хотите.
Волкова обескуражено развела руками, а прокурор, улыбнувшись, откинулся на стуле: вот он, характер убийцы. И суд ему нипочем!
Доктор Руссу, заседатель, склонившись ко мне, прошептал:
- Не трогайте его сейчас, Наталья Борисовна. Он на грани нервного срыва.
Я кивнула. Это я и сама видела. Истерический надрыв - первый  спутник неверия в справедливость.
Делаю перерыв на 15 минут, утрясаю оргвопросы.

Начинается допрос потерпевшего Реутова.
Он встает лениво, словно по частям, неторопливо выпрямляется, закладывает руки в карманы и тут же вынимает их.
Прошу подойти к трибуне, подходит тоже медленно, не торопясь. В глазах отчего-то вызов. Почему? Рассказ начинает нехотя, рубит короткие фразы.
- Утром Алик пришел. Ко мне. Позвал к другу. Того не оказалось. Выпили у этого вот, - кивок в сторону скамьи подсудимых, - пошумели малость не из-за чего. Он сам в пузырь полез, первый. Потом и вообще смылся. Чего ждать? Ушли. Алик кейс забыл, вернулись. Там девка. Алик кадриться стал, та дура в крик. Выскочил Юрка, глаза аж белые. А чего мы сделали? Он за нож. Алика саданул, потом меня. Вот и весь сказ.
Реутов умолк. Высокий, длиннорукий, в широких плечах чувствовалась уверенность и сила. Светлые прямые волосы спадают на воротник модной курточки. Отслужил в армии, работает в телеателье мастером. Что свело их с Шишковым? Что заставило искать таинственного пока Аркадия-Аркана?
Привстал со стула прокурор:
- Вопросов к потерпевшему Реутову не имею.
Адвокат Волкова, не в пример Кудимову, долго билась, пытаясь вытянуть подробности и, наконец, сдалась: Реутов ссылался на погибшего Шишкова, отводя себе роль случайно попавшего в переделку человека. И только на вопрос, почему он все же бросился к ломику, хитро блеснул глазами на прокурора, хотя спрашивала адвокат:
- Так это после того, как Алик упал.
Вот Федор Иванович, как вы вопрос свой подсудимому обозначили: потерпевший нашел в нем ответ и готовое объяснение.

Пришел черед матери Шишкова. Она вышла к трибуне со скорбным достоинством и подробно, не дожидаясь вопросов, принялась рассказывать о погибшем сыне. Мы узнали, что Алик рос послушным и здоровым, увлекался спортом, учился легко и хорошо, любил музыку, имел много друзей.
Все это было известно из дела, ничего нового Шишкова не добавила. Прокурор вопросов не имел и к  Шишковой, а Волкова не упустила момент:
- Скажите, а почему ваш сын не работал после освобождения из мест лишения свободы?
Шишкова не удостоила адвоката взглядом.
- Здесь судят не моего сына, а его убийцу! - она обращалась к суду и в голосе звучали слезы и гнев. - Убийцу, которого растерзать мало! Брат у него уголовник и этот тоже садист!
Галина Петровна невозмутимо настаивала:
- И все же?
Шишкова обратилась ко мне:
- Разве это важно? Кому какое дело, работал ли мой сын? Мы с мужем обеспеченные люди! Можем прокормить сына, пока он не нашел себя.
Ну вот, потерпевшая ответила на вопрос адвоката и я видела, как мимолетно улыбнулась Волкова, записывая ответ.
- И еще вопрос, - сказала адвокат, - этого Аркадия, которого искал ваш сын, вы знали?
Женщина дернула плечом:
- Нет.
Этот допрос закончился быстро, хотя я понимала, что об убитом мы знаем не все. Но мы лишь начали процесс. Многое еще впереди.

Вызываем Морозову Марину. Подружка располагает. В меру подкрашена, миниатюрная, какая-то вся опрятная и оттого привлекательная еще более.
Долгим неподвижным взглядом не глянула - вцепилась в Сумина, и он тоже поднял голову, смотрит...
А если это любовь? Достанется ей горького до слез. Уже досталось.
Уже первые фразы показывают, что следователь Иванов с Мариной не справился. Ее показания на следствии - две странички и только о событиях того дня. Даже не дня, а какого-то часа.
- С Юрой мы вместе учились все 10 лет. Дружили тоже долго, с седьмого класса, он хорошо учился, Юра. Мне помогал по алгебре, физике, химии, геометрии, - старательно перечисляет Марина, и я вижу, как морщится прокурор.
-... до десятого класса все отлично было. А потом на него и посыпалось! В одну зиму, такую ответственную для Юры - все же десятый класс, у него брата арестовали и мать не выдержала, ушла из жизни... Юра все же выстоял. Выдержал и учебу не бросил, получил аттестат, на работу устроился. Все один, дом хорошо содержал, вел себя нормально, хоть у кого спросите. Тетка, правда, ему помогала, - Марина обернулась, поискала глазами, кивнула на женщину у окна, - только больная она и он, по-моему, ей еще больше помогал.
Женщина у окна закивала мелко-мелко, словно затряслась голова, уголки губ опустились, болезненно искривив лицо.
Маринин голос звучит спокойно, слова падают в странно притихший зал.
- Наши одноклассники разбрелись кто куда  и связь потеряли. С Юрой осталась только я. Еще Валера Воронько, он сейчас на работе, завтра придет, - Марина повышает голос, повторяя явно для Сумина, - завтра придет Валера. После армии, когда Юра вернулся, началось непонятное. Для меня непонятное, - уточнила она, - у Юры стали появляться неизвестные люди. Мужчины, иногда даже женщины. Мне они не нравились. Я ссорилась с Юрой, разговаривала очень серьезно, он этого не станет отрицать. Долго он не говорил мне кто эти люди, которых  я заставала у него. А ведь не всех заставала, наверное, правда, Юра? - она повернулась к Сумину, ожидая ответа и мне пришлось огорчить ее:
- Вопросы подсудимому прошу не задавать. Рассказывайте.
- Люди появлялись и исчезали, иногда жили неделю, месяц... Прямо перевалочная база какая-то. Юра признался наконец, что это от брата. Оттуда, из колонии. Юра уверил, что ничего плохого он не делал. Ну, действительно, кто-то должен был и этим людям помочь. Придут - ни вещей, ни дома, ни работы. Вот общество охраны животных создано. Бродячих собак, кошек прибирают, а эти... люди! Плохие пусть, но люди все же. В какой одежде они приходили, видели бы вы! Однажды девчонка к Юре пришла - меньше меня, не поверите. Я ей вещи свои кое-какие принесла, подкрасила, в парикмахерскую сводила. Как плакала она, когда себя такую... новую увидела! От Юры я ее  к себе забрала, недели две она у нас жила и даже мама не ругалась, жалела Веру. Потом мама с подругой отправили ее в Тольятти, на заводе она работает сейчас, замуж скоро выходит.
Рассказ про девушку Веру произвел впечатление не только на меня. Марина раскрывала не только новую сторону жизни убийцы Сумина. Она ясно обозначила серьезную проблему.
Я сказала:
- Так как же Юра?
Прокурор посмотрел на меня укоризненно: обвиняемого в убийстве я назвала по имени.  Было от чего мне опустить глаза. Я нарушила официоз, принятую в суде форму обращения.
Да ладно! В чем меня упрекать прокурору? Нечего, уважаемый Федор Иванович, жечь меня взглядом. В конце концов Сумин только обвиняется, не признан еще убийцей Сумин...Юра.
От внимания Марины не ускользнул наш молчаливый диалог и скепсис прокурора, она поспешила поправиться:
- Ну,  я не хочу сказать, что все гладко было. По-разному было. Вот Аркадий... с него началось.
Адвокат Волкова, до того сидевшая, задумчиво подперев щеку ладонью, насторожилась, выпрямилась, взяла ручку на изготовку.
-...Аркадий не из нуждающихся. Уверенный в себе. Я бы сказала, нагловатый тип. Обосновался у Юры прочно. Месяца два прожил. Уезжал, правда, часто, но потом возвращался. Люди к нему стали приходить...совсем другие...вот как эти, - свидетельница повернулась к Реутову, смерила его взглядом, и он переменил позу, передернул плечами, спустил руки со спинки скамьи, зажал их коленями.
- В тот день все хорошо было. Выходной. Мы накануне договорились погулять пойти, в кино или еще куда-нибудь. С Зоей Лягушенко, моей подругой, зашли за Юрой. Он стал нас чаем угощать. Посидели мы, только убрали со стола, приходят эти... спросили: "Аркан где?" Юра ответил - откуда он знал,  где его квартирант? Они без разрешения расселись на кухне, водку достали.
Мы с Зоей в комнату ушли, Юра в растерянности. Подождите, говорит, девочки. Как уйти из дома? Не оставлять же этих одних, последнее вынесут.
Стали мы ждать. Зоя и я в комнате, а Юра то с нами, то туда убежит, на кухню.
Потом шум, скандал и Юра вбегает - красный, злой. За ним вот этот - Реутов Павел, как я на следствии узнала. И грубо, как я здесь даже повторить этого не могу,  зовет: "Идите, нальем". Мы, конечно, возмутились. А Юра так на него и пошел, выталкивает из комнаты, но Павел сильнее, смеется, отпихивает Юру, как мячик...
Потом оба в кухню ушли, опять шум был там, и Юра снова вбежал к нам. Говорит: "Ты, Марина, меня подожди, а ты, Зоя, пойдем отсюда, они на тебя зарятся!" Пошли они через прихожую и Юра еще мне крикнул: "Я быстро!"
Когда я одна осталась, то испугалась. И они заходят. Оба. Пьяные, красные...
Отвернулась я, отошла к окну и только сказала им: оставьте меня или перед другом ответите. Я Юру имела ввиду, но они другое подумали. Вот этот, Павел, сказал: "Ладно, пошли, а то правда Аркан запсихует." 
 И они ушли. А мне так больно стало. Не за себя, за Юру больно. Обложили какие-то подонки, а он беспомощен перед ними, совсем беспомощен.  Ну...заплакала от обиды, и Юра заходит, кинулся ко мне: "Что?! Что?!" - кричит. Мне бы успокоить его, а я ругать принялась... - и Марина заплакала.
Я отвела глаза. И тут же увидела, что прокурор уже снял с руки часы, положил перед собой и выразительно поглядывает на них. Ну да, конечно, стрелка перебежала цифру 7 и двигалась дальше, совершенно безучастная к происходящему. Но как можно было прервать рассказ Марины?
Да никак нельзя. Первые живые слова о трагедии мы слышали от Марины.
- Собственно, я почти все рассказала. Юра пошел за Зоей, она у соседей была. И буквально через пару минут - какой-то шум, крик, треск... Когда я вышла, все уже произошло. Лежал тот парень, который умер, Шишков... кровь красная-красная.  У калитки этот... Павел, кажется на коленях стоял. Крови не видела я у него... Калитка открыта настежь, Юры нет. Я закричала и бегом по улице, от страха ничего не соображала. Догнала меня Зоя, мы остановились... Трясемся обе, не знаем что делать. Я спрашиваю, где Юра, что там случилось? Она мне: это Юра их, они на него набросились и он их... и убежал куда-то. Что делать? Вернулись мы к дому Переваловых. Дядя Иван у калитки стоит, бледный. Он "Скорую" вызвал. Вот и все, что я знаю, - сказала Марина, голос ее дрогнул.
Кудимов надевал часы. Адвокат успела сложить в одну стопку все свои бумаги и блокноты. Из коридора доносилось звяканье ведер, перекликались в опустевшем здании громкоголосые уборщицы. Пора, пора было расходиться, объявлять перерыв. Но я чувствовала какую-то незавершенность в рассказе свидетельницы.
Что-то было еще.
И я спросила:
- Вы больше не видели Сумина?
- Видела, как же. Вместе с Зоей. Когда мы к дому подошли, он нас из скверика окликнул. Мамы дома не было, он зашел. Мы с Зоей ему рану на голове промыли перекисью, потом йодом смазали.
- Какая рана была у Сумина? От чего? 
- Ударил его кто-то из них, из парней этих. Не знаю кто. Кожа рассечена была, кровь...
Вот как! Значит, все же ударили. В обвинительном заключении все эти подробности вместились в одну фразу: "Во время ссоры, перешедшей в драку". 
- А Лягушенко Зоя? Она видела это?
- Она говорит, едва ее выпустил Шишков, тут же за ограду бросилась. Да сама она лучше расскажет, - устало сказала Марина.
Действительно, Лягушенко расскажет сама.
- Сумин, вас ударили? Что за рану вы получили? - подняла я подсудимого.
Он забыл о своем отказе от показаний, не встал, вскочил со скамьи:
- Ударил меня Шишков! И не кулаком - чем-то железным. И вот он шрам, смотрите сами!
Наклонив голову, Сумин раздвинул пальцами колючий свой еж. Я не увидела ничего, а Василий Михайлович Руссу, сказав: "Позвольте", вышел из-за судейского стола, и я не успела вымолвить ни слова, как он оказался у загородки, вызвав беспокойное движение конвоиров. Длинные тонкие пальцы доктора быстро пробежали по голове Сумина, и заседатель повернул ко мне лицо:
- Здесь шрам линейной формы с давностью причинения месяца два, не более.
- Василий Михайлович, прошу вас занять свое место, - укоризненно сказала я, - наличие шрама и его давность установит судебно-медицинский эксперт, не надо нарушать...
- Простите, - невозмутимо ответил Руссу, - не сдержался. Я врач, - это последнее разъяснение он бросил в зал, где начиналось легкое движение.
Мне стало ясно: нужно назначать экспертизу. Судебно-медицинскую. Но это завтра. Время более чем кончилось. Восемь.
Объявляю перерыв до 12 часов следующего дня.

4

Приземистый "жигуленок" Антона Волны, мне кажется, забит до отказа. За рулем  великан - Антон, рядом с ним мой далеко не малогабаритный муж, на заднем сиденье - Людмила и Катюша с Сашкой, которые прыгают и верещат как обезьяны.
- Слушайте, - смеюсь я, пристраиваясь с Сашкой, - вот парадокс: чем меньше машина, тем больше в нее входит людей! Чем объяснить?
- В большие машины просто-напросто не пускают много народу  -  солидно объясняет Антон.
Игорь, я вижу, сердит. Во всяком случае смотрит укоризненно.
- Могла бы уж хоть сегодня... Ждем тебя, ждем.
Что тут ответить? Ну не могла я, никак не могла.
И мы отправляемся.
Моя будущая квартира близко и минут за двадцать до окончания отведенного мне времени мы уже остановились у желтого крупного дома.
Семенцов открыл нам массивные двери, за которыми были еще одни - тяжелые, прикрывающие тамбур.
Квартира была уже пустой и выглядела как заброшенная одинокая старуха. Окна, лишенные штор, смотрели строго  и печально, крашенные стены хранили следы убранной мебели, словно наклейки пластыря на запыленном израненном теле.
А я уже прикидывала. Большая комната - это будет гостиная. Комната чуть меньше - спальня. Нет, спальней будет маленькая комната, а эта - Сашке. Эх, и развернется мой малыш! Спать будет на настоящей кроватке, а не в кресле-кровати, от которой мне всегда было не по себе, когда я укладывала сына.  Эти бортики с трех сторон... Не хочу называть то, что мне это напоминало.
Из раздумий вывел меня Игорь, словно прочитавший мои мысли.
- Что ты, Наташа, - ласково тронул он мой затылок, растрепал отросшие волосы - господи, опять нужно идти в парикмахерскую, чтобы за пять минут тебя оболванили без всяких претензий на моду и пожелания, - что ты, милая моя? Теперь заживем! Я все сам сделаю, увидишь, что будет.
Так хорошо мне было и почти спокойно в это мгновение... Только откуда-то из-за плеча потянулось вдруг и стало передо мной легкое облачко и ясно-ясно проглянул вдруг черный ежик волос, выставленный вперед, словно в защиту. Что же ты наделал со своей жизнью, парень? Что наделал ты?
И как совместить мне эту мою тихую радость с тем завтрашним днем, когда начнется суд? Почему не может быть мир без убитых и убийц, без черных траурных платков матерей, без слез любящих  и любимых?
Где ладони, способные всех защитить? Всех, не только меня. 
Кухня была небольшой, квадратной. Петр Яковлевич, держа в руках тряпку, старательно отмывал электроплиту "Лысьва".
- Петр Яковлевич, - сказала я, смущенная этой картиной, - мы же ремонт будем делать. Бросьте это занятие, я сама промою потом.
- Квартиру сдам в порядке, - коротко ответил мне Семенцов, и спорить с ним мне было неловко.
Мы простились и укатили домой, в свою крошечную квартирку.
Долго не спали, обсуждали свои хозяйственные дела.

Утром получение ордера не заняло много времени, я передала Игорю драгоценный листок и отправила в ЖЭУ за ключом.
Когда я возвратилась в свой кабинет, коллеги мои с нетерпением очень заинтересованных людей набросились с расспросами, и мне, конечно, пришлось нарисовать план квартиры и вкратце рассказать о ее состоянии. 
- Проверьте плиту и сантехнику, - тут же посоветовала мудрая Алевтина Георгиевна, - надо было при хозяине еще, при Семенцове. Если сразу все заявки будут, до вселения, - исполнят, а потом напроситесь досыта, по себе знаю.
Решив, что Алевтина подала мне дельный совет, я перезвонила Игорю, попросила зайти в квартиру, проверить все это и в случае нужды сделать заявку.
И приступила к службе. Первым делом - звонок эксперту. Тот шрам на голове Сумина требовал исследования. Первый день процесса, не принесший, кажется, никакой ясности, поставил новые вопросы.
Драка дракой, но в двух словах о ней говорить нельзя. То, что сделал в этой драке Сумин, установлено. А что сделали Сумину - нет. И потом, если даже Марина Морозова приукрашивала своего дружка, все равно в ее рассказе было много такого, что заставляло задуматься: обычная ли это драка, возникшая, как записано Ивановым, после совместной выпивки и ссоры? Обычная ли?
Договориться с судебно-медицинским экспертом труда не составило.
Шамиль Гварсия знаком мне по моей прежней следственной работе. Жгучий брюнет, смешливый, он, казалось, так не подходил своей печальной профессии. Но когда мы работали с ним по делам об убийствах, он становился мрачным, сердитым и дотошным.
Меня подкупали в нем не только его блестящие знания. Раз и навсегда зауважала я Шамиля, когда увидела однажды, как болью исказилось красивое смуглое лицо, как бережно и осторожно, словно боясь причинить новые страдания, он черным пологом прикрыл от чужих взглядов мертвое тело молоденькой девчонки, истерзанной негодяем в ночном лесу. "Уважение к живым начинается с уважения к мертвым", - сказал мне тогда Шамиль Гварсия, я помню эти его слова.
Договорились, что Шамиль подойдет к началу процесса, чтобы войти в курс дела, послушать свидетелей.
Сегодня первый допрос - Лягушенко.
Важная свидетельница.

- Прошу встать, суд идет!
- Прошу садиться, - говорю и окидываю взглядом зал судебного заседания. Все в порядке.
Никто против участия в процессе судебно-медицинского эксперта не возражает. Шамиль пристраивается сбоку секретарского столика. Галка, секретарь, тихонько ворчит, отодвигая бумаги, однако, я знаю, что ей приятно такое соседство.
Зоя Лягушенко, не в пример уверенной в себе подруге, входит робко, бочком, озирается испуганно и первым делом говорит:
- Здравствуй, Юра, - и лишь потом вежливо склоняет голову в нашу сторону, - здравствуйте.
Зоя повыше подруги, покрупнее, но тоже худенькая, стройная. Одета поскромнее, однако с достоинством и вкусом.
Голос Зои дрожит, срывается, она очень волнуется. Чем ближе движется рассказ к трагическим событиям, тем чаще запинается Зоя, хватает ртом воздух, и я замечаю, как беспокойно переменил позу в кресле доктор Руссу. Его тоже тревожит состояние свидетельницы.
Решаюсь помочь ей вопросами.
- Вы поняли причину ссоры между Суминым и потерпевшими? Той, первой ссоры в кухне?
Бледное лицо берется красными пятнами:
- Да, конечно. Причина была во мне. Они хотели, - девушка потупляет голову, - хотели... Вы понимаете...
Я-то понимаю уже, но Зоя должна сказать это всем, поэтому жду, пока она подыщет нужную формулировку. Однако свидетельница умолкает и тут раздается из зала возмущенный голос Марины:
- Да они изнасиловать ее хотели, вот что им нужно было!
И еще не смолкли последние слова Марины, как Реутов вдруг резко привстал, выбросил в сторону зала руку с двумя растопыренными пальцами и прошипел:
- Не шелести, дура!
Среагировать я не успела.
Послышался какой-то странный шуршащий звук, и я увидела, что лицо Зои Лягушенко, запрокидывается назад и она медленно оседает, хватаясь за трибуну слабыми недержащими пальцами.   
- Перерыв! - это крикнула я уже на бегу, но меня опередил сидящий с краю доктор Руссу, который подхватил обмякшее тело девушки и спокойно сказал мне: "Мой саквояж!". Шамиль Гварсия уже держал девушку за плечи.
Я бросилась в совещательную комнату, а понятливая Галина быстренько  освобождала от посетителей зал. Конвой увел побледневшего Сумина.
В саквояже доктора нашлось все необходимое, действовал он на зависть быстро и решительно, тихонько переговариваясь при этом с Шамилем.
Вскоре доктор успокаивающе кивнул мне и сказал: "Не надо "Скорую", все в порядке". Галка-секретарша строго ответила ему: "Уже вызвала, такой порядок".
К приезду врачей "Скорой помощи"   Зое действительно полегчало, она пыталась встать со скамьи, куда ее уложили, но этому воспротивился Руссу. Из-под полуприкрытых век девушки катились слезинки, и доктор осторожно промокал их бинтом, не успокаивая и не мешая плакать.
Сердитая женщина-врач из "Скорой" выговорила мне за вызов:
- Здесь у вас два таких корифея, а вы нас вызываете!
И на мой вопрос ответила уверенно:
- Реакция на травмирующую ситуацию. Патологии нет. Полчаса отдохнет девица, можете продолжать работу.
И села писать справку.
Оставив в зале Руссу и Шамиля, поднялась в кабинет.
Коллеги уже были наслышаны об инциденте в судебном зале, Лидия Дмитриевна, глянув сочувственно, сказала:
- Зайди к Валерии, бесится.

Валерия Николаевна смотрит на меня укоризненно и под этим взглядом я действительно чувствую себя виноватой в том, что свидетельница потеряла сознание, вспомнив страшные события.
- Как же так, дорогая? - спрашивает меня начальница. Точнее не спрашивает, а упрекает.
- Да я-то причем? - не выдерживая, взрываюсь. - Этот случай только доказывает, насколько серьезны были переживания девушки - и тогда, и теперь. Не простая это была пьяная ссора. Если девчонку хотели изнасиловать пьяные парни, а Сумин вступился - это же совсем другая ссора, другая драка!  Картина совсем другая!
- Тихо, тихо, дорогая, - прерывает мой возмущенный диалог Валерия Николаевна, - ты еще молода, а я на уголовных делах собаку съела. Подумаешь, хотели. Может, и обошлось бы. И потом, дорогая, ты с прокуратурой меня хочешь окончательно рассорить. Они и так на тебя в постоянной претензии. Ты еще молодая...
- Этот недостаток скоро проходит, - непочтительно перебила я начальницу, - правда, я молодая еще, но хотелось бы быть моложе. И не бояться драки, если нужно защитить другого. Кстати, этого и закон требует, только мы его совсем забыли. Вы забыли.
- Ну, знаешь! - брови Валерии Николаевны вползли на лоб, собрав некрасивые морщины.
- Знаю, Валерия Николаевна, - говорю я уже спокойно, - мы еще выясняем причину первой ссоры. К мотиву убийства почти не приступали. Могу вам обещать, что разберемся. Со всей серьезностью.   
Видимо возразить ей нечего и она отпустила меня. Но я уже знала: Валерия Николаевна будет строго и придирчиво наблюдать за процессом. Эта ее фраза о возможной ссоре с прокурорами. Мне дали понять: за пределы обвинения выходить нежелательно, чтобы, не дай Бог, не конфликтовать с прокуратурой.
Ну уж нет! Будет так, как требует закон. Судьи независимы.

- Прошу встать, суд идет!   
В притихшем зале все на местах. Реутов молча принимает мое замечание.
Справка о том, что Лягушенко по состоянию здоровья может участвовать в процессе, лежит у меня на столе, но я осведомляюсь:
- Лягушенко, вы можете давать показания?
- Да, я могу давать показания. Я готова.
Отошли в сторону обыденные мои заботы. Квартира, начальственный разгон. Сейчас передо мной одноэтажный старенький домик в две комнаты и двор, огороженный штакетником, и две девушки, и три парня, и  неумолимо надвигающаяся смерть одного из них. Ничего более. Ничего... Это меня сейчас зовут Зоей.
Я пришла в гости к подруге и мы навестили Юру, которого любит Маринка. Пили чай, ели торт. Потом явились двое. Наглые. Мне страшно, когда Юра, словно мячик, отскакивает от упругих кулаков. Нереальной кажется беда, грозящая мне, ее отводит мальчик, большеглазый и слабый. Снова страшно, когда убегаю к соседям. Значит беда была рядом, раз понадобилось унизительное бегство? Я сижу под защитой взрослого большого человека Перевалова дяди Ивана и вижу, как нервничает Юра: там, в доме, осталась Маринка наедине с незнакомой пьянью.
Волнуется Юра и я волнуюсь и посылаю его: иди, иди, ведь там Маринка...
Вернувшийся с улицы дядя Иван Перевалов говорит, что парни ушли, он только что видел их в спину. Я бегу туда, где Маринка и Юра, но едва открываю калитку, как меня кто-то хватает и пьяная хохочущая морда кривляется передо мной. Мне больно руку и страшно, страшно, потому что он рвет мою одежду.  Юрин голос: "Пусти ее!", и мне становится легко, ноги сами выносят за ограду. Уже от дома дяди Ивана, под его защитой я вижу, как мечутся  во дворе какие-то тени... Почему замахнулся на Юру тот, высокий парень, что держал меня? Я вижу, как другой парень идет, растопырив в стороны руки, согнувшись, словно ловит убегающую курицу, потом резко выпрямляется и, развернувшись, бежит к калитке, а за ним Юра, которого я потеряла из виду на несколько мгновений... Вот они оба скрылись за изгородью, мне не видно их, они будто присели, и Юра - бегом от дома, не оглядываясь. Что-то кричит дядя Иван Перевалов, почти бегом направляется к своим воротам и я за ним...
Во дворе Юриного дома разбросав руки, лежит мой обидчик, а второй у калитки, словно молясь, склонился на коленях... кровь... страх, я снова бегу, догоняю Марину и мы обе стоим, охваченные ужасом, не в силах осмыслить произошедшее.
Юры нет. Дядя  Иван громко причитает, всплескивая руками.
- Разрешите вопрос? - голос прокурора возвращает меня к действительности. Я молча киваю, еще не отрешившись от испытанного острого чувства сопереживания.
- Скажите Лягушенко, когда вас выпустил Шишков, Сумин разве не мог убежать? Ведь опасности для вас уже не было?
Свидетельница Лягушенко, оказывается, могла быть и жесткой:
- Насколько я знаю Юру, он не мог убежать и позвольте спросить, где такой закон, чтобы убегать, если на тебя нападают?
- Вы оправдываете убийство? - рассердился прокурор, и мне пришлось вмешаться:
- Прошу задавать вопросы по существу. Не требуйте от свидетеля глобальных оценок.
- Не имею вопросов, - насупился Кудимов, а я повернулась к адвокату.
- Скажите, - мягко начала Волкова, явно сглаживая резкость своего процессуального противника, - вы лично видели, как наносились удары - Суминым или Сумину?
- Нет, не могу утверждать. Вот как замахнулся Шишков - видела. Шел на Сумина этот - Лягушенко, не глянув, кивнула в сторону Реутова, - говорю, словно курицу загонял, - она помолчала и добавила: - Ростом Юра меньше этих двух парней, поэтому я его из-за забора видела плохо.
Волкова спрашивала еще о ране на голове Сумина, о его поведении, об отношениях с Мариной. Ничего нового Лягушенко не сообщила. Повторила то, что мы уже знали.

И вот на трибуне тот, кого свидетельницы называли дядя Иван Перевалов.
Иван Сергеевич Перевалов, высокий худощавый пятидесятилетний мужчина, начал показания энергично. Рассказал о Сумине, которого знал с детства.
- Со старшим-то мать намучилась, что и говорить. Тот ее в могилу и свел, она ведь руки на себя наложила, когда его арестовали. Не смогла пережить. Хотя я это осуждаю, - решительно сказал он, - о мертвых плохо нельзя говорить, только должна была мать и об Юрке подумать тоже. Он тогда совсем мальчишкой был, я его дразнил "глаза на тонких ножках".  Однако ж Юрка с жизнью управился, все шло честь по чести.  А тут беда и  опять через брата. Я так скажу: надо бы найти того Аркашку, да спросить, что за парни к нему шастали. С этого, - свидетель не оборачиваясь, пальцем показал через плечо, на Реутова, - с этого тоже спросите, чего ему надо было от парня? Я Юрке верю, а не этим мурлам!
- Свидетель, прошу вас, - остановила я Перевалова, который, по-моему,  уже перешел на личности.
- Ладно, не буду, - понял он меня, - Значит так,  Юрка ко мне с этой Зоей пришел. Пусть, говорит, она посидит у вас. Ну пусть посидит. Провел я Зою в комнату, сам с Юркой вышел. Спрашиваю его, конечно, что, мол, случилось-то? Он отвечает: заездили, говорит меня, дядя Иван, не знаю, как отбиваться. Аркашка - парень в то время у него жил - исчез куда-то, неделю нет, а парни к нему ходят. Сегодня с водкой явились, пьют, расселись, как дома.  А потом потребовали: девок нам давай. Я, говорит, объяснился с ними: Марина, мол, невеста моя, а Зоя - ее подруга. Ладно, говорят, невесту не тронем, а эту давай сюда.
Говорим мы с Юркой, а он все на дом косится, нервничает. Сам же я ему и сказал: иди, Юрка, к Марине, а я во дворе постою, вроде как тебя подстрахую.
- Подстраховал вот..., - горько усмехнулся он и продолжил. - Убежал Юрка, а я за калитку следом за ним. Вижу в спину двух парней, ну, думаю, слава Богу, ушли. Не подумалось мне о худом, вернулся в ограду, там Зоя стоит я ей, ушли, мол. Она к Юркиному дому, а я так и остался в ограде. Потом слышу крик Юркин, что-то вроде: "Не трогай или пусти ее!" Точно не помню слова. И Зойка ко мне забегает. Я на нее оглянулся, а когда к ограде голову повернул, вижу, что Юрка от калитки к дому бежит, а парень, что убитым потом оказался, по голове его - шварк! Пригнулся Юрка, и я не увидел удара, только парень упал прямо у крыльца, а второй - бегом к калитке, склонился, Юрка вроде за ним, и опять я удара не видел, только Юрка выскочил и по улице помчался. Я ему: "Юрка! Юрка!", а он знай себе чешет. Ну, думаю, допекли сволочи.  Погодите, гады! Схватил от забора штакетину - разгоню, думаю, сейчас эту кодлу. Я ведь не думал, что Юрка сам им выдал...
Энергичный монолог прервался, Перевалов помолчал, оглянулся на Сумина, лицо исказила гримаса жалости.
- Юрка, - сказал он тихо, - чего ты меня не подождал?
- Перевалов, - начала я, и свидетель встрепенулся, лицо снова стало злым и энергичным.
- Я в ограду зашел с жердиной. Да вижу, один, вот этот, на карачках стоит у калитки, второй руки разбросал у крыльца. Я вижу, дело серьезное. Палку к себе во двор забросил, чтобы картину не путала, да к тому, что лежит. Вызвал врачей. Приехали быстро. Парня увезли.
Вот вы, мужики, - он явно исключил меня из категории судей, обращаясь к заседателям, - сами-то как бы поступили? Куда ж годится, когда тебя в твоем же дворе хлещут?! Я не знаю, как насчет ваших юридических законов, но сдается мне, должен быть закончик, чтобы защищать себя и других тоже. Вот я. Запросто мог рядом с Юркой сейчас сидеть. Я ведь с дубиной бежал к ним не разговор говорить. Выходит, Юрка меня от тюрьмы спас, когда сам защитился?
- Что еще можете дополнить к своим показаниям? - спросила я Перевалова.   
 - Да, - спохватился он, - главное-то я упустил,  - он улыбнулся смущенно, полез в карман куртки, достал что-то завернутое в носовой платок. Развернул платок на широкой ладони: - Вот, - торжественно сказал наш свидетель, думаю, что сгодится.
На платке лежал металлический предмет овальной формы. Один край отделан волнистыми покатыми зубцами, на другом выемка для захвата.
Кастет! Я их повидала немало, работая следователем. Старый знакомец, то, что называется предметом, специально приспособленным для нанесения телесных повреждений.   
Удивленно привстал прокурор, светилось торжество в глазах адвоката Волковой и, еще не задавая вопросов, по взгляду, брошенному Реутовым на кастет, я поняла: этот предмет знаком потерпевшему.
- Когда разъехались все, я еще раз в ограду Юркину пришел. Тот косарь ржавый следователь сразу увез, а я хожу по двору, думаю, вот ни одной палки нет даже, нечего было Юрке схватить, секач и попался. Там, где парень лежал, кровь натекла.  Страшно это - кровь на земле, я и решил присыпать. Набрал песочку у забора, присыпаю, склонился. Глядь, неподалеку в мусоре что-то. Вытянул - вот он, кастет. И кровь на нем. Не знаю уж чья, но кровь, глядите сами.
Свидетель положил на наш стол развернутый платок, на котором лежал кастет. Бурые пятнышки на волнистом гребне проглядывали и сейчас, словно ржавчина.
- Разрешите вопрос? - прокурор, словно школьник, тянул к нам руку и, не дождавшись моего ответа, почти выкрикнул:
- Следователю говорили об этом? Показывали кастет?
Перевалов усмехнулся:
- А как же! Говорил. Не показывал, правда. Следователь ваш от меня, как от мухи отмахнулся. В протоколе, говорит, кастета нету, значит, и в природе нету. Я ему возразить пытался, а он: не выгораживайте убийцу.
Волкова вопросов к Перевалову не имела, зато задала Реутову исключительной важности вопрос:
- Потерпевший Реутов, вам знаком этот предмет?
А он медлил. Поднялся, как и прежде, рывками, словно по частям, и молчал, не отвечая.
 В зале вдруг встал парень в сером пальто. Встал и сказал уверенно и веско:
- Говори!
Реутов оглянулся, дернулся, а мне пришлось наводить порядок:
- Гражданин, вы мешаете суду работать. Кто вы такой, назовитесь.
- Воронько, - ответил парень так же спокойно, - я прошу суд допросить меня в качестве свидетеля. Я расскажу про Аркадия и про Реутова тоже.
- Но вы же находитесь в зале! Свидетелям не положено быть в зале. И потом, допрос еще не окончен, допрашивается свидетель Перевалов и...
- Хорошо, - сказал он, не дослушав, - я подожду в коридоре. - И уже от двери снова сказал: "Говори, Пашка!"
Все взгляды обратились на Реутова и он, наконец, сказал:
- Да.
- Что "да"? - уточнила я.
- Знакомый кастет. Он принадлежал Алику. Шишкову.
- Чушь, чушь собачья! - выкрикнула мать Шишкова. - Как не стыдно валить все на мертвого!
Она зарыдала, схватилась за грудь, дама за ее спиной открыла сумочку, достала пузырек. Остро запахло лекарством.
Пришлось объявить перерыв.

Нет, все это не проходит даром. Такой поворот дела. Я пришла в кабинет измочаленная совершенно.
- Знаешь, - посоветовала Алевтина Георгиевна, - назначай сейчас сразу все экспертизы и передохни. Да, Игорю позвони, - спохватилась она, - что-то он беспокоился с квартирой.
Ах, еще квартира. Я начисто забыла об этих заботах за событиями в судебном зале.
Игорь был озабочен и немногословен:
- Там у нас плита совсем не работает. Я крышку открыл, а там - ржавчина, грязь. Удивляюсь, как они жили!
- Хорошо-хорошо, - рассеянно говорю я.
Игорь уловил мое состояние, сочувственно спросил:
- Трудно?
- Очень, - призналась я мужу и вздохнула.

Ну, Иванов! Как бы не решилось дело, не миновать тебе частного определения, следователь Иванов. Представить страшно: будь Перевалов потрусливее...
А Сумин? "Глаза на тонких ножках". Дело-то вон как оборачивается.
Надо бы, конечно, зайти к Валерии, доложиться. Но так не хочется. Зайду, когда получу экспертные заключения. Не с пустыми все же руками.
Да, еще ведь Воронько! Интересно, что расскажет он о таинственном Аркадии-Аркане?
После перерыва меня ожидала новость. Прокурор Кудимов заявил ходатайство о направлении дела на дополнительное расследование.
Адвокат Волкова категорически возражала против предложения прокурора. Реутов мрачно сказал: "Как хотите". А Сумин отчаянно вскрикнул: "Опять к Иванову?! Не надо!"

Мы ушли в совещательную комнату и ходатайство прокурора отклонили единогласно. Мои заседатели вели себя на удивление дружно.
- Наталья Борисовна, как же так?  - сказал доктор. - Мне кажется, по делу диагноз поставлен неверно.
- У этого дела резьба сорвана, - заключил слесарь авторитетно, - сам я, доведись до меня, тоже не дал бы спуску.
- Погодите, - принялась я их урезонивать. - Работы еще впереди - дай Боже. Не забывайте, что человек погиб.
Доктор Руссу полистал дело, нашел заключение судебно-медицинской экспертизы, прочел и крякнул.
- Н-да. Черт же его дернул так ударить. Не мог как-то иначе? Повредил сердечную сумку.
- Ну, знаете, - возмутился Тютюнник, - он, что, выбирал, куда бить? Ткнул да и все.
- Ладно, - подытожила я наши дебаты. - Пошли дальше работать.
Я захлопнула дело - чирк - острая бежевая корка обложки прошлась по моему указательному пальцу, аккуратно разрезав кожу поперек. Обидно, как же я буду сегодня хозяйничать?

Прокурор Кудимов, разумеется, нашим решением был недоволен, определение суда выслушал молча.
Адвокат же одобрительно кивала, и едва я умолкла, закончив чтение, Галина Петровна встала.
- Прошу суд выслушать мое ходатайство.
Похоже, Волкова решила за меня вопрос: назначать прежде экспертизы или допросить Воронько.
Ходатайство адвоката суд обязан выслушать и принять по нему решение. Это с лихвой покроет оставшееся рабочее время, еще и не хватит его. Значит, Воронько останется на завтра.
Огласив определение о назначении экспертиз - судебно-медицинской для исследования шрама на голове Сумина: механизм и давность причинения, возможность нанесения этой раны кастетом, представленным суду свидетелем Переваловым, и второй - судебно-биологической: есть ли кастете кровь, и если есть, то чья, я объявила перерыв до завтрашнего дня.

5

Я листала дело Сумина, боясь чего-нибудь упустить, когда меня вызвали на ковер. Да не куда-нибудь, к Первому. Наш председатель суда Хлебников был больше гражданщик, в уголовные дела вмешивался редко, почти полностью передоверив их Валерии Николаевне. И вдруг - вызов.
Моя начальница уже сидела в кабинете председателя. Я примостилась напротив нее.
- Что там у вас с делом, Наталья Борисовна? - недовольно спросил Хлебников, по своему обычаю прихорашиваясь.
Он был мужчиной в критическом возрасте, перевалило за пятьдесят, и старался компенсировать недостаток молодости избытком нарядности. Модный галстук безупречно повторял изгибы дородного тела председателя, открытые распахнутым пиджаком.
- Нормально с делом, - прикинулась я непонимающей, - а что случилось?
Хлебников перевел вопросительный взгляд с меня на свою заместительницу, и ей пришлось отвечать.
- Нет, вы еще спрашиваете?! - возмущенно сказала она. - Почему вы вчера не направили дело на дополнительное расследование, как просил прокурор? Почему опять на вас жалоба?
- Это не я, Валерия Николаевна. Суд отказал. А я только третья часть суда. Может, стоит спросить всех?
Конечно, это был провокационный вопрос. Снимать стружку с судьи - дело привычное. А вот весь состав суда, прошу прощения, тронуть опасно. Валерия Николаевна это прекрасно понимала. Поэтому немедленно апеллировала к начальству:
- Ну что это? Полная анархия! Прокурор просит - верните. Зачем нам лишние конфликты с прокуратурой?
Пока она говорила, поднималась во мне злость. Что же такое суд? Производство обвинительных приговоров? Или все же производство справедливости? Как мне смотреть в лицо Зое Лягушенко, Перевалову, Сумину, наконец?
Валерия Николаевна кипела, обращаясь к Хлебникову, но в его взгляде, обращенном ко мне, я видела не осуждение - интерес. Под этим взглядом утихало раздражение, пропала охота спорить. Я видела: Хлебников мой союзник, возмущения моей начальницы он не разделяет. И действительно, едва она замолчала, председатель сказал примирительно:
- А по-моему, вы преувеличиваете, Валерия Николаевна. Пусть рассматривают дело спокойно, ведь все идет путем. И чего это вы так прокуроров боитесь?
- Я?! - красные пятна с лица Валерии Николаевны сползли на шею. - Я?! Боюсь?!
- Вы, - спокойно подтвердил Хлебников. - Я это не впервые замечаю. А судьи-то независимы. Подчиняются только закону.
С этим я была отпущена, а Валерия Николаевна оставалась в кабинете еще какое-то время.

До начала судебного заседания было более часа. Палец мой, порезанный жестким картоном, дергало словно током. Бежать в поликлинику с таким пустяком я считала неприличным и держала палец над делом как пистолет.
Телефонный звонок и - вот она, вторая неприятность.
Голос Игоря был непривычно растерянным.
- Тут какая-то ерунда получается, Наташа. Меня уверяют, что в нашу квартиру месяц назад поставлена новая плита. Я говорю, не может быть, но мне не верят. Может, ты переговоришь? Все же ответственный квартиросъемщик...
- Без меня никак не обойтись? - раздражаюсь я. - Мне скоро в процесс, я занята по горло, а тут еще какой-то детектив с плитой!
- Как знаешь, - скучнеет голос мужа, - но нас тут практически в подлоге обвиняют, учти.
И положил трубку. Прелестно! Меня обвиняют в подлоге.
Постаралась отбросить домашние заботы, принялась вновь за дело.
Раскрыла схему, приложенную к протоколу осмотра места происшествия.
Я начинаю представлять: вот крыльцо дома. Ступеньки, возле которых лежит тот злосчастный косарь - так, кажется, назвал нож Перевалов.
Вышел на крылечко Сумин. Калитка от крыльца, как видно по схеме, около десяти метров. Шишков поймал и держит Лягушенко. Сумин кричит, бежит к ним. Шишков отпускает Зою и угрожает теперь Сумину, тот поворачивает к дому, но у крыльца - Реутов. Капкан?
Догоняет Шишков, наносит удар по голове. Кровь. Страх. Реальная опасность?  Надо защищаться? Их двое. Пьяны и агрессивны.
Да, надо защищаться!
Но как? Чем?
Издевательски расставив руки, Реутов идет на Сумина. Еще один реальный противник. Взгляд натыкается на нож. Мгновение - нож в руках. Почему Шишкова не остановил вид ножа? Удар нанесен в грудь, значит, они сошлись. Но ранение одно. Значит, можно верить Сумину, что он желал только пресечь нападение. Когда эта цель была достигнута и раненый  Шишков упал, действия Сумина против него прекратились. Это важно.
Сумин бежит к выходу, но его опережает Реутов, наклонился к ломику. Удар ножом! Сумин наконец-то убегает.
Характер опасности был реальным. Количество нападавших и оборонявшихся - тут все ясно. Возраст одинаков, а силы неравны. Оружие. Смущает, конечно, нож. Но ведь нож-то какой! Не хулиганская финка, а ржавый тесак, валявшийся во дворе для очистки обуви. "Что попало под руку", - так говорил Сумин. У нападающего - кастет, у обороняющегося - нож, пусть даже такой. Можно считать оружие равным?
И рассердилась сама: а почему оно должно быть равным? Зачем я скатываюсь в трусливое обывательское болото? В совокупности все обстоятельства надо учесть, в совокупности.
Заглянула в кабинет секретарь Галина.
- Все на месте, - сердито сказала она, - чего вы ждете?
Быстренько спускаюсь на первый этаж, пробираюсь в совещательную комнату. Мне навстречу встают, здороваясь, заседатели.
- Здрасьте! - скороговоркой отвечаю я. - Пошли?

- Прошу садиться! - это я говорю уже в зале. - Продолжается судебное заседание. Эксперт Гварсия готов к даче заключения?
- Да! - подбрасывает Шамиля его кавказский темперамент. - Готов!
В руках эксперта уже отпечатанный листок с заключением.
Итак, эксперт подтвердил, что давность и механизм причинения шрама линейной формы на голове Сумина соответствует обстоятельствам, указанным подсудимым. Почему-то с особым удовольствием Шамиль прочел: "... и причинен металлическим предметом с четко очерченными гранями, каким может быть выступающий гребешок представленного эксперту кастета".
Вопросов к Шамилю не поступило и он сел рядом с Галиной, предварительно победно оглядев зал.
Биологическая экспертиза, которая определит, есть ли кровь на кастете, еще не готова. Подождем до завтра.
А пока допрос Воронько.

Воронько вошел в зал с видом старого знакомца, уверенно подошел к свидетельской трибуне.
- Воронько Валерий Александрович, - назвался он, не дожидаясь вопроса, - работаю участковым инспектором милиции.
Новость какая! Участковый просит его допросить.
"Интересно", - прошептал Руссу, наклонившись ко мне.
Воронько выслушал разъяснение об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний, энергично расписался и начал свой рассказ.
- Что случилось в тот день во дворе Сумина сказать не могу. Сам не видел, а свидетелей вы и без меня слышали. Что эти парни вытворяли, вы уже знаете, повторяться не буду. Я хочу о них рассказать.
- Вот, - на наш стол легла бумага,  - это справка, - пояснил Воронько, возвращаясь к свидетельской трибуне, - справка о розыске Аркадия Луковкина по кличке Аркан. Разыскивается за мошенничество, совершенное с помощью Шишкова, Реутова и еще парочки таких же. - При этих словах потерпевший Реутов поднял голову, глянул на свидетеля, злобно, одними губами, прошипел что-то, чего мы не расслышали, но Воронько уловил, потому что тоже повернулся к нему и сказал, качнув ладонью:
- Будь спок, парень. Найдем и Аркана. А тебя-то потерпевший уже опознал, что ж ты помалкиваешь, скромник? Он под следствием уже, а овечкой прикидывается!
- Так вот, - продолжал Воронько, - вместе с Арканом "кинули" они мужика капитально. До копейки вытряхнули. Со всей  суммой Аркан скрылся. Рыскали они по всему городу, искали Аркана, вернее, свою часть добычи, вот и устроили засаду у Юрки.
Воронько говорил, а я вспоминала пальцы Реутова, запрещавшие Сумину говорить об Аркане. Угроза была в его жестах, явная угроза, и ясно, что Сумин поначалу струсил.
Показания Воронько вызвали новый прилив активности у прокурора.  Федор Иванович немедленно встал, горячо и почти искренне заявил новое ходатайство о направлении дела на дополнительное расследование.
Адвокат Волкова также горячо протестовала, подсудимый Сумин был солидарен с адвокатом, Реутов кратко буркнул: "К чему?", а мать Шишкова устало сказала: "На усмотрение суда".
Опять нам пришлось уйти в совещательную комнату. И в ходатайстве прокурору мы опять отказали.
Я огласила определение и на столе перед собой увидела записку: "Валерия Николаевна просит сделать перерыв и зайти к ней. Галина".
Недобрые предчувствия охватили меня.
- Объявляю перерыв на двадцать минут, - сказала я уныло и поплелась на второй этаж.   

Валерия Николаевна, увидев меня, поджала тонкие губы:
- Опять с тобой неприятности, дорогая!
Я молчала. Что я опять натворила? И разве можно так дергать судью, занятого в совсем не простом процессе? Да-а, судьи независимы и подчиняются только закону.
Право на независимость реализовать не так просто, как кажется. Нет уж, я это право использую, пусть только попробует, затронет дело! Я скажу...
- Что за скандал устроил твой муж в жилищной конторе?
- Игорь?! - изумилась я. Игорь и скандал - понятия несовместимые. Мой муж всегда избегал всяких конфликтных ситуаций, за что я его нередко поругивала. - Какой скандал? Я ничего не знаю.
- Он требует в квартиру новую плиту. Звонил сам Петр Яковлевич, просит вас быть поскромнее.
- Разрешите, выясню сначала, потом продолжим разговор, - я решительно встала.
Первый звонок мужу:
- Какой и где ты устроил скандал?
Муж озадачен не меньше моего:
- Они говорят, что у нас должна стоять новая плита. Ордер выдан, квартира, выходит, нами принята. Мол, разбирайтесь сами.
Ясности нет. Второй звонок начальнику жилищной конторы. Едва сдерживаемое раздражение слышу в незнакомом мужском голосе:
- Пожалуйста, я же сказал, разбирайтесь сами. Семенцов не такой человек, с которого я могу спросить. В вашу квартиру поставлена новая плита. Вот передо мной акт. Марки "Галя". Старая "Лысьва" списана тоже по акту.
"Лысьва?" "Галя?" Именно "Лысьву" отмывал Семенцов, когда мы пришли в первый раз. Неужели?!
Применяю ненавистный, но действенный метод.
- Я - ответственный квартиросъемщик Тайгина, судья. Мною принята квартира с неисправной плитой "Лысьва". Назовите дату списания и номера электроплит - новой и списанной. Я думаю, мы их найдем.
Действует. Мой абонент скучнеет:
- Да ладно, поставим другую.
- Нет, а где та, "Галя"? - не сдаю я завоеванных позиций.
Голос в трубке делается совсем грустным:
- Видите ли, Семенцов сказал, что жена к ней привыкла, к той плите. Вот они ее на новую квартиру и поставили. Привезем вам другую, недельку-другую подождите, привезем.
- Нет, простите. Поставьте в известность бывшего квартиросъемщика, что им совершена кража!   
Не прощаясь, бросаю трубку и возвращаюсь к начальнице. Говорю жестко:
- Передайте Петру Яковлевичу, что мой муж не скандалил. Скандалить буду я. История этой плиты стоит того, чтобы сообщить о ней его руководству. Я сделаю именно так. А совет о скромности скверно пахнет!
- Ты что, ссориться с ним надумала? - пугается Валерия Николаевна. - Ты что, не понимаешь, чем это обернется?! Выборы на носу, а ты свару затеяла, да с кем?! Господи! - страдальчески морщится она. - За какие грехи ты мне послана?
Меня ждут в зале судебного заседания. Там сжался в комочек молодой парень с огромными неверящими глазами и ждет решения своей судьбы. Ждут дядя Иван Перевалов, участковый Воронько, Марина и Зоя, долговязый парень в модных джинсах, растрепанные девчонки, пришедшие узнать, есть ли справедливость и можно ли защищаться от подонков.
Они ждут, а я валандаюсь с какой-то идиотской плитой.
И вдруг остро пронзает мысль: необходимая оборона!
Точно. Сумин не мог не принять бой! Он находился в состоянии необходимой обороны.
Почему сейчас, именно здесь пришло ко мне убеждение, которое  я только примеривала к действиям Сумина и сомневалась, не решаясь его признать.
Сейчас же неожиданным образом поняла тогдашнее состояние парня, его унижение, его злость и желание обороняться.
Да вот что, просто я нахожусь сейчас в том же состоянии. Необходимой обороны. Нужно защищаться от хамства, от прямой угрозы моей работе.
Валерия Николаевна продолжает выговаривать:
- Подумай сама, все равно кадры судей будет готовить он.  Кто бы ни избирал нас, а кандидатуры все равно через Семенцова пойдут. Тебе же в первую очередь это боком выйдет, учти. И так уже жалобы кругом...
Спокойствие пришло внезапно. Не в мелочевке дело, вот что я поняла, слушая начальницу. Не в плите и квартире дело. Бог с ними! Дело в том, что кадры судей будет отбирать Семенцов, способный на подлость. Надо обороняться!   
Мое молчание успокоило было Валерию Николаевну:
- Ну,  договорились?
И всплеснула ручками, услышав ответ:
- Договорились. Я нахожусь в состоянии необходимой обороны. Надеюсь, что смогу защитить судейский корпус от вполне реального нападения. Судьи независимы и подчиняются только закону.
- Бредишь ты, что ли? - поразилась начальница.

- Прошу встать, суд идет!
День закончился без особых новостей и тревог.
Допросили оставшихся свидетелей.
Огласили документы - подбирали хвосты, так у нас это называется.
Судебный процесс завершался.

6

- Прошу садиться, - я оглядела зал, в котором пустых мест не было. Люди стояли даже возле двери в коридор. Это хорошо. Я люблю, когда в зале люди. Чувствую себя уверенно, когда вижу глаза, глядящие внимательно и требовательно.
Оглашается заключение судебно-биологической экспертизы. Молодая симпатичная женщина, наш новый эксперт, встала, одернула и без того безукоризненно сидящий строгий синий пиджак, взяла в руки листок с заключением.
Я уже знала его содержание. Наблюдаю за реакцией. Прокурор вертит в руках карандаш. Знает, конечно, результат биологического исследования, поэтому ничего нового не ждет.
Адвокат Волкова вытянула шею, внимательно слушает. Потерпевший Реутов опустил голову, кажется безразличным. Зато напряженно вглядывается в  эксперта Сумин. Подтвердит ли экспертиза показания свидетелей? Объективное доказательство, беспристрастное.
Ровный голос эксперта звучит значительно. Сложные медицинские термины, формулы крови, методика исследования.... Вот и главное: вывод.
Итак, на гребешке кастета кровь человека. Происхождение ее от убитого Шишкова и от Реутова исключается. Зато она может принадлежать подсудимому Сумину.
Вопросов к эксперту не поступило, женщина просит освободить ее от дальнейшего участия в процессе и, получив разрешение, уходит.
Глаза Сумина внимательно следят за мною. Он ждет, готовый вскочить по первому же знаку.
- Сумин, что вы хотели сообщить суду?
Голос парня дрожит и срывается.
- Сообщить ... Я хочу... Что я пережил... Мне больно, страшно, что от моей руки погиб человек. Но что я должен был делать? Следователя спросил, Иванова. Тот пригвоздил: убийца, говорит ты! Словам моим не верили, ни единому слову, кроме того, что я убил. Иванов мне сказал: отвечай за пролитую кровь. Согласен, судите меня, но и рассудите тоже! Это не только для меня важно, для всех!
Сумин показал в зал рукой, где сидели притихшие люди.
И я подумала: правда твоя, Сумин. От того, какое решение примем будет зависеть позиция многих. И тех, кто сидит в зале. И тех, кто узнает о приговоре потом. И судебная практика, наконец. Тоже немаловажно.
- Подсудимый Сумин, - говорю как можно строже, - почему вы в начале судебного следствия отказались от дачи показаний?
- Разве я отказался? Я думал, никому не надо. Иванов сказал: ответишь... Не путай, говорит, меня и суд тоже. Будешь, говорит, показания менять, получишь на полную катушку.
Он глянул на Реутова и произнес, не отрывая от него взгляда:
- Павел просил тоже.
- Реутов? - удивилась я. - Где же вы виделись?
- Когда меня на допрос привозили, а его задержали за мошенничество это... Реутов сказал мне тогда: молчи про Аркана, говори, что пили вместе, поссорились. Будет убийство в драке и хулиганства не дадут, меньше получишь. Иванов тоже мне сказал: хулиганство тебе даю для порядка. Надо же и суду работу дать. Пусть проявят принципиальность.

"Работу дать!" Надо же! Иванов, по существу, глумился над правосудием. Следователь заведомо завысил объем обвинения в расчете на то, что суд почистит его, кое-что отбросит и будет доволен: а как же, справедливость!
Ну, а если не почистит? Если не захочет возможной ссоры с прокурором? Или слабый будет состав суда, не разберется? Судьи ведь тоже разные бывают, тут тайны никакой нет. Недаром говорят: бойся не суда, бойся судьи. Если честно, я не раз убеждалась, насколько верна эта мудрость.
Ну, следователь Иванов, не миновать тебе частного определения! Но это потом. Сейчас продолжим допрос.

- Так что же случилось во дворе, Сумин?
Волнуясь и спеша, выговаривался Сумин. Каждое слово подсудимого подтверждалось здесь, в этом зале.
Когда умолк подсудимый и я подняла Реутова, захотел задать свой вопрос заседатель Тютюнник.
- Так было? - сурово спросил он потерпевшего, и тот кивнул, сглотнув слюну.
- Ну а что бы ты сделал на месте Сумина?
Реутов молчал, отвернувшись. Настырный Тютюнник не отставал:
- Что молчишь-то?! - повысил он голос, и я под столом незаметно толкнула его ногой: корректней, мол, голос не повышай.
 Иван Тодорович мой тайный знак немедленно обнародовал:
- Не надо, Наталья Борисовна, меня ногой пихать. Пусть ответит, я хочу знать. Имею право!
Лицо мое немедленно залилось краской. Приятно ли получить такое замечание?
- Так что? - Тютюнник требовательно смотрел на Реутова.
Лицо потерпевшего медленно повернулось к нам, глаза были опущены и голос непривычно тих.
- Как? Да так же, как он, - сказал Реутов.
Довольный Тютюнник выпрямился в кресле, убрав со стола руки, а я поспешила уточнить:
- Как это? Поясните.
- Хлестал бы таких гостей, чем попало, - послышалось в ответ.
 И тут мать Шишкова, закрыла лицо руками и некрасиво, взахлеб заплакала, забыв про свой кружевной платок и про суд, наверное, тоже забыв. Склонившись к уху, ей что-то сердито зашептал муж, а она одной рукой сорвала с шеи нарядный свой платок, отмахнулась им и прижала к лицу. Нарядный атрибут показной скорби превратился в черное траурное пятно, в знак настоящего материнского горя.
Доктор Руссу сердито засопел и прошептал мне:
- Сердце надорвешь тут с вами.
Да уж, доктор, в нашем деле сердце надорвать несложно. Если оно есть, конечно.
Оставшаяся часть судебного заседания прошла относительно спокойно.
И, наконец, прозвучало: "Дополнений нет".
Судебное следствие объявляю законченным.
Прокурор попросил перерыв для подготовки к прениям сторон, пришлось прерваться, хотя это в мои планы не входило. Но я поняла: Кудимов не хочет брать на себя ответственность, побежит согласовывать мнение. То, что обвинение намерено изменить позицию, мне было ясно уже из тех вопросов, которые задавал прокурор. И слишком бы мне повезло, если прокурор решится все же правильно подвести итог судебному следствию. А я не такая везучая. Все дается мне с трудом, все с боем. Этот приговор мне еще отрыгнется, я знаю. Я невольно поморщилась, представив грядущий разговор со своей строгой начальницей.  Как к зубному врачу, я откладывала свой визит к ней, зная, что чем дольше тяну, тем больше мне достанется.  Поставлю перед фактом - решила. А пока незачем трепать нервы. Я знала, что разубедить ее не смогу, так же как и она не сможет меня убедить.

Весь остаток дня я листала-перелистывала дело, боясь упустить хоть самый малюсенький вопросик, оставшийся без ответа. Делаю схему. Аккуратно, столбиками, тщательно нумеруя, записываю доказательства. То, что установлено бесспорно.  Ого, список получился солидный. Достаточный, чтобы сказать с уверенностью: Сумин действовал с целью защиты. Хулиганские побуждения отпадают начисто.
Нападение. Защита. Доказательства. Что против?
Вот: показания Сумина на предварительном следствии. Они разительно отличаются от тех, что он давал в суде. Эти, последние, подтверждаются другими доказательства до единого слова.
Показания Реутова - то же самое.
Остается решить: не превысил ли Сумин пределы этой самой необходимой обороны?
Опять скрупулезно расписываю, разделив листок на две половины: Сумин и потерпевшие. Баланс явно не в пользу потерпевших...
- Наташа, Наташа! - голос Лидии Дмитриевны возвращает меня к действительности. - Поешь, хоть, пожалуйста.
- А по-моему, ты потрухиваешь просто, - поддразнивает меня Алевтина Георгиевна, - элементарно дрейфишь, дорогая.
Возмутиться я не успела, за меня горой встала добрая Лидия Дмитриевна.
- Ничего она не трусит! Не трусость это - взвешенность. Самое ценное качество в судье. Семь раз отмерь, один раз отрежь!
Вошедший Игорь прервал разговор, поесть я не успела, зато через полчаса любовалась отмытыми окнами и чистыми стенами моей новой квартиры. Работы осталось здесь совсем немного, хоть завтра можно переезжать.
- Нервных просим удалиться! - с этими словами выскакивает из ванны Антоша Волна.
- Ну, ребята, вы даете! - восхищаюсь, заглядывая в сверкающую чистотой ванную комнату. - Господи, какую чистоту навели!
- Не красна изба углами, а красна пирогами! - Антоша не мог не выдать свои любимые поговорки.
- Будут, будут тебе пироги, - обещаю я.
- Не будут, а есть, - подала голос Людмила, орудующая на кухне, - с собой принесла целую кучу. С мясом, с капустой!
Мы собрались в нашей будущей гостиной. Антон с Игорем уселись на подоконнике, мы с Людмилой устроились на единственном табурете. Обсудили свои проблемы. В субботу, воскресенье, по всему выходило, надо переезжать.
- Ребята, да ведь мне на приговор уходить, - робко вмешалась я в обсуждение.
Вижу Игорь обиженно поджал губы, а Людмила растерянно уставилась на меня.
- Процесс идет, да еще какой, - оправдываюсь я виновато.
Игорь молчит, но лучше бы сказал что-нибудь. Молчанку я не люблю больше всего, она не приемлет никаких аргументов.
- А как же выходные, Наташа? Почему в выходные ты должна работать? - недоумевает Людмила.
- Понимаешь, завтра пятница. И прения сторон. Выступит прокурор, адвокат, последнее слово подсудимого и под этим впечатлением мы должны уйти в совещательную комнату. Закон такой. После подсудимого - сразу на приговор, - объясняю я Люде. - Ну о тайне совещательной комнаты вы знаете. Будем сидеть в совещательной пока не будет готов приговор.
- Тайна.., - бурчит тихонько Люда.
Согласна, с этой тайной вообще парадокс получается. По большим делам, по которым приговоры огромные, суд в таком заточении недели, месяцы сидеть должен. Питание или там болезнь, неожиданности разные - люди в  комнате с утра и до позднего вечера. Но тайна совсем не в этом заключается, на мой взгляд. Мешать суду, влиять на него никто не вправе, мнения судей, процесс рождения приговора, если можно так сказать, тоже важно не разглашать. Это вот тайна. А так? Мои заседатели сегодня уже сговорились: Тютюнник принесет кипятильник, сало, домашние огурчики. За доктором Руссу - кофе, чай, колбаса.  Конечно, и я что-нибудь захвачу.
Звонок в дверь. Кто бы это мог быть? В такое позднее время, в такую новую квартиру?
В узком коридорчике у двери гудел голос Игоря и  я вышла туда.
Перед смущенным Игорем стоял Петр Яковлевич Семенцов.
Увидев меня, он чуть отступил в сторону и показал на новую плиту у порога:
- Я должен объяснить недоразумение, - сказал он сердито - вот ваша электропечь, ее забрали при переезде по ошибке. И зря вы подняли скандал. - И, не попрощавшись, вышел. 
Наконец я обрела дар речи.
- Но ведь это не была ошибка! Я видела сама, как он отмывал ту, старую плиту. Значит видел, знал!
Подтвердила Люда:
- И я. Мы все видели это.
Антон Волна погрустнел, поерошил свой чуб и подытожил: 
- Не ошибка это, братцы мои. Нечистоплотность.  А какие слова умеет он говорить, какие призывы, лозунги! На деле же и перед мелочевкой не устоял. И он тебе своего поражения не простит, Наталья. Ну,  да волков бояться в лес не ходить!

- Прошу встать, суд идет!
Зал опять переполнен, появились новые люди, среди них, я вижу, прокуроры из отдела по надзору за рассмотрением судами уголовных дел. Зачем? С неудовольствием замечаю следователя Иванова. Зачем?
Прокурор Кудимов, не поднимая глаз, неторопливо поддерживает обвинение. Сухо, скупо, без обычных цветистых отступлений, без любимых им экскурсов в джунгли истоков бытия. Как я и ожидала, обвинение меняет тактику. Кудимов вынужден признать, что в действиях Сумина нет хулиганства. Я на мгновение замираю: может..?   Но нет. Убийство во время обоюдной драки, без отягчающих обстоятельств. Менее тяжкое, но обвинение в убийстве поддерживает прокурор Кудимов, пряча взгляд.
Отзвучали слова прокурора, уже горячо заговорила адвокат Волкова, а Сумин еще не отнял руки, охватившие голову. Десять лет! Столько просил прокурор для наказания и исправления Сумина.
Десять лет. Щедрый прокурор Кудимов.
Волкова говорит хорошо. Конечно, есть о чем спорить, вот и старается. Оправдать. Волкова считает, что ее подзащитный не совершал преступления.
Правом реплики прокурор и адвокат не воспользовались.
Последнее слово подсудимого.
- Суд удаляется на совещание!
С помощью притихших Тютюнника и Руссу забираю дело. Уходим.
Оглашение приговора назначаю на завтра.
В субботу, в семнадцать часов.

Тайны совещательной комнаты я не раскрою. Но не считать же тайной,  как мои заседатели деловито разгрузили портфели и стали устраивать наш уединенный быт.
Не будет тайной, что после того, как мы пришли к общему выводу, опять - чирк! - и я пуще прежнего разрезала распроклятым острым картоном обложки уголовного дела очередной палец и доктор Руссу раскрыл свой саквояж.
Нет тайны и в том, что вечером, около десяти, мы разошлись по домам и меня у подъезда суда, беспокоясь, ждал Игорь. Мы, судьи, не имели права на ошибку и множества других прав тоже не имели. Например, на то, чтобы нас развезли по домам из совещательной комнаты, откуда уходили мы почти ночью.
Приговор был готов до наступления назначенного часа. Мы перечитали его, еще раз обсудили.
Доктор Руссу первым взялся за ручку и подписал приговор, тщательно выводя свою фамилию.
Иван Тодорович Тютюнник долго примеривался к тонкой ручке, казавшейся еще тоньше в большой огрубелой руке. Подписал приговор и рассмеялся: "Ну, поскачут теперь прокуроры! Да и вам объясняться придется, Наталья Борисовна?"
Я поспешила успокоить Тютюнника и доктора Руссу, который тревожно поднял на меня глаза.
И подписала приговор последней.

- Прошу встать, суд идет!
Мы выходим и остаемся стоять, потому что приговор провозглашается и выслушивается стоя.
Знак уважения к закону и правосудию.
И вот он звучит, наш приговор.
В зале тихо-тихо. Словно со стороны я слышу свой голос:
- Суд приговорил:
Сумина Юрия Васильевича за отсутствием в его действиях состава преступления оправдать, из-под стражи освободить!
И словно вздох пронесся по залу. Слабый шум, означавший конец напряжению. Под этот легкий, явно одобрительный гул заканчиваю чтение.
- Сумин, вам понятен приговор? Порядок обжалования понятен? - задаю обязательные вопросы, а Сумин смотрит на меня отрешенно и непонимающе.
- Что? - переспрашивает он, и я почему-то очень громко, как глухому, повторяю:
- Приговор, говорю, понятен?!
- Понятен, - торопливо кивает он, а я вижу как он боится поверить в свободу и не решается выйти в дверь загородки, уже открытой конвоиром.

Дальнейшее остается за моей спиной, а я спешу в совещательную комнату, где нужно оформить еще целый ворох бумаг, чтобы Сумина освободили немедленно.
Иван Тодорович Тютюнник следует за мной, а доктор Руссу еще долго стоит, наблюдая у двери. Наконец он присоединяется к нам и говорит удовлетворенно:
- Вот это я понимаю.
Нам нужно, но не хочется расставаться. Мы больше, чем просто знакомы. Мы - единомышленники.
Я с грустью гляжу им вслед и знаю - эти не дадут в обиду справедливость.



 


 

 


Рецензии
Защищая справедливость, сердце надорвать несложно... "Если оно есть, конечно".
Спасибо, Любовь, за честь и совесть, с которыми живете.
С уважением

Марина Клименченко   27.07.2017 06:47     Заявить о нарушении
Сердечная благодарность за добрые слова,милый человек Марина.
С уважением и теплом

Любовь Арестова   31.07.2017 12:24   Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.