Ночь

Приговор она слушала равнодушно, словно все это к ней не относилось и ей не уготовано три года лишения свободы.
Судья положил перед собой белые листки, глянул поверх очков, съехавших на кончик узкого носа:
- Осужденная Углова, вам понятен приговор? Порядок обжалования понятен?
Она увидела в серых усталых глазах судьи нетерпение и выдавила:
- Понятен.
- Судебное заседание окончено, - с облегчением объявил судья, и все встали,  задвигались, заспешили, бросая украдкой смущенные и любопытные взгляды за решетчатую загородку, где была другая жизнь и находилась она. Надежда Углова.
Конвоир, рослый молодой парень, молча открыл дверь загородки.
Надо идти.

Всего несколько часов шел суд, а как она устала! Голова горела и мышцы мозжило, словно после большой работы. Будто она оштукатурила стену огромного дома. Да в непогодь, да слишком густым был раствор.
Волоча ноги, как большая тряпичная кукла, двинулась к машине.
На улице шел дождь, значит, зима совсем кончилась. С этой мыслью толкнулась было привычная забота: детям нужно летнее. Толкнулась, но не задержалась. Она же лишена свободы!
Лишена свободы заботиться о своих детях, о летней одежде для них.
Ну а то еще каких же свобод она лишена?
 
С трудом поднялась в машину, конвоир помог  ей, бесцеремонно приподняв.
В углу, у самой решетки, уже сидела и, закрыв лицо руками рыдала Октябрина по камерной кличке Пила. Ее возили на суд больше месяца. И каждый день она прихорашивалась, тщательно взбивая длинные и густые волосы, в которых, не смотря на Октябринины сорок пять, не было седины. А, может, ее просто не было заметно в пепельной гриве. В камере Октябрина держалась особняком, заметно презирая подруг по несчастью. И ее не любили. А Пилкой прозвали потому, что она была единственной обладательницей крошечной с белой ручечкой пилки для ногтей. Неизвестно, как удалось ей пронести и сохранить этот запрещенный предмет, но вот как-то удалось. Маленькая пилка, как частичка другой, свободной жизни, существовала в камере следственного изолятора - так назывался казенный дом, где они теперь жили. Октябрина долго ждала, потом ездила в суд, возвращаясь то возбужденно радостной, то подавленной. Но не плакала, крепилась. А сейчас рыдала в углу машины. У нее сегодня тоже был приговор.
Надежда молча села напротив.
Спрашивать Октябрину, сколько ей дали, не было ни сил, ни желания. Хватит своей беды. Железная дверь с лязгом захлопнулась. Парни-конвоиры закурили дешевые сигареты, удушливый дым пошел к ним, женщинам с новым названием - осужденные.
Октябрина вскоре затихла, и по дороге они молчали, а в камере, едва переступив порог, Октябрина отчаянно вскрикнула:
- Десять!
И опять зарыдала.
Ее бросились утешать, и на Надю никто не обратил внимания. Она прошла к своему месту, села, бессильно уронив руки. Усталость не проходила, ей мучительно хотелось спать. Еще в машине стала одолевать частая зевота, скулы сводило судорогой от частых позывов.
Скорей бы наступила ночь, может, сегодня эта усталость поможет  забыться, уснуть, спрятаться во временное небытие.
Октябрина, всхлипывая, рассказывала про суд, ее торопливо расспрашивали и в этом жадном интересе ясно слышалась не столько жалость к товарке, сколько озабоченность своей судьбой, тревога и страх, скрываемый всеми по-разному, а то и совершенно откровенный.

Беда Октябрины не тронула Надежду. Пусть. Сама виновата. В тесной камере тайны не скроешь, все они знали о том, почему содержатся здесь. Октябрина-Пилка была начальницей на строительстве. Машину свою имела, "Волгу", не просто так.
От мужа откупилась "Жигулями" и связалась с начальником управления-подрядчика. Он-то и подвел ее под монастырь. Приписки, фиктивные наряды, мертвые души и вот теперь тюремные нары. И любовничек этажом ниже, в другом крыле здания. Пожили, повеселились. Пусть. Ей бы, Октябрине, хоть один прожитый Надей год, хоть один, или, например, только зиму, когда Веруня стала калекой и приходилось, уходя на работу, оставлять ее в  комнате барака привязанной на широком топчане, как собачонку. И оставлять ей молоко в бутылках со старыми, вздутыми сосками, а в миске еду...

Какими нескончаемыми были стены холодных квартир, которые она штукатурила! Она швыряла на эти враждебные стены плохо замешанный раствор, яростно терла их мастерком и гнала, гнала время: ну же, ну иди быстрей, скорей отпусти меня к дочке-калеке, привязанной к топчану, чтобы не упала, не замерзла на холодном полу.
Октябрина, ты думаешь, этого не было? Было! Но тогда ты ездила в собственной "Волге", крала копейки у таких как она штукатуров, и не хотела знать, как нужны им были эти копейки. Рыдай теперь, камерная Пилка, оплакивай, роскошную жизнь.

- А Кислису, Кислису сколько? - выспрашивала приблатненная Ирка. Кислис - это был любовник Пилки.
- Тоже десятка, - удовлетворенно отвечала женщина, - пусть нары полирует гад.
Удивительно быстро слетала с Октябрины позолота. И вот она уже с Иркой на равных, а Ирка - блатная, воровка она, эта Ирка. И на свободе Октябрина ею бы побрезговала. Здесь же рада участию, и слова сыскала новые, из предстоящей своей жизни.
В Октябрине уже проснулась злоба, воспаленно заблестели глаза, руки нервно подергивались.
- Не буду я столько сидеть, - возбужденно говорила она, - папа дойдет до Москвы. Деньги есть. Витька успел снять с книжки в самый последний момент, не успели менты загрести.
Пилка победно оглянулась и не сразу поняла свою ошибку: не надо было говорить о деньгах. Они здесь были на равных, эти женщины, и на воле ничего не имели. Богатство Пилки погасило сочувствие, но она этого пока не заметила.
- Витька адвоката возьмет, московского, пробивного. Вот увидите, скостят половину, а там и амнистия будет, у меня орден есть, а награжденных всех под амнистию. Витька сказал...
  - Рогач твой Витька! - прервала Октябрину Ирка и хохотнула. - Рогач он и ты на него не надейся. Он твои денежки тю-тю! Молодым под хвост пустит. А ты выйдешь старуха. Кому ты нужна будешь?
Октябрина растерянно замолчала.
- Ну ты что? - вступилась за Пилку добрая толстая Шура. - Зачем травишь бабу, ей и так тяжко.
Ирка опять захохотала,    а Шура придвинулась к Октябрине:
- Ладно, подруга, чего теперь-то? У тебя хоть детей нет, а у меня, сама знаешь, душа аж почернела.

На воле у Шуры с мужем остался сын-первоклассник. Старая мать, что глядела за ним, сильно болела.
А Шура уже получила свои восемь лет, и в изолятор привезли ее из колонии, потому что на подельниц этот приговор отменили. "Сидели бы спокойно, нет, темнят бабы чего-то, а мне вот расхлебывайся", - осуждала подельниц Шура. Но Шуриного-то мнения никто не спрашивал, в отношении нее приговор не тронули, и Шура шла теперь как свидетель по своему же делу. С первого дня, как ее вызвали на то, первое, следствие, Шура призналась, что привела двух просителей к знакомой паспортистке - уж очень им нужна была прописка. За эту вот прописку отдали они через Шуру деньги, да и Шуру не забыли, отблагодарили, хотя вовсе не из-за денег она старалась. В общем, получила Шура за свои услуги восемь лет. В колонии ее навестил муж, дали им долгосрочное свидание двое суток. Осталась Шура беременной после этого свидания и вот снова сорвали ее с места, привезли в тесную камеру, где она еще пуще металась, потому что дом-то был совсем рядом, на автобусе только проехать. Октябрине на суд выдавали бумаги, и Шура выпрашивала клочки, мелко-мелко исписывала их, совала свернутые бумажки Октябрине, дала и Надежде, когда ее повезли в суд. "Передай кому-нибудь, может, дойдут", - просила.
А кому передать? Шурино письмо Надя оставила в суде в туалете, заткнула за бачок, да так потом и забыла, не проверила, взял ли кто.

Иркины слова про старость упали на благодатную почву: Октябрина, видно, сама подумывала об этом, да и не раз. Думала и боялась, а тут ей прямо в лицо: выйдешь никому не нужной старухой.
- А-ах, - опять забилась в слезах Октябрина, - я не хочу жить, не хочу жить!  Зачем так меня! Пусть лучше расстреляют, чем мучиться, не хочу жить, не хочу...
Шура обняла Октябрину, уткнула широкое, обезображенное беременностью лицо в ее пышное плечо и сама мелко затряслась в плаче.
- Ну хватит! - неожиданно для себя крикнула Надежда и добавила оглянувшимся женщинам: - Душу надорвали!
Тут вспомнили и о ней, но она отмахнулась от расспросов, подняла вверх три пальца.
- Трояк, - перевела Ирка и позавидовала, - легко отделалась.

Легко. Она отделалась легко. Три года жизни, о которой она ничего не знала. Не думала, что есть такое. Не ведала, что выпадет ей эта доля. Не ведала и не хотела.
Простой жизни она хотела, совсем незатейливой. Дом, дети и работа на стройке - вот что ей надо было и к чему тянулась она сколько было сил.
Строила чужие дома, лепила свое гнездо, тыкалась, мыкалась, терпела, пока не пришел последний край.
Когда подняла топор и, закрыв глаза, опустила...

Тихо стало в камере. Замолчала уставшая от слез Октябрина. Ирка отошла от нее, задрав подбородок, уставилась на зарешеченное окно. Пригорюнилась толстая Шура. Безучастно сидели рядом баба Валя и Зинуха - их слезы еще впереди.
Бабе Вале было под семьдесят и сидела она за самогонку. Вызывали ее редко - два или три раза на Надиной памяти. Баба Валя пугалась вызовов, крестилась, у нее начинала мелко трястись голова и провисала правая, когда-то парализованная рука. Надежда удивлялась, как следователь не видит сам, что не могла она управляться с тем проклятым аппаратом и ставить бражку в бочках и ворочать эти неподъемные бутыли с самогонкой. Баба Валя прикрыла дочку, что работала поваром в столовой, таскала оттуда дрожжи и с муженьком варганила дефицитное зелье. Правильно, бутылочки баба Валя выдавала покупателям, дома ведь сидела, сподручно было. Куда она денется, старуха, если велено было ей отпускать самогонку. Дочкой велено, да бугаем-зятем, который работал через день где-то охранником и на работе не переламывался. Выгодней была самогонка. На ладони все это лежало, ну прямо на ладошечке.
А баба Валя упрямо, заплетающимся языком твердила свое: не знала дочка и зять ничего не ведал, я виновата, судите меня. Видно, проще было поверить, и сидела в тюрьме развалина баба Валя, а дочка с зятем были на свободе. Старуха по крестьянской своей простоватой хитрости покрывала дочку и здесь, среди них, сердито шикая на Ирку, которая смеялась над нею, выплескивая жестокую правду, как Октябрине про старость.
Ирка была всех просвещенней, все она знала.
- Тебе, баба Валя, много не дадут, - говорила она, вроде утешая, - может, даже еще и живая выйдешь. А помрешь -дочка поминки на воле справит. Хоть завещание оставь, чтобы дочка на поминки нам передачку подкинула, все ж мы тебе не чужие. А денежки у дочки есть, и не конфискуют ведь, твое имущество искать будут, а много ты его нажила, а, баба Валя? Поди, узелок смертный твой уж забрали, конфисковали. Зато не горюй, дочкины шмотки целы будут.
Баба Валя отмалчивалась, на жестокие Иркины не речи не отвечала, но из старческих глаз начинали катиться мелкие белесые слезинки, застревали в глубоких морщинках, проделывали причудливый извилистый путь и высыхали, не покидая лица.
За бабу Валю обычно вступалась только Зинуха, да иногда еще беременная Шура. Октябрина глядела в сторону, ее не касались эти мелкие страсти. Она знала лучшую жизнь, бабы Валины беды ее   не трогали. Не опускаться же ей до самогонщицы. Ей, которая ведала строительством театра. А еще раньше - органного зала, где звучала возвышенная, несовместимая с этой жизнью музыка.
Надежда жалела старую женщину, но утешать не могла. Она и вообще говорила мало, не только  в своей новой жизни, всегда.

Родителей не выбирают, и Надежда не виновата, что родилась у глухонемой матери. А говорил ли отец - не знает, никогда его не видела. Язык жестов начала понимать раньше, чем приучилась к словам. Ладно, бабушка поняла угрозу, забрала девчонку к себе, учила говорить, испугавшись, что здоровый ребенок растет немтырем. Но ранняя привычка осталась в немногословии, которого преодолеть не смогли ни бабка, ни интернат, куда Надя попала после бабкиной смерти.
Даже Георгий не смог разговорить ее, и потом в злобе часто упрекал: "Немтырка". Вот с Веруней она говорила. Веруня была ей собеседница. Ах, Веруня!  Простишь ли ты? Нет, наверное, недаром же суд назвал ее преступной матерью.
Подумать только, она - преступная мать! Или она не любила своих детей? Или пила-гуляла, водила к себе мужиков? Преступная...

Принесли ужин и все, даже зареванная Октябрина, съели до крошки свои порции.
И Надя съела - не ощущая голода, вкуса и насыщения.
Главное, что время шло и близилась ночь, от которой она ждала успокоения.
Первой начала укладываться баба Валя. Перед каждой надвигающейся ночью она, по старости мало спавшая, становилась тревожной и суеверной.
Молитв она не знала - откуда?- в работе прошла жизнь, без кино и без церкви, некогда было себя вспомнить, не то что Бога. Война да разруха, вдовство да одинокое материнство, потом старость да болезни - коли и поминала Бога, то не тем словом. Теперь, на вынужденном горьком безделье, баба Валя пыталась утешиться - а чем больше, как не Господом нашим Богом, про которого, слыхала она, говорили, что он милосердный. И мать его, Богородица то есть, само собой.
И все старушечье утешенье сводилось к чуть слышному причитанию, которое баба Валя начинала, едва приближались сумерки и сгущалась, сгущалась к камере тоска.
"К милосердию взываю, Господи Боже и Богородица, заступница", - шептала баба Валя.
Ужин давно прошел. Значит, наступала ночь.
И пришла она.

Уже затихли Ирка и Октябрина, тяжело во сне задышала Шура - ей и ребенку не хватало воздуха в тесной камере. Похоже, засыпала и баба Валя. Из ее угла доносилось лишь оханье - укладывала поудобней бабка свои ноющие кости.
Время шло, и ночь сделала свое дело. Но с Надей не справилась, присела к ней в изголовье и вместо желанного сна завела нескончаемую беседу.
- Как это случилось? - вопрос не коснулся слуха, проник прямо в мозг и заставил содрогнуться, потому что Надя боялась, не хотела его, а он возвращался и приносил новые страдания.
Надо отвечать. А что ответишь? Ее наказали, стало быть она и виновата. Да и почем она знает, как все произошло? Хотела бы понять сама.
- Был суд и моя вина записана в приговоре. А спрашивать надо было раньше, раньше.
- Никогда не поздно спросить. Суд не решил ничего и не был справедливым, потому что не выяснил главного - почему? Пока не разберемся, не казни себя, - говорит Ночь, и Надя кивает.
- Я хочу так думать и боюсь. Я одна и некому доверить свои сомненья. Ладно,  - смирилась она наконец, - пусть мне опять будет больно, только посиди со мною. Не осуждай и не давай советов, они запоздали. Просто выслушай и рассуди.
- У нас впереди есть время. Много раз я приду к тебе. Рассказывай, не торопись. Вначале все было хорошо? - спрашивает Ночь спокойно и доброжелательно.
Так не спрашивали Надю. Все спешили, все торопились. Спешка убивала интерес. А что рассказывать, коли в глазах собеседника видишь явное нетерпение, даже если он не говорит прямо: "По существу давайте, ближе к делу, к делу".  Словно жизнь ее вся была не по существу. Не было жизни, осталось только дело, уголовное дело.
-Да, было и хорошо,  - начинает отвечать Надя, - без хорошего и жить невозможно.
Ты права, Ночь, стоит вспомнить хорошее, чтобы совсем не увянуть, чтобы знать: есть для чего жить.
- В школу я пошла позже других, - продолжает Надя свою исповедь Ночи, - бабка упустила. К восьмому классу в интернате постарше была своих одноклассниц, поздоровее. Вот и поступила в строительное училище. Стала штукатуром-маляром, отделочницей.
- Нравилась работа?
- Как сказать? Руки поначалу очень болели. Покидай-ка раствор на стены, да разотри мастерком.  А раствор как таскали!  И все ведь бабы, мужики у нас на стройке все специалисты, раствор не носят. Придет к концу смены мастер-мужик, поморщится: там неровно, тут мало, что вы, девоньки, день-то делали? А нормы крутые. Особенно трудно зимой. Переодевались на холоде. А роба такая, что поставь - стоит, не гнется и не падает даже. Какая тут любовь? Но привыкли, работали. Заработок был, это главное. Да и здоровая я была, сильная, отдохну - и в кино еще успею, читать любила. Общежитие хорошее у нас, девчата подобрались стоящие, следили все за порядком. Красиво у нас было, по-домашнему. Дружно жили, хорошо.
- А муж? Работали вместе?
- Нет, Георгий в селе жил. Послали нас однажды в подшефное село. Поработали месяц, там Георгия и встретила.
- Полюбила?
- Конечно. Ладный парень. Невысоконький, правда, но видный. К матери своей привел меня, она болела сильно, обрадовалась мне, за дочку признала, приласкала, а я на ласку отзывчатая,  мало видела ее. Нравилась мне его мать, жалела я ее, угодить старалась. Нам бы в деревне остаться, с матерью, может, все было б иначе. Не захотел Георгий, в город со мной подался, говорил, задаром ломаться не хочу. Но город-то его и сломал.
- Как сломал? А ты где была?
- Где я была? Да рядом и была. Не справилась, не смогла. Не знала, как быть,  сама в семье не жила, откуда мне было знать? Своего ума не хватило, а подсказать некому. Георгий был деревенский, понимаешь?  Там были для него все свои, он с людьми считался и с ним тоже. В городе по-другому стало. Я строила чужие квартиры, а жили мы по углам, снимали жилье. Пока Веруни не было, ничего, мирились. С ребенком трудно стало. Георгий в мехколонне работал, выпивали там многие, да скрывались, а у него хитрости никакой - дважды попался, перевели в слесаря. Как ремонт, так бутылка. И не спешил Георгий к семье. Пьянствовать стал по-настоящему.
- А ты молчала? Не боролась?
- Боролась, - усмехнулась Надежда, -это в книгах: борьба за любимого, за семью. Поборись поди. Пришла в профком к ним. Как меня там встретили, вспомнить стыдно. Нет, на словах все было правильно: "Примем меры", - сказали. И приняли. "Разберись, Георгий с женой, - сказали, - чего она кляузничает?" Тогда он впервые руку на меня поднял. Хоть росла я сиротой, но не били меня, никто пальцем не тронул. Страшно мне было и стыдно. Потом плакал, совесть еще была. Прощения просил, простила. Семья, думаю, ребенок. И еще верила: бросит пить, одумается. Комнату мне дали. В бараке, правда, да я ее быстро обиходила. А тут мать его умерла. Я с больной Веруней сидела, поехал он один мать хоронить. Возвратился с деньгами - дом продал. Прикупили кое-чего в комнату, приоделись. Просила-просила, ушел с мехколонны, устроился в мастерские жестянщиком. Выпивать вроде меньше стал, но пил все-таки. А окончательно подкосило нас горе. Веруне было уже два года, и я решилась на второго ребенка, беременна я была.
- Разве это горе? - Ночь не скрывала удивления.
- Это была радость. Знала я,  как   плохо одной, и не желала этого дочке. Пусть будет у нее родной человек, - так думала и сказала об этом Георгию. Он тоже был рад, готовился, ждал сына. Кроватку купил.
 
В декабре я Димку родила, в самые морозы. Лежу счастливая, спокойная. Что передач, поздравлений нет - меня не волнует. Георгий один дома с дочкой, думаю, запурхался. Женщины в палате смотрят жалостно, подкармливают кто чем. Я благодарна им, а забеспокоилась.
Тут девки мои из бригады передачу послали, письмо. "Мы тебя встретим, - пишут, - ты не волнуйся". Какое не волнуйся, меня уж колотит. С Георгием, думаю, беда. К врачу прибежала, взмолилась. Врачиха пожилая такая, усталая. Голову опустила. "Муж твой, - говорит, - девчонку поморозил и сам сбежал". Я так и села. Как поморозил? Где Веруня? Жива ли? "Жива дочка твоя, - успокаивает врачиха, - в больнице она. Ты побудь у нас пока не окрепнешь. Глядишь, и муж вернется. Со страху сбежал он, не иначе. Вернется".
Ах, как мне было плохо, как плохо мне было! Сколько слез я пролила с той ночью, больничной. И засобиралась на выписку.
Встретили меня девчата, увезли домой, с Димкой остались, а я побежала в больницу к Веруне.

В роддоме меня берегли, здесь же встретили  иначе. Толстуха в белом халате отхлестала словами: "Бросила, - говорит, - ребенка на пьянь, всю жизнь теперь слезами умываться будешь. Оставили девчонку без ног".   
- Как без ног?! - покачнулась Ночь. - Как без ног?!
- Выпил Георгий крепко, еще захотелось. Ребенка посадил на санки, да от пивнушки к пивнушке повез. Когда добрые люди схватились да забрали санки с ребенком, уж поздно было. Увезли Веруню в больницу и ножки спасти не сумели - отняли обе ступни, калекой стала Веруня в неполные три года.
Как я не умерла там, в больнице? Как жить осталась?
От крика зашлась, повалилась. Испугалась толстуха, врачи сбежались, отходили меня.
- А-ах, - закачалась над Надей Ночь, заломила руки, застонала. 
- Руки на себя наложить хотела, - продолжала Надя, не щадя Ночь, - дети остановили, испугалась сиротства их. Добрела до дома, а там малыш верещит. Как во сне жила, машиной была для ребенка. Девки мои помогали, подруги. Еду носили, утешали, с ребенком сидели, когда я к Веруне бегала. Та кроха в больнице отошла, беды своей не знает, играет в постели, смеется. А у меня душа на части разрывается, боюсь ей в глаза взглянуть. Пришло время, забрала ее из больницы. Стали мы в бараке втроем бедовать. Хотя что я говорю, тогда не одни мы были. Помогали мне, жаловаться грех. Соседки сочувствовали, подкармливали нас. Картошку, капусту, сало носили. Мужики и те - дрова подколят, уголь кто-то привез - до сих пор не знаю, кто, а привез. Добра в людях много, ничего не скажешь, да у каждого заботы свои и немалые.
Схлынул первый ужас, попривыкли к моему несчастью. Видят, живу, перебиваюсь как-то. Один на другого надеяться стали мои благодетели, так и осталась я одна постепенно. Деньги мои декретные к концу подходили, сбережений и запасов не было. Продала кое-что: ковер, приемник, вазочка была у меня хрустальная - отдала за тридцатку. Нету ценностей больше, не на что кормиться,  на работу надо, а куда мне детей девать?

От Георгия ни слуху, ни духу. Испугался ответа, сбежал и глаз не кажет. А может, стыдно было, кто его знает.
Всякое я передумала, иной раз, думаю, вернулся бы - простила, лишь бы помог детей поднять. Нет, не появлялся Георгий.

На работу мне надо было выходить. То есть отпуск мне еще полагался, но кормить нас некому было. Пошла в наш профком. Помогли сразу, спасибо. Димку в ясли устроили. А с Веруней как быть? Куда только не совалась, кого не умоляла! Не было такого учреждения, куда бы не толкнулась. Сочувствуют, да, а помочь - ну никто. В детсад не берут -  калека. В дом ребенка просила взять до весны хотя бы - нельзя, мать есть и не пьяница, не развратница. 
"Няньку наймите", - так сказал мне один начальник, не помню уж кто. Это мне-то няньку нанять? Где ее взять, во-первых, чем платить, во-вторых? Я сама на картошке сижу, да манку себе на воде завариваю, вермишель. Няньку...

Ночь молча слушала, колыхалась, гладила Надежду, укрывала, баюкала, но заснуть не давала. Закрыла измученная Надежда глаза, затаилась, а Ночь темными своими пальцами разлепила ей веки, требует: "Говори!"

- Димке два месяца исполнилось, унесла его в ясли. Собираюсь на работу. Натопила тепло, усадила Веруню на топчан, мне к тому времени сосед топчан расширил, доски набил и барьерчик сделал - манежик вроде. Веруня на нем и обитала. Раны на ножках у нее затянулись, пытается она встать на ножки, да не может - ступочек нет, больно култышки.  Упадет на кровать, плачет, и я вместе с ней реву. Но ребенок же, привыкла понемногу, вставать не стала, все ползком по топчану.
Вот в таком виде я должна была ее оставить на целый день и работать идти.
Затопила печь, говорила уж. Да знаю, к вечеру вынесет тепло. В миску картошку положила, хлеба, прянички были. Молоко налила в одну бутылку, в другую воду, сосками Димкиными закрыла бутылки. Веруня смеется, хватает все - думает, игра такая. А я заледенела, даже слез не было. Ноги ватные, сама как автомат. Поцеловать дочку не смогла, стыдно: будто предаю ее, на погибель бросаю.
Как я тот первый день отработала, убей меня - не помню.
Отпустили меня пораньше и прибежала я домой. Подхожу к своей комнате - тихо. Открываю дверь, открыть не могу, руки трясутся. Зашла наконец.
Господи, врагу не пожелаешь, что я там увидела. У двери, прямо на холодном полу спала моя дочка. Зареванная, грязная, мокрая. Плохо, видно, ей стало в загончике, сумела калека перевалиться через бортик, упала на пол, да там и осталась.  Цела в чашке картошка и молоко не тронуто, только прянички разбросаны по топчану. Значит, вскоре после моего ухода упала Веруня и провела день на барачном полу. Беспомощная, голодная, несчастная моя девочка.
- Думаешь, не было этого? - зло спросила Надежда, но Ночь не ответила, тихо заскользила к решетке, потянулась к окну и исчезла за мутным стеклом, захлестанным весенним дождем как слезами.
Ушла Ночь.

Камера просыпалась.
Это был самый тяжкий момент - пробуждение.
Почему сегодня баба Валя начала новый  день со своего вечернего причитания? А Шура так усердно задирает вверх бесформенные, даже утром отечные ноги - это утренняя гимнастика. Шура свято верит: гимнастика ей поможет, и терзается, что не всегда имеет в себе силы заниматься. Сейчас нашла.
Почему молчит горластая Ирка? Уставила глазищи в грязный потолок, заложила руки за голову и не орет, как обычно: "Подъем! Выходи строиться"! Притихла.
Октябрина старательно чешет свои роскошные волосы, перебрасывает со стороны на сторону - массажи. Многолетняя привычка не оставляет ее и здесь.
Зинуха уже проделала нехитрый утренний туалет, подсела к Надежде, коснулась ласково и сочувственно.
- Что ты так стонала во сне? - спросила. - Снилось дурное? Чем хуже, тем лучше, запомни. За три года Димка подрастет, не оставят его добрые люди. Веруню государство тоже выкормит,  что бы ты сама-то делала с ними? Выйдешь-то, опять тебе ломаться.

Иди, Зинуха, на свои нары. Иди себе. Жди свою судьбу, не касайся других. Надежда знала: это не только жалость. Себя Зинуха выверяет на ней. Вот-де стоит мне печалиться, когда у соседки такое творится? Оно и выходило, если подумать, что не стоит.
На воле у Зины-продавщицы остались мать да дружок. С матерью проблем не возникало, у той была своя жизнь, по всей видимости, беспечальная. Жила она где-то на Севере, имела другую семью, где Зине не было места. На дружка она тоже махнула рукой. В лучшие-то времена приваживала бутылкой да угощением, а сейчас что? Парень - вольная птица, а девок вокруг - пруд пруди, сами напросятся. Статья у Зины была серьезная - обвиняли ее в получении взяток. Ирка, камерный юрист, накаркала ей не меньше восьмерки. Восемь лет! Что будет с ней за этот срок, если выживет она, если вытерпит только.
А с чего все начиналось? Поставили ее старшим продавцом, радости много было. Стала она кредит оформлять. Это, конечно, не то, что за прилавком стоять. Люди к ней с уважением, уже по отчеству величают.
Уважение человека меняет. Стала Зинуха-продавщица Зинаидой Павловной, личико построжало, и носик вроде даже не такой остренький стал, а круглые птичьи глаза глядели с достоинством. И дружок перемену заметил, поласковел. Ну, жизнь наступила с перспективою. Зине за двадцать немного, за плечами десятилетка, курсы продавцов, да пять лет трудового стажа. А тут и повышение. Подумывала Зина уже и об институте. А что? Не хуже других.
Ну в каких книгах у судьбы записано было, чтобы загуляла соседкина дочка и повинилась матери: ребенка, мол, жду, давай срочно свадьбу. Покричала соседка, одинокая бабенка, полакала, стала свадьбу дочке готовить, чтоб как у людей. Деньжат, само собой, у соседки нету и занять негде, с жениха тоже спрос небольшой - только из армии вернулся и на ноги встает. Пришла соседка к Зинухе: выручи, не допусти позора на материнскую голову.
- Чем помогу, соседка? - ответила поначалу Зинуха. - Нет у меня денег. Сама знаешь мои доходы.
А соседка уж с готовым планом пришла. Ты, говорит, оформи мне кредит, Зина, на ковер дорогой. Я ковер не возьму, деньги мне дашь из кассы. А я потом через свою бухгалтерию рассчитаюсь, на два года кредит ведь. Магазину какой убыток? Еще и прибыль пойдет, проценты будут от меня. И у тебя показатель выше. Нечасто ковры-то у вас дорогущие народ выкупает.
Зина руками замахала: что ты, что ты, как можно, а соседка в слезы: выручи. принесла все справки, честь по чести, оформили ковер. С большой опаской Зина соседке деньги выдала. Благо, касса тоже на ней была и не узнал об этом, как ей показалось, никто.
Справила соседка свадьбу, пришла к Зине с благодарностью, кофту принесла. Возьми, говорит, за выручку. Поотнекивалась Зина, а взяла. И кофта понравилась, и негусто у нее в гардеробе было.
Прошло время, все спокойно, и Зина о своем прегрешении забывать начала. Соседка только и напоминала, все кланялась при встрече. Постепенно и сама Зина, забыв былые страхи, стала думать: помогла, выручила бабу, и ничего в этом особенного нет, что малость нарушила правила.
И вот однажды подходит к ней пожилая продавщица, дождалась, когда рядом никого, и говорит:
- Сделай, Зина, доброе дело. Брат мотоцикл покупает, а денег не набрал. Оформи ему кредит, он тебя отблагодарит, не забудет.
Заартачилась было Зинуха, да продавщица наблюдательной была. Я, говорит, знаю, что ты своей-то знакомой сделала такой кредит.
Короче, опять Зина сдалась. Принес продавщицын брат справки с работы, оформили и ему кредит, выдали деньги. Парень сунул Зине в стол четвертную. Слаба оказалась продавщица, взяла и деньги. Еще пару раз пришлось ей такую операцию провернуть, и все по просьбе, да по слезной,  не просто так. Просили люди, она и помогала им. Думала, что ж тут такого? Обернулось же вон как. Записали ей в обвинении, что злоупотребляла она своим служебным положением и за взятки неоднократно совершала нарушения.
Стала примерять злосчастная взяточница Зинуха свою судьбу к тюремным годам. Октябринина десятка ее ужаснула, а вот Надины три года вроде как обнадежили. Как же, Надя вон чего наворочала! Не сравнить с ее преступлением,  как ни смотри, а не сравнить. И все равно страшно...

- К милосердию взываю, Господи... - опять закряхтела баба Валя,  и Ирка шикнула на нее:
- Чего это ты с утра завела!
Старуха замолкла.

В бедной событиями камерной жизни вчерашний день был особенным. Раньше более или менее определенной была только судьбы Шуры, но и она надеялась на перемены. Беременность, думала, все же должны учесть. Утешение слабое: видела она в колонии беременных и детский сад.
Теперь определились еще двое: Надя и Октябрина. Минет срок для апелляционного обжалования и скажут им: "Выходи с вещами". Увезут, раскидают.
Баба Валя, Ирка и Зинуха с тревогой ждали теперь своей участи.
Скудный завтрак съели быстро. И потянулись длинные минуты томительного ничегонеделания, такого раздражающего, готовому к любому, самому страшному взрыву. Так никчемно много  никому не нужного времени.
Необычно серьезная Ирка подсела к Надежде, тихонько спросила:
- Вспомни, когда твое дело закрыли?
- Двадцать дней ровно, - подумав немного, ответила Надя.
- А обвинительное когда принесли? - опять спросила Ирка.
- Дней пять спустя, а что?
- Быстро, - вздохнула Ирка, - чего же мне тянут? Больше недели как дело закрыли, обвиниловки нет.
- Ты ж не одна, да и дело побольше моего. У меня один том, а вам, поди, наворочали.
- Я, Ириша, полмесяца обвиниловку ждала, - вмешалась в разговор Октябрина, и голос у нее был заискивающий, смиренный.
Ирка отмахнулась, вновь обращаясь к Наде:
- Жалобу писать будешь?
Надежда молча пожала плечами.
- Пиши, - убежденно сказала Ирка, - проси отсрочку. Вдруг дадут. Запросто. Таких случаев сколько хочешь.
Я слышала, как тебя поутру Зинуха настраивала: мол, пусть государство детей растит, а ты живи спокойно. Не слушай эту дуру  малахольную.
Ирка говорила тихо, но в маленькой камере и шепот слышен. Зина не утерпела, обиженно крикнула в ответ на упрек:
- Как пониманию, так и говорю. Что она с этими детьми делать будет?
Удивительное дело, Ирка смолчала, не воспользовавшись случаем затеять ссору, развеять скуку. Даже головы не повернула, продолжала разговор с Надей:
- Пиши жалобу. Страшно мне за твоих детей. Девчонку твою жалко.
Что такое случилось с Иркой?!
Грубая, циничная, безжалостная Ирка с самого утра вдруг расслюнявилась.
Притихла камера.
- Попкова, на выход,  адвокат ждет! - раздалось в дверной амбразурке.
Загремели засовы, суетливо вскочила Октябрина.
- Сука, - без злобы, равнодушно  сказала Ирка вслед вышедшей из камеры Октябрине и повернула бледное узкое лицо к Наде. Странно блестели глаза, металась в них боль, а голос оставался бесцветным.
- Видишь, Надя, эта сука того и гляди вывернется.
И вдруг голос ее взвился:
- Пиши жалобу, дура, просись к детям, просись!
Это уже больше было похоже на Ирку, но голос тут же упал, она молча отошла, села на свое место и опять уставилась в окно, не мигая.
Видно, недаром томилась Ирка, день выдался событийным, и вскоре вслед за Октябриной вызвали, не объясняя причины, Ирку. Она побрела к двери, не ко времени вялая и апатичная.

Стали ждать их возвращения. Беременную Шуру взволновали события, она тяжело дышала, расхаживая по камере, уперев руки в поясницу, отчего небольшой еще живот некрасиво выпятился, обтянулся застиранным, вздернутым впереди платьем.
Зинуха опять подсела к бабе Вале, и обе они, как большие вороны, следили за беготней Шуры, враз поворачивая головы.
На Надю никто не смотрел. Итак, жалоба. Ирка требует написать жалобу. Вчера Надежда была твердо убеждена: ничего не надо. Никаких жалоб. Незачем новые унижения.
Так было вчера.
Ночь начала разрушать эту позицию, а Ирка продолжила...
Кто-то ведь способен и должен понять, почему все случилось?

Надежда прикрыла глаза, и тут же к ней вернулась ушедшая Ночь, окутала на миг прохладой, так что поползли по телу жгучие мурашки и содрогнулась Надина плоть в ожидании воспоминаний.

...Поднимая дочку с холодного пола, она думала: край. Все, пришел конец. Но Веруня, судорожно всхлипывая,  с недетской силой вцепилась ей в плечи. Так, с дочкой на руках, приготовила Надя ужин, накормила кое-как Веруню: убаюкала и сама легла одетая, не сумев отодрать дочкины руки от платья.
Спала ли, нет ли, кто знает. Помнит лишь, что с ужасом ждала утра, когда надо будет бросать дочку одну. Так долго думала и боялась, что отупела к утру.
Без обычной ласки, без уговоров отцепила от себя сведенные страхом детские пальцы, посадила дочь на топчан, разложила еду и вышла, оставив за спиной отчаянный крик.
Душу свою она кидала в тот день на кирпичные стены, сердце кровоточащее растирала мастерком по красному кирпичу.

С топчана Веруня больше не падала: калеки понятливы. Но щебетать перестала. Молчала, не улыбаясь, встречая мать. Огромными на худеньком личике глазами следила за Надей, серьезно смотрела, неулыбчиво, и поселилось во взгляде недетское знание, которым отгораживалась Веруня от всех и смущала. Даже соседка, забегавшая помогать Наде, не выдержала, сказала: "Не девка у тебя - прокурор. Ишь глядит-то как".
Под строгим Веруниным взглядом жила Надя как на эшафоте, с постоянной виной и бедой, и некуда было деваться от этого.
Ходила опять то туда, то сюда. Рассказывала, просила: помогите. Нельзя, невозможно оставлять увечного ребенка одного на целый день, сгинет девочка, тронется умом, говорить уж не желает,  а умеет ведь. Никто не прогнал, но никто и не помог.

Объявился вдруг Георгий. Грязный, небритый, опустившийся окончательно. Поплакала, отмыла его. побрила, в чистое одела, оставила дома. Видела, что вина его грызет, надеялась. что переломится Георгий, будет ей опорой и помощью. Ошиблась опять.
Ходил устраиваться на работу Георгий, перебирал места. И однажды домой не вернулся. Хватилась Надя - зарплаты ее в комоде нет. Осталась с детьми без копеечки. Заняла денег немного, дотянула кое-как до аванса. В аванс свидание и состоялось.  Встретил ее Георгий недалеко от барака пьяный, страшный. Стал денег просить. Отказала: жить с детьми надо, долгов полно, дрова на исходе. Объясняла терпеливо, в глаза пыталась заглянуть, а он, не дослушав, хвать из руки ее сумку - и в переулок.
В отчаянии зашла в милицию, отделение близко от дома находилось. Дежурный развел руками: муж да жена - одна сатана. Вы, мол, все равно помиритесь, свои люди, разбирайтесь сами. Ушла ни с чем. Снова в долги влезла. А у кого занимать-то? Все в Надином бараке одинаковые богатеи.

Благо еще Димка в яслях на пятидневке был, сыт и ухожен.
Веруня стала как старушка, ничему не рада, улыбаться, говорить перестала. Тяжко вечером видеть,  как Верунька в темноте на своем топчане лежит, зарытая в тряпье до глаз. Зимний день короткий, темнеет быстро. Пока добежишь до дому - совсем ночь.
Пробовала Надя на день свет к комнате оставлять. Заметил комендант, оговорил: "Еще раз увижу, штраф получишь. Богатая какая, целый день свет палить". Про Веруню и слушать не стал, глаза выкатил: "Пожар наделать хочешь?"
Заходила Надя в темную холодную комнату, откапывала дочку из-под одеяла и пальтушек. Веруня тоже мать не щадила, прятаться стала, злиться. Одичал ребенок совсем.
Вместо тепла в марте грянули морозы. И прибежала нянька из ясель: Дима сильно заболел, забирай домой, лечи. Легко сказать. На одних руках калека да в жару пацанчик трехмесячный.
На саму Надю смотреть тогда страшно было. Высохла вся, одни глаза остались, а в глазах - отчаяние. Вот у нее какая свобода была, этой свободы ее лишили теперь. На три года. Решай, кто прав: Зинуха или блатная Ирка. Просить у суда отсрочки или плюнуть на все, отоспаться да покушать по часам? Пайка-то тюремная Надежде не страшна. И работы она не боится, оттрубит свое, за ней не станет. Зато не кхыкает рядом горящий в жару Димка, и не следят за ней не понятные пугающие дочкины глаза.
Решено: никаких жалоб. Ничего, ни звука. Три года, а дальше посмотрим. И пусть так будет.

Клацнули задвижки и камера получила назад свою самую дерзкую обитательницу - Ирку. Побелели и раздулись крылья тонкого носа, лицо и шея взялись красными пятнами, сузились глаза и черные брови сошлись в одну широкую линию.
В таком состоянии человека лучше не трогать, тем более если этот человек - Ирка.
Ни на кого не глядя, прошла она к своему излюбленному месту, уселась, отвернувшись, длинно и грязно выругалась, так что баба Валя испуганно прикрыла ладошкой свои вялые губы, а Надежда покачала головой.
Затаились все, затревожились. Шло время, и вот снова громыхнули запоры, впорхнула в камеру оживленная Октябрина.
- Все, девочки, - громко сказала она, - составили жалобу. Адвокат, скажу я вам, толковый парень. Такой своего добьется. И губа у него не дура, - Октябрина кокетливо повела плечами, засмеялась.
- Заткнись, кобыла! - злобно крикнула Ирка.
Октябрине очень хотелось поделиться своими новостями, но никто не изъявил желания слушать. Женщины понимали, что новости у Октябрины были неплохие и никому они нужны не были, потому что как бы увеличивали их собственные беды.
Поерзала Октябрина и тоже притихла. 
Как всегда первой приметой наступающей ночи был ужин, потом забеспокоилась баба Валя, зашептала истово: "К милосердию твоему взываю, Господи.  Богородица, заступница страждущих, молю милосердия твоего..."
Уже когда улеглись, подала голос Ирка:
- Октябрина, дай пилку.
- Зачем тебе на ночь глядя? Далеко она у меня лежит, завтра достану, - попыталась отказать Октябрина.
- А я говорю, дай! - в Иркином голосе послышалась угроза, она села на нарах, - Я все ногти пообкусала, давай пилку, швабра!
Октябрина знала цену Иркиным угрозам, торопливо приподняла матрац, пошарила где-то  своих тайниках. Ирка не поленилась встать, забрала пилку у Октябрины.
- К милосердию твоему взываю Господи Боже и Богородица, заступница... - шептала баба Валя.

Ждали ночь и она пришла. Многоопытная Ночь сделала вид, что не покидала Надежду и не интересовалась принятым в муках целого дня решением. Она просто спросила: "А почему? Почему повезла ты Веруню?"
...Когда заболел Димка, пришла участковая врачиха, поглядела на Надино житье, головой покачала, вызвала "Скорую" и увезла Димку в больницу. Конечно, ему там лучше. Опять Наде бежать на работу и сил нет Веруню оставить. А та глаз с нее не спускает. Молчит, а взглядом следит неотрывно, странно.
Думала-думала Надя и решила счастья попытать у родной матери. Не чужая ведь, мать все-таки. Денег немного дала соседка.
Купила Надя билет в общий вагон, а на следующий день уже к матери стучалась. Напрасно надеялась. Совсем другая жизнь была у глухонемой Надиной матери. Пожалуй, посложнее, чем у самой Нади. Нет, нельзя девчонку здесь оставлять, никак нельзя.
Вечером уехала Надя. Билет до полпути взяла, денег больше не было.
Чуть свет контролеры пришли, а Надя свою билетную станцию проехала еще ночью. Призналась, что надо дальше, а денег нет. Штраф потребовали, не верят, что нечем платить. Принципиальные попались контролеры. На первой же остановке высадили Надю с ребенком.

Вот сидит она  на железнодорожной желтой скамейке в чужом городке. Вокзал почти пуст, и скучающие пассажиры с любопытством оглядывают женщину с ребенком.
Встает Надежда, заворачивает Веруню, медленно выходит на привокзальную площадь. За площадью дома - кирпичные красные пятиэтажки. "Кирпичные - хорошо, - отмечает мозг, - лестничные площадки теплые, щелей как в блочных нет".
Вот наконец дом, но сюда нельзя. Верхняя филенка в двери выбита, кое-как заделана фанерой. Здесь холодно и грязно в подъезде. Движется дальше Надя, бракуя один дом за другим. Вот нашла наконец. На лестничных маршах нет окурков, площадки чисто вымыты. Тепло. Поднялась на четвертый, предпоследний этаж. Расстелила одеяло в углу, усадила дочку, прикрыла спинку, ножки. Молчала Веруня, молчала Надежда. Глянула на дочку в последний раз: "Прости меня, доченька", - сказала это или подумала только, не знает.

Она бежала все быстрее, испытывая нестерпимое  желание немедленно, сию же секунду быть смятой, раздавленной, уничтоженной, уверенная, что все так и произойдет как задумано.
То есть она оставит дочку в чужом подъезде и бросится под поезд. Дочку заберут, а ее похоронят. Димка никогда ничего не узнает. Незачем обременять его заботами о сестре-калеке, незачем знать и трагедию матери...
Как вкопанная остановилась она на перроне.
Не было поезда! 
Почему-то такая возможность ей в голову не приходила.
- Женщина, вам что,  плохо? - голос вывел ее из оцепенения. За рукав пальто Надю держал мужчина в форменной фуражке. - Идемте, здесь нельзя вам стоять, идемте в медпункт.
Она резко выдернула руку, бросилась в зал ожидания, села на скамью, отвернулась от людей. Мужчина в фуражке не оставил ее, сел рядом:
- Я дежурный по станции. Если что - заходите. Поможем.
Он ушел, но что-то от него осталось. Как будто Надя была уже не одна. И к той, единственной мысли присоединилась другая: Веруня.
Тяжело поплелась она через площадь к красным домам, которые, как оказалось стояли не рядом, а почти далеко.
А вот и тот Верунин дом. Возле дома скалывала лед с тротуара женщина в ватнике, прекратила работу, внимательно глянула.
Второй, третий, четвертый этаж. Пусто! Нет ребенка! Никогда - ни раньше, ни потом не было Надежде так страшно. Не отрывая взгляда от пустого угла,  попятилась она, едва не упала. Спустилась, держась за перила, боясь повернуться спиной к тому месту, где оставила дочку.
...Очнулась от холода, резко охватившего лицо.
- Полегчало тебе? - спросила женщина, которую она уже где-то встречала. - Можешь подняться? Давай ко мне, вон дверь открыта.
Где-то далеко качался открытый дверной проем, и Надя встала, поддерживаемая женщиной шагнула к нему.
Женщина молча протянула ей горячую кружку и запахло чаем, мятой, этот запах уловили шершавый язык и пересохшее горло, которое судорожно сжалось.
Хозяйка не заговаривала,  и только когда  Надя поставила на табуретку пустую кружку, женщина тихо спросила:
- Твоя девочка-то?
- Что с ней, где дочка? - сумела спросить Надя сквозь слезы.
- Успокойся, увезли твою дочку в хорошие руки, ничего худого.
Рассказала, что Веруню люди обнаружили быстро, тут же милиция приехала, врачи. Развернули девочку да увидели, что увечная, увезли в больницу.
Короче, уехала утром Надя, отправила ее добрая душа, билет купила и еще продуктов с собой надавала.

Можно считать с того света приехала Надежда в свой городок, идет к бараку, ветром ее качает.  Как там Димка в больнице?
Спешила Надя к бараку, думая о том, что смеркается и в комнате стужа, за один раз не протопишь, как увидела в комнате свет. Недобрые предчувствия сжали сердце, когда увидела, что в оконной раме выбито стекло и дыра заткнута изнутри цветастой подушкой.
 "Георгий?!"
Дверь комнаты была закрыта, она постучала и услышала голос мужа, по которому поняла: пьян.
- Кого там принесло? - язык у Георгия заплетался. - Я закрытый сижу. Хошь, так лезь в окно, там у меня проход есть...
Трясущимися руками достала ключи, вошла.
Какой же здесь был развал! Не походила на людское жилище ее комната, которую она всегда обихаживала, наряжала, содержала в чистоте.  Сейчас здесь были грязь и смрад, вонь стояла от винного перегара и нечистот. Барьерчик от опустевшего Верунина топчана отломан, отброшен в угол, и на детской постели в сапогах, грязной короткой телогрейке и в шапке лежал Георгий, которого узнала она с трудом из-за неопрятной щетины, скрывавшей лицо.
- Ты, ты... - пыталась сказать что-то Надежда и не могла, не хватало дыхания. Она только подходила все ближе к нему, и одно желание владело ею: убрать, сбросить пьянь с Веруниной постели.

И не поняла, что случилось. Не было боли, но какая-то сила подхватила ее, швырнула в угол, к холодной печке, голова взорвалась и словно накрылась алой суконной скатертью, которую у них в интернате стелили на стол в праздники.
Потом скатерть свалилась, свет стал ярче, продолжая оставаться красным, и она увидела, что поперек Веруниной кровати лежит ОН. Ноги в грязных кирзухах неподвижно стояли на полу, голова неловко упиралась в стену, отчего острый подбородок вызывающе выпячивался, и черная щетина сбегала с него на тонкую шею.
...Секунда - и Надина рука, раненная острием топора, на который она упала, соскользнула на рукоять, сжала ее, не ощущая боли. Она легко встала, подошла к Веруниной постели.
И поднялась рука с топором прямо над ненавистным лицом. Закрыв глаза, Надежда ударила что было силы и сразу разжала кровоточащую руку, но боялась открыть глаза и увидеть содеянное ею. С закрытыми глазами, не смея шевельнуться, стояла, пока вдруг не почувствовала запах сладковатой сырости: это пахла кровь.

Запах сладковатой сырости...
Почему Надежда так ясно ощущает его и сейчас? Здесь, в камере стоит сейчас этот запах. Это уже не воспоминания.
Надя резко села на постели, окинула взглядом тихо лежащих женщин. И вот он - откуда запах!
Свисала из-под одеяла тонкая Иркина рука, опоясанная тонким браслетом красного цвета, и под этим браслетом стояла темная густая лужица, источавшая этот запах.
- Ира-а, - что было мочи закричала Надежда и бросилась к неподвижно лежащей девчонке, откинула одеяло, а под ним и вторая рука опоясана таким же смертельно-алым браслетом, и запрокинутое юное лицо спокойно, без тени боли и страха.
 Вскочили разбуженные женщины. Вызывая дежурного, заорала, застучала ногами в дверь всклокоченная Зинуха. Едва увидев кровь, в голос заплакала Шура, закачалась, присела, укрывая в коленях живот, заслоняя его руками, словно прятала от ребенка страшную картину. Бледная Октябрина, растерянно озираясь, прижималась к стене. А баба Валя с провисшей рукой, трясущимися губами причитала:
- Господи Боже, яви милосердие твое, к милосердию взываю...
Милосердие явилось толпой в виде дежурных, перепуганной врачихи и здоровенного фельдшера, который схватил на руки потерявшую сознание Ирку и ринулся к двери, зычно крикнув врачу: "За мной!" - будто звал в атаку.
Потом забрали в санчасть беременную Шуру и бабу Валю. Октябрина выпросила успокоительные капли. Надежда с Зинухой обошлись так.
 
В камере стало светло и тихо. Надежда начала приборку камеры, чтобы найти работу рукам и успокоиться. Собрала окровавленную Иркину постель, свернула тощий комковатый матрац и обнаружила под ним свернутый вдвое бумажный сверток.
Развернула, прочла.
Вот, значит, зачем вызывали Ирку: ей вручили обвинительное заключение. Значит, Иркино дело уже в суде. Почему же и чего забоялась блатная Ирка, наглая девчонка, которой все нипочем, которая дерзостью своей держала в подчинении старших женщин, которая казалась прошедшей огонь и воду и медные трубы?
Надежда принялась читать обвинительное заключение. Больше нигде не найти ответа.
Прочла, уронила на колени бумагу.
- И сколько,  вы думаете, лет нашей Ирке? - задала Надежда вопрос.
Октябрина пожала плечами. Зинуха ответила:
- Ну, двадцать пять, наверное.
- Восемнадцать! И ни разу она не судилась. Вот, в обвинительном: образование среднее, ранее не судима.
- Откуда же у нее это? - спросила Октябрина, - истории всякие тюремные, жаргон. Дерзость такая...
- Это все подельники ее. Игорь, Василий - и оба судимы за кражи. Гляньте, в чем Ирка проштрафилась, гляньте, да   подумайте, могла ли она что без этих бугаев сотворить? И пустили, гады, паровозом. Ну где глаза-то у следователей, почему поверили, разве так можно?
Надежда подняла листки, стала читать:
- Модреску Ирина Николаевна, обучаясь в экономическом техникуме, по поручению администрации выполняла обязанности общественного кассира и являлась материально ответственным лицом. Получая деньги от комендантов общежитий, она не полностью сдавала их в централизованную бухгалтерию, где отсутствовал надлежащий учет, и таким способом похитила 1472 рубля. После разоблачения Модреску была отчислена из техникума и скрывала это обстоятельство от родителей, не уехала домой, а проживала у своей знакомой, где познакомилась с ранее судимыми Зудовым и Единчуком. Уходя из техникума, Модреску не сдала администрации запасной ключ от сейфа кассы и с целью хищения денег организовала преступную группу, в которую вовлекла Зудова и Единчука. С этой целью Модреску показала последним расположение кассы, передала им ключ от сейфа и сообщила, что в начале каждого месяца в кассе находится около 30 тысяч рублей. Исполняя преступный умысел, Зудов и Единчук ночью поднялись по пожарной лестнице и взломали крышу техникума, проникли в кассу, открыли сейф и похитили деньги в сумме 30050 рублей, с которыми скрылись. 
- От Ирки тоже скрылись? - изумилась Зинуха, прерывая казенные гладкие слова.
- И от нее тоже скрылись, сволочи. Дальше тут написано, что поймали их в Крыму, где они веселились. А на Ирку основную вину свалили, получилось, что она организатор. Ведь наверняка подбили девку, поди, и любовь тут примешали, она и поверила.
- Баба Валя номер два, - задумчиво сказала Зинуха, - прикрылись девчонкой, ворюги. 
Октябрина взяла из Надиных рук документы, посмотрела:
- Да у нее та же статья, что у меня! Хищение в особо крупных размерах! - воскликнула она, - Неужели тоже десятку получит? Ничего, есть средства, есть, я знаю. Прокурору напишем.
Забыты полученные от Ирки обиды.  Горюют бабы над несчастной девчонкиной судьбой, забыв свои беды. И удивленно смотрит на них Ночь до самого рассвета.

Судьбы женщин сложились по-разному.

Ирке не дали умереть. Но то, чего она так боялась, случилось. Назначили ей срок наказания в половину прожитой жизни.
Незавидная участь постигла и Зинуху. Загремела продавщица под общие показатели. Не было у нее ни наград, ни детей, так что и прошедшая амнистия ее миновала.
Шура родила в колонии мальчишку. Илюшку. Хилого, нервного и писклявого, напуганного еще до рождения. Жизнь едва теплилась в нем, а у Шуры почти не было молока. К счастью, родила на воле Шурина сестра и забрала Илюшку из тюремной больницы, стала выкармливать обоих. Шуре суд отстрочил исполнение приговора до достижения ребенком трехлетнего возраста, Шуру выпустили и больше она не вернулась в колонию: амнистия.
Баба Валя срок не получила. Штраф суд дал ей приличный и прямо из зала суда отпустили старуху. Слез было, конечно, море. Но вот что трудно сказать: не прикроет ли снова баба Валя своего зятя?
Адвокат Октябрины и вправду оказался стоящим. Дошел до самого верха, все снисхождения просил и добился: снизили срок наполовину. Ну и амнистия, конечно. Помните, награды были у Октябрины. На свободе теперь Октябрина. Живет с мужем, работать пока боится.

Особый разговор о Надежде.
Да, в тот  злополучный день доведенная до отчаяния женщина решилась на убийство. Ударила и, боясь оглянуться, бросилась из комнаты. Прибежала в милицию. Трясется вся: убила, мол, мужа, убила...
Поехали поднимать труп. И еще одно страшное потрясение пришлось ей испытать, когда в ужасе вошла в свою комнату, боясь глядеть вокруг, и увидела, как отпрянул от детской кроватки дежурный следователь, "труп" Георгия заголосил гнусаво:
- Чего ты, чего ты? 
- Тьфу! - сплюнул следователь. - Увезти обоих.
Из больницы Георгий сбежал тут же, рана оказалась неопасной,  и так больше и не объявился.
Надежда же твердила упрямо: "Хотела убить, не было больше сил моих терпеть..."
И пошла по категории убийц. Серьезное обвинение - покушение на убийство. И плюсовалась к нему оставленная на лестничной клетке дочка-калека. Переживания ее слушать особо было некому, следователи спешили.  В общем, стала Надежда преступницей. Написала она жалобу. Сама написала, без адвоката. Все,  как было описала и ничего не просила, лишь вопрос задала: скажите, судьи, как мне жить? Мне и детям моим?

Попала та жалоба с Надиным делом к молодой судье на проверку. Случайно попала, но как не назвать ту случайность счастливой?
Ах, как не нужны на судебной работе люди равнодушные, душевно ленивые, не способные сопереживать и не умеющие ясно представить себе картину преступления по-человечески.

Попросили прийти заседателя, который работал в строительстве, показали дело, рассказали о Наде. Строитель, полноватый коротышка, экспансивный и шумливый,   забегал по кабинету судьи, повторяя только: "Черте-те что! Черте-те что! Черте-те что!", но яркая палитра интонаций с лихвой возмещала скупость слов.
Договорились, что его организация обеспечит Надю работой, комнатой в семейном общежитии и местом в яслях для Димки. За судьбу Веруни тоже взялись судьи.
В день кассационного рассмотрения дела зал был полон - постарался тот строитель, и в полном составе явилась готовая принять Надежду бригада отделочниц. Ждали Надежду.

Она вышла под конвоем, испуганно глянула в переполненный зал. Она боялась повторной казни и остро жалела, что написала жалобу и вновь обрекла себя на равнодушное любопытство чужих людей. Опустила голову, отвечала односложно и вяло.
И когда, выйдя из совещательной комнаты, молодая женщина-судья объявила, что назначенное Надежде наказание считается условным и она освобождается прямо сейчас, из зала суда, Надя подняла голову и обвела всех недоверчивым взглядом.
Открыл загородку конвоир, Надежда нерешительно шагнула в зал, вышла из проклятой решетчатой зоны и замерла, оглянувшись на судей. Три женщины, одна молодая, та, что читала документ, и еще две, рядом с ней - пожилые, почему-то не уходили, стояли за длинным судейским столом, а сбоку, вытянувшись в струнку, стоял в синей форме молодой прокурор.
Надежда хотела хоть что-то сказать им, но не успела, потому что вдруг увидела себя среди сидевших в зале людей, за рукав ее держал низенький лысоватый мужчина и говорил что-то, из чего она поняла только: зовут. Ее зовут с собой.
И не светит ли солнце для всех одинаково?


Рецензии
Опять полоснули по живому, Любовь.
Болезненные отклики в Душе оставили ночные откровения преступниц.
Не обвинять хочется, а сочувствовать. И благие дела творить.
С неизменным уважением

Марина Клименченко   22.06.2017 16:16     Заявить о нарушении
Милая Марина,эти женщины -реальные судьбы из уголовных дел,только волей автора помещены в одну камеру.Спасибо Вам за сочувствие,именно этого я и хотела.
Желаю Вам всего хорошего

Любовь Арестова   23.06.2017 14:51   Заявить о нарушении
На это произведение написана 21 рецензия, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.