Марья-искусница

                                 Часть первая.

 Владимир Сергеевич Бойков, весьма уважаемый человек в небольшом городе и районе, не спеша шел по улице. Стояло самое прекрасное время года - начало мая. Сопровождаемый густым ароматом зацветающих садов Бойков подходил к знакомому дому, который стоял возле самого леса, со стороны огорода к которому вплотную подступал сосновый молодняк.

«Дай волю этим хреновым лесорубам, они и в городе, в парке все подчистят», - раздраженно подумал Владимир Сергеевич, открывая металлическую, с затейливо выкованными узорами  калитку. Более тридцати лет Бойков проработал редактором газеты и теперь, выйдя на заслуженный отдых, по-прежнему остро и профессионально подмечал всплывающие недостатки.

«Парадокс, - продолжал размышлять он и, придерживаясь за перила, поднялся на высокое крыльцо. - Заводы стоят, а пилорам в городке – хоть пруд пруди!», - он,  по привычке пригнув голову,  шагнул в прихожую.

- Ой, Володенька пришел! – приветливо и звонко воскликнула хозяйка, Марья Владимировна. – Здравствуй, дорогой! А я как раз пироги собралась печь. Твои любимые, с картошкой и луком. Присаживайся. Давненько ты к нам не заглядывал! – разговаривая, пожилая женщина (язык просто не поворачивался называть ее старой), продолжала сноровисто месить тесто.

- Дела, - виновато опустив голову, оправдывался Бойков.

- А вот не надо врать старухе! – ворчливо укорила его хозяйка дома. – Ты и когда редактором работал, всегда занят был, а теперь, на пенсии, и все у него какие-то дела!

- Тогда были государственные, а сейчас – общественные, - отшутился Владимир Сергеевич. – А где хозяин? Что-то не видать его.

- Так в больницу вчера свезла. Приболел мой солдат. А что ты хочешь, ему ведь с зимы девяносто третий годок пошел, - пожилая женщина скорбно поджала губы и уселась напротив бывшего редактора, положив перед собой крупные кисти рук с намертво въевшейся, кузнечной копотью.

Несмотря на свои довольно преклонные года, Марья Владимировна сохранила удивительный оптимизм и жизнелюбие. Полнейшее понимание всего происходящего в мире, практичная логичность суждений, здравый смысл и отличная память. Только глаза, выцветшие от прожитых лет, сплошная сетка глубоких морщин на лице да пряди седых волос могли указать несведущему человеку на ее действительный возраст.

«Сколько же ей сейчас лет? – Бойков быстро сделал в уме несложные математические подсчеты. - Надо же, почти девяносто! - а из памяти услужливо всплыл тот далекий и холодный апрель 1970 года, когда он, наполненный высочайшими амбициями и перегруженный наполеоновскими планами выпускник факультета журналистики, приехал по распределению в забытый даже Богом провинциальный грязный городишко. Как редактор газеты, который работал в то время, дал ему первое, самостоятельное задание, и он, проклиная немыслимую грязь и ненастную погоду, пробирался по захламленной и узкой улочке, чтобы взять интервью у единственной в округе женщины-кузнеца.

Тогда его встретила дородная, лет сорока с небольшим, женщина. Внимательно выслушав причину, которая привела сюда вчерашнего студента, она помогла ему снять сапоги, усадила к горячей, пышущей теплом и уютом русской печи, а сама, усевшись напротив, жалостливо начала  разглядывала молодого корреспондента.

- Как звать-то тебя, милок?

- Владимир Сергеевич! – с достоинством представился Бойков, но тут же спохватился и, покраснев, пролепетал: - Можно просто, Вова.

- Во-от, - протянула хозяйка, наливая душистый чай. – Проще надо быть, Володенька, душевнее, при твоей-то работе. Сейчас чайку попьем и я расскажу тебе все, что тебя интересует. Вот  варенье земляничное, - с легкой, материнской снисходительностью Марья Владимировна наблюдала, как Володя, торопясь и обжигаясь, а оттого, злясь на себя еще больше, прихлебывал  ароматный напиток.

После чая его разморило. Слипавшимися глазами он смотрел, как женщина убрала со стола и, вытащив из буфета альбом, выжидательно уставилась на Владимира. Тот встрепенулся и, приняв бодрое выражение лица, многозначительно кашлянул.

- И что интересует Владимира Сергеевича или просто Вову? – женщина широко улыбнулась, продемонстрировав великолепные, здоровые  зубы с едва заметным налетом,  и основательно уселась за стол.

- Меня интересует абсолютно все, - оживился Бойков.

- Ну, тогда слушай. Рассказ мой долгим будет, - Марья Владимировна начала говорить размеренно, тщательно подбирая каждое слово, но потом увлеклась и беседа оживилась.
 
                                     

Марья Владимировна Ланская была поздним ребенком и родилась в далеком 1926 году в Ленинграде, в семье  врачей. Папа и мама, до конца своих дней не принимавшие всерьез советскую власть, работали в военном госпитале, а Марью, Машеньку воспитывала справедливая и несколько чопорная бабушка, которая получила в свое время образование в Смольном, в Институте благородных девиц. С раннего детства суровая Антонина Михайловна стремилась привить и тщательно развивала у внучки такие качества, как честность, любовь к Родине, а самое главное – порядочность в отношении с людьми.

- Неважно, какого ты сословия, дворянского или пролетарского. Важно твое отношение к людям в любой ситуации, - внушала она внучке.
Машенька росла жизнерадостным и, не по годам развитым ребенком, справедливо считая, что у нее (как, впрочем, и у всех детей того времени), самое счастливое детство в мире. В школе, в классе Маша была самой высокой и крупной среди сверстников, поэтому девчонки ее уважали, а мальчишки побаивались. Сказывались ежедневные занятия спортом, а скорее – широкая  отцовская кость и военная выправка (Машин папа, бывший офицер царской армии, работал в госпитале хирургом). В 1939 году, черные крылья НКВД накрыли и их семью. Отца с матерью, обвинив в сотрудничестве с английской разведкой, арестовали. Отца вскоре расстреляли, а мать выпустили вскоре после начала войны и сразу отправили на фронт. Как личность с темными пятнами в биографии ее, одного из ведущих врачей госпиталя, направили на передовую санинструктором в штрафной батальон. Больше девочка о маме ничего не слышала.

А потом… Маше исполнилось пятнадцать, когда любимый город оказался в блокадном кольце. Голод и холод – это единственное, к чему девочка никак не могла привыкнуть. Скудные пайки, дрожащее пламя буржуйки, вода из Невы, которую они с бабушкой привозили на саночках, с трудом пробираясь по заваленным снегом улицам. Детство кончилось – это Маша поняла, когда тряслась от холода и страха под байковым одеялом, с замиранием сердца слушая завывание сирены, оповещавшей жителей об очередном  авианалете.

Дальше была эвакуация. Метельной февральской ночью  через Ладогу их с бабушкой вывезли на Большую землю и, погрузив в товарный вагон, отправили в тыл. На второй день пути эшелон попал под бомбежку. Маша помнит, как она по пояс в снегу лазила по полю, разыскивая свою бабушку и, обнаружив ее окровавленную, с ужасом смотрела в посиневшее лицо, на котором уже не таяли невесомые снежинки. Тогда пропали все скудные пожитки, которые они успели собрать с собой, а главное, сгорели сопроводительные документы.

- Весь остаток ночи, мы, оставшиеся в живых, просидели возле догоравшего эшелона, - Марья Владимировна тяжело вздохнула, вытерла катящиеся по лицу слезы и продолжила горестное повествование. - Потом подошел другой состав, нас погрузили и повезли дальше. Почти тридцать лет прошло, а до сих пор помню заснеженные полустанки, промерзшие вокзалы и постоянный страх, - крупная женщина по-детски втянула голову  и накинула на плечи теплую шаль, висевшую на спинке стула.

В город Горький эшелон, на котором ехали беженцы, прибыл ночью.  Выдали по куску хлеба, по ржавой половине селедины и, пересадив в разбитые полуторки, перевезли в провинциальный городишко, часах в трех езды от областного центра, где находился пункт по распределению беженцев.

- На этом самом пункте, мы пробыли три дня, а ранним утром меня, полусонную, посадили на широченные сани-розвальни и отвезли в небольшую деревушку, - не спеша, продолжала Марья Владимировна свою исповедь.

 На место они прибыли к обеду. Тишина. Горланят петухи, мычат коровы, до одури пахло навозом. Девушке даже показалось, что война – это страшный сон. Проснешься и нет ее.

Машу подселили в просторный дом  деревенского кузнеца, где главой многочисленного семейства был свекор Никанорыч, могучий и неразговорчивый старик, с окладистой, рыжей бородой, колечками. В ответ на сбивчивый лепет Машиного сопровождающего суровый кузнец метнул взгляд на оробевшую девочку и буркнул:

- Пусть живет. Валька! – он слегка повысил голос и, из сеней выскочила худенькая женщина и, приняв покорное выражение лица, замерла перед суровым свекром.

- Накорми, да постели во второй избе, - коротко приказал Никанорыч. – У нас девка жить будет, - и резко развернувшись, отправился по своим делам.

- Не бойся, - раздался спокойный голос Валентины. – Он только с виду суровый, а так, мухи не обидит. Пойдем, я тебе щей налью. Отощала-то как, сердечная, - невысокая, худощавая женщина взяла девочку за руку и повела ее за собой.

Приземистый, пятистенный дом, разделенный на две половины. В первой, хозяйской, внушительная русская печь, стол, с лавками по бокам, нехитрая, деревенская утварь. А вторая половина считалась гостевой. Чисто заправленные кровати, большое зеркало между маленьких окошек, протертый кожаный диван, чистенькие, домотканые половики. Маша, впервые в жизни попавшая в деревенский дом, недоверчиво и несколько испуганно рассматривала непривычную обстановку.

- Здесь ты будешь спать, - Валентина указала Маше на небольшой закуток, который был отгорожен от основного пространства комнаты чистенькой занавеской. – Пойдем, накормлю тебя.

Девочка послушно последовала за женщиной.

Усадив Машу за стол, Валентина ухватом вытащила из печки здоровенный чугун и, сняв крышку, налила полную чашку мясной, наваристой похлебки, отрезала внушительную краюху хлеба, а сама уселась напротив и, подперев щеку ладонью, со слезами на глазах смотрела, как девочка, давясь, сноровисто хлебает ароматное варево.

- Изголодалась, сердечная, - задумчиво протянула Валентина. – Вот, и моего хозяина сейчас кто-то кормит, - она тяжело вздохнула и поставила перед Машей литровую кружку парного молока. Девочка поблагодарила ее взглядом и продолжала жадно есть.

Наконец Маша насытилась. Впервые за долгие месяцы. Она отвалилась от стола, чувствуя, что сейчас уснет прямо здесь, на широкой лавке. В успокаивающей полудреме девушка помнила, как Валентина, поддерживая, помогла ей дойти до топчана, и сразу провалилась в глубокий и спокойный сон. Так началась Машина деревенская жизнь.

Она проспала остаток дня, всю ночь и проснулась только ранним утром от истошного крика петуха. В неясном свете наступавшего дня Маша недоуменно огляделась вокруг и, вспомнив, где она находится, блаженно натянула на себя цветастое одеяло. Услыхав доносящийся из хозяйской половины неясный говор и позвякивание посуды, Маша быстро вскочила, аккуратно заправила постель и вышла.
Несмотря на ранний час, семейство уже позавтракало.

- Доброе утро, - девочка неловко затопталась у порога, ощущая устремленные на нее взгляды. Никанорыч, стоявший  у дверей и натягивавший на себя грязный, с рыжими подпалинами ватник, что-то буркнул и скрылся за дверью.

- Садись, Машенька, - Валентина приветливо улыбнулась и сноровисто поставила перед девочкой миску с топленым молоком. – Попробуй наших разносолов. Понравится, - она уверенно кивнула. – Вот, познакомься. Мои сыновья-близнецы. Василий, мы его зовем Васятка, и Сенька, - она ласково потрепала сыновей по белокурым кудрявым волосам. – Помощники! - горделиво улыбаясь, продолжала она. – Васятка, тот с дедом в кузне пропадает, а Семен со мной, по хозяйству.

Маша, чувствуя на себе пристально-оценивающий взгляд Васятки, низко опустила голову, сделав вид, что до необычайности увлечена завтраком.

- Я пойду, мам, а то дед будет ругаться, - Василий стремительно поднялся из-за стола.

- Иди, иди, сынок, - мать, тепло улыбаясь, протянула сыну шапку. – Сейчас Семен уйдет, а мы тут с Машенькой управимся, - Василий выскочил следом за стариком, потом, захватив топорик и заметно припадая на левую ногу, ушел за березовым соком  Семен, и они остались вдвоем.

- Ты накроши хлеба в «топленку», он и вкуснее будет. Тюря называется, - Валентина протянула девочке ломоть ржаного хлеба и принялась ловко убирать со стола.

- Раньше муж мой, Николай, в кузне с дедом работал, а теперь Васятка подрос, - рассказывала она. – Через месяц и сына провожать буду на войну проклятущую. Скорее бы она закончилась, - женщина смахнула невольно выступившую слезу.

- А Семен? Разве он не пойдет на фронт? – осторожно спросила Маша.

- Ох, горе наше горькое и грехи тяжкие, - тяжело вздохнула Валентина и уселась на лавку. – Ты уже большая и умная девочка, поймешь. Роды у меня были очень тяжелые. Ваську-то,  первого, я родила быстро и легко, а с Семеном пришлось помучаться. Бабка-повитуха говорила, что лежит он неправильно, поперек. Когда его вытаскивала, то и повредила ему ножку. Хромой он, Сенька-то. Ай, не заметила? Вот с той поры и озлобился парень на людей. На меня, что я его таким родила, а особливо на Васятку. Хотя они и одинаковые с виду и по обличью, а на самом деле – совершенно разные. Васька – добряк, балагур, к любому придет на помощь, а Сеньку зависть гложет. Почему Васятку все любят и ему достается самое лучшее, а ему, Семену,  нет. Вроде видный и умом Господь не обидел, а кому он нужен, убогий, - женщина горестно вздохнула. – А как Николая забрали на фронт, так, вообще, от рук отбился. Грубит, огрызается. Навоз бы надо выбросить у коровы, а он, вишь, за соком березовым подался. Придется нам с тобой к корове идти, - она смущенно улыбнулась и покосилась на задумчивую Марью.

Маша внимательно слушала удрученную Валентину, прекрасно понимая и разделяя тревоги не старой еще женщины. В свои неполные шестнадцать лет девочка, а точнее – девушка, выглядела, как вполне сформировавшаяся молодая женщина. Рослая, с четко выделявшимися полушариями на груди,  со скромным, несколько наивным взглядом голубых глаз и  округлым миловидным лицом, она вызывала спокойствие и определенное доверие окружающих.

- Обед надо варить, - Валентина подбросила в закопченное зево печи несколько березовых поленьев и подвинула к огню чугун. – Не успеешь оглянуться, как мужики на обед придут. Деревенский день короток. Пойдем, Машенька, во двор, - она с улыбкой смотрела на несколько растерявшуюся девушку.
Валентина, поручив ей укладывать поленницу, ушла к корове. Маша быстро справилась с несложной работой и, подметая двор, услышала позади веселый голос:

- Какая у мамки помощница! – девушка резко обернулась. Сзади нее стоял Васятка и, широко улыбаясь, рассматривал потупившуюся Машу с нескрываемым восхищением. – Откуда ты такая?

- Я из Ленинграда, - еле слышно прошептала девушка, застеснявшись еще сильнее.
- А там, в городе, все такие красивые? – в глазах симпатичного парня запрыгали веселые чертики.
- Васька! Балбес! Чего к девушке цепляешься? – послышался строгий окрик Валентины.
- Дед меня за соком послал! – отозвался Васька и лукаво подмигнул Маше.
- Какой сок? Сенька только что ушел, - недовольно проворчала женщина и вновь скрылась в сарайчике.
- Приходи в кузницу, - заговорщицки прошептал Васятка, опасливо косясь на двери коровьего закутка.
- Не знаю, - смутилась Маша. – Да и не найду дороги.
- А что ее искать? – легкомысленно отозвался парень. – Дорога тут одна, не заблудишься, - и он махнул рукой, указывая направление. – Соку принесешь, посмотришь, как мы с дедом работаем.

Маша неуверенно пожала плечами и робко кивнула головой.

- Я буду ждать! – широко улыбнулся Васька и скрылся за домами.
Приближался обед, которого Маша ждала с непонятным пока нетерпением. Валентина принялась накрывать на стол, когда явился Семен, весь перепачканный и злой. Швырнув топор в угол, парень недовольно пробубнел:

- Копошитесь, тута! Нет никакого сока. Рано еще, - коротко буркнул он и, не разуваясь, прошел в чистую половину:
- Мам! Где ружье отца?
- Сынок, - укоризненно произнесла Валентина. – Ты бы хоть разулся.
- Уберетесь. Вас теперь двое, - Сенька покосился на Машу и плюхнулся за стол. – Дай чё-нито пожрать.
- Погоди маленько. Сейчас дед с Васяткой придут, и вместе поедите, - попыталась урезонить сына Валентина.  – Вот, - она вытащила из подпечка ружье, протянула его Семену и принялась наливать дымящиеся щи.

- Что-то мужички наши задерживаются, - женщина бросила озабоченный взгляд на висевшие на стене, старенькие ходики. – Бывает, - успокоила она себя. Подождав еще немного, Валентина неуверенно покосилась на притихшую девушку.

- Машенька. Может,  отнесешь обед в кузню. Они ведь такие, могут и до вечера не прийти. Работнички! - с тихой гордостью добавила она, а Маша почувствовала, как радостно затрепетало ее сердечко.

- Конечно! – вскинулся Сенька, с грохотом выбираясь из-за стола. – Они работнички, а я – дармоед!

- Зачем ты так, сынок? Я не то хотела сказать, - Валентина вытерла невольно выступившие слезы.

- Сказала то, что хотела! – рявкнул Сенька и, закинув ружье на плечо, вышел, с грохотом хлопнув дверями.

Женщина растерянно посмотрела на молчаливо стоявшую девушку и принялась собирать узелок с обедом. Затем заставила Машу надеть ватник и, повязав ей теплую шаль, вымученно улыбнулась:

- Вот. На деревенскую девицу стала походить, а то пойдешь, собаки не признают, - приговаривала она, выводя Машу на задний двор. – По этой тропке и иди, враз  к кузне выйдешь, - напутствовала она девушку, вручая ей котомку с обедом. - Щи не разлей, огненные, обваришься. Господи, самая противная погода.

Несмотря на предостережения Валентины, девушка летела к кузнице, не чуя под собой ног. О том, что она приближается к конечной цели своего путешествия, Маша догадалась по легкому дымку и  равномерным, тяжелым ударам, доносившимся из настежь распахнутой двери.

Потоптавшись у входа, девушка нерешительно заглянула внутрь и тут же отпрянула назад. Непоколебимо веря в светлую победу социализма, девушка, естественно, знала о существовании  рая и ада, Бога и чертей, а про преисподнюю и котлы с кипящей смолой ей рассказывала бабушка. А про все остальное она знала из многочисленных журналов, найденных на чердаке. Но одно дело прочитать, а совсем другое – увидеть! Маша немного постояла, собираясь духом, и  осторожно протиснулась в маленькую дверцу. Блики огня, снопы разноцветных искр, злобное шипение раскаленной железки, сопровождаемое густыми клубами пара, и мечущиеся в этом пекле потные, мускулистые тела. Девушка оробела. Неожиданно в резко наступившей тишине  раздался бодрый и до боли знакомый голос:

- Дед, заканчивай! Тормозок пришел! – слышалось лишь недовольное  пыхтение и потрескивание остывающего горна, как потом узнала Маша.
Никанорыч с внуком уселись обедать, а девушка расхаживала по небольшому, с низким потолком, помещению кузницы, с изумлением рассматривая незнакомые инструменты.

- Мне поначалу тоже интересно было, а теперь ничего, привык, - Васятка быстро расправился с незатейливой пищей и теперь, встав рядом с Машей, увлеченно объяснял ей назначение каждого предмета.

- А вот это – моё! – он смущенно улыбнулся и играючи поднял тяжелую, даже на вид, кувалду. – Кузнечный молот называется, - важно надув щеки, пояснил он и тут же прыснул. – Больше дед ни к чему меня не подпускает! Дури, говорит, много, - он сожалеюще вздохнул. – Есть еще кувалды, но для меня они легкие. А это, - он с благоговением поднял легкий молоточек. – Это инструмент Никанорыча. Подрастешь, говорит, ума-разума наберешься, тогда и доверю его тебе, - он осторожно положил молоток на наковальню. – Это - меха, - он показал на неуклюжее приспособление, сбоку которого была прикреплена длинная палка. – Они накачивают воздух в горн, чтобы огонь горел лучше, - он потянул за палку и, притихшее было между древесными  углями пламя, вспыхнуло с новой силой.

- Эх, всё бы хорошо,  да на войну еще, на эту, идти надо, - Васька сказал эти страшные слова так легко и обыденно, будто собирался сходить к соседям в гости, а у Маши задрожали коленки. За полгода, проведенные в блокаде, в почти полной изоляции от мира, девочка в полной мере ощутила ужасы задыхающегося в полуголодной агонии города. Она с неприкрытым страхом посмотрела на Васятку, а тот, истолковав её взгляд по своему, снисходительно усмехнулся:

- Да ты не бойся. Тебя-то я защищу. И мамку с дедом, и Сеньку. Должен же кто-то оберегать вас, - он вздохнул и открыто взглянул на Машу. – А как приду с войны, весь в орденах, в медалях, тогда дед никуда не денется, будет обучать меня всем своим премудростям. Знаешь, какой он мастер?! О-го-го! - от его громкого восклицания, задремавший было Никанорыч открыл глаза и с кряхтеньем поднялся.

- Слушай, а почему Никанорыч такой неразговорчивый и мрачный? – шепотом спросила Маша.

- Стесняется, - коротко пояснил Васька. – Глухой он, то есть не совсем, но не слышит здорово. Он ведь две войны прошел, Георгиевский крест имеет. Герой!
Девушка уважительно посмотрела на угрюмого старика, который, подойдя к наковальне, пробурчал что-то неразборчивое. Васятка прекрасно понял деда и метнулся к куче древесного угля, которая от искр была предусмотрительно накрыта мешковиной.

- Качай, - отрывисто бросил он Маше, кивком головы указывая на длинную палку,  а сам подбросил в горн угля. Синеватый огонек неохотно показал свои острые язычки, но, повинуясь потоку поступавшего воздуха, вспыхнул, разгорелся и загудел монотонно и ровно.

- Давай! – весело скалясь, подзадорил Васятка девушку, беря в руки молот.

- Спелись, жених и невеста! – раздался позади громкий окрик. Одновременно оглянувшись, они увидали Семена, который, презрительно выпятив нижнюю губу, рассматривал их с нескрываемой насмешкой.
- Ты чего пришел? – Васька недовольно покосился на брата
- Мамка зовет. Дела дома, а вы тута шуры-муры разводите, - отозвался Семен и вышел на улицу.
- Так я пойду? – Маша вопросительно посмотрела на помрачневшего парня.
- Иди, - тот вздохнул. – Теперь дорогу найдешь?

- Найду, - смущенно выдохнула девушка и выбежала за Сенькой.
«Какие синие у него глаза. Как летнее небо в безоблачный день», - думала она, торопливо пробираясь по весенней распутице. «А может я влюбилась?», - размышляла девушка, ворочаясь на своем топчане и глядя в апрельскую темноту широко открытыми глазами. Она прекрасно знала и понимала значение этого слова, но никогда не испытывала подобного чувства. Ее можно было понять. Девочка, воспитанная в интеллигентной семье бабушкой с пуританскими взглядами… Но любовные повествования, находившиеся по строжайшим родительским запретом,  почитать которые Маша была большая любительница, оставили естественный отпечаток в ее романтической душе. Белый конь, прекрасный принц в доспехах, старинный замок на берегу тихого озера. Наяву все было гораздо проще и прозаичнее. Богом забытая деревнька, полутемная кузница и он, Васятка…
- У каждой принцессы – свой принц, - с улыбкой прошептала Маша и крепко заснула.

- Не утомила я тебя, милок, своей болтовней? – Марья Владимировна с улыбкой посмотрела на будущего мэтра отечественной журналистики.
- Что вы, что вы?! – воскликнул Володя и вскочил. – Очень интересно.
- Ну, тогда присаживайся и слушай дальше, - плавно потек ее певучий говор. - Вот, говорят, молодежь нынче не та пошла - замуж выходят со школьной скамьи. А мне ведь еще и шестнадцати не было, а влюбилась так, что хоть сейчас была готова под венец пойти. Васятка, конечно, всё видел и понимал, но помалкивал. Не знай, может года мои малые его сдерживали. И Валентина как-то по-другому стала на меня поглядывать.

Незаметно подкрался лукавый май, который существенно прибавил работы кузнецам. Из военкомата с нарочным прислали приказ о полнейшей мобилизации тягловой силы для фронта. А если по-простому, то забирали всех работоспособных лошадей. И повели со всей округи, даже с Владимирской области и Мордовии, разномастных сивок с бурками к кузнице Никанорыча, на перековку. А тут как раз и посевная подоспела, поэтому  звон кузнечного молота затихал только глубокой ночью.

Несмотря на косые, неодобрительно-завистливые взгляды Семена и понимающие вздохи Валентины, Машу неудержимо тянуло в кузницу. Восторженными глазами она смотрела, как дед длинными и неуклюжими клещами выхватывал из горна раскаленную болванку, швырял ее на наковальню и молоточком - тюк-тюк -  указывал внуку, куда надо бить. Васька, весело скалясь, бухал тяжелой кувалдой, и разноцветные искры веселыми брызгами разлетались в разные стороны. Споро внучок бьёт, ловко, старик едва болванку поспевает поворачивать, чтобы придать заготовке нужную форму. Глядь, а уже подкова получается, острый зуб для бороны или еще какая полезная железяка для хозяйства.  Металл начинает темнеть, остывать, а для пущей закалки старик бросает ее в железную бочку с мутной водой и сует в пламя следующую. Минутная передышка. Маша подает Васятке ковшик с ледяной водой, принесенной из родника, и начинает равномерно качать меха. И вновь звонкие удары молота, снопы искр, шипение пара, передышка… Так каждый день.  Все для фронта! Все для победы!

А первого июня, ближе к вечеру, на разбитой «эмке» военкома Васятке и еще нескольким деревенским парням привезли повестки на фронт. Всю ночь над притихшей деревушкой метался сдавленный плач, перебиваемый залихватскими переборами гармошки и пьяными выкриками. В доме кузнеца Морозова висела гнетущая тишина. Валентина, не обращая внимания на обильные потоки слез, струящихся по ее лицу, заботливо укладывала «сидор» сыну, Маша застыла в неопределенно-пугающем ступоре за столом, дед Никанорыч, прицепив к лацкану кургузого пиджака потемневший Георгиевский крест, сидел во дворе и, тупо уставившись в одну точку, курил одну самокрутку за другой. Васятка сидел за столом напротив Маши и пристально, словно в последний раз, рассматривал миловидное, ставшее за столь короткий срок родным и любимым, лицо девушки.

Когда первые лучи солнца выглянули из-за горизонта, в дверь просунулась заспанная физиономия Сеньки:

- Может с мамкой, с братом попрощаешься? – довольно неприветливо пробурчал он, бросив на Машу неприязненный взгляд. – И дед сидит на улице. Скоро выходить, а они все не наглядятся, не налюбуются друг дружкой! – Сенька с грохотом хлопнул дверями.

- Пора, - хрипло выдавил Василий и, поднявшись с лавки, забросил на плечо вещмешок. Следом вскочила Маша, тоскливо и страшно завыла Валентина.
- Мам, успокойся, - забормотал Васька и виновато опустил голову. – Я же живой еще, - он неумело прижал к себе худенькое тело матери. – Ты хоть перед людьми меня не позорь, - он, придерживая обмякшее тело матери, плечом толкнул дверь и вышел на улицу.

- Собрался, служивый, - едва разжимая губы, процедил Никанорыч, с трудом приподнимаясь с лавки. – Я не пойду к сельсовету, давай здесь простимся. Васятка усадил мамку и крепко обнял старика.

- Ты… это… по совести воюй, - растроганно пробормотал Никанорыч. – Не позорь фамилию… - он оттолкнул внука и отвернулся.
- Сенька, - понизив голос, обратился Васятка к брату. – Ты теперь старший, тебе и ответ за семью держать. Не провожайте меня. Сам дорогу знаю, - и пошел не спеша по улице. Маша, которая за всю церемонию прощания не произнесла ни слова, скромно стояла в сторонке, а когда Васятка скрылся из глаз, опрометью бросилась за ним.

- Вася! Васятка! Подожди! – простонала она и налетела на улыбавшегося парня, который поджидал ее за углом соседского дома. – А как же я? – запыхающимся голосом спросила она и стыдливо опустила голову.

- А что ты? – Васятка удивленно приподнял брови. – Это бабское дело -  мужика с войны поджидать. Ты ведь дождешься меня, Марьюшка? К осени-то я по-любому вернусь.

- Я еще маленькая буду, - стыдливо пролепетала девушка, чувствуя, как у нее все затрепетало в груди.

- Ты, главное, дождись, - нравоучительно, на правах старшего, произнес Васька. – Дождись, а вырасти всегда успеешь. У нас с тобой впереди целая счастливая жизнь. Так как? – он требовательно смотрел на Машу. От переполнявших ее чувств  у девушки перехватило дыхание, и она едва заметно кивнула головой.

- Я обязательно вернусь! – крикнул Васятка и бросился к месту сбора.
Маша подходила к дому, когда из калитки вышел Никанорыч и, сгорбившись сильнее обычного, побрел в кузницу. С дальнего конца улицы послышались призывные окрики пастуха Матвея, и девушка, торопливо схватив подойник, принялась доить смирную и покладистую корову Зорьку. Сенька сидел рядом, на лавочке и, безмятежно щелкая семечки, похотливо поглядывал на грустную девушку.

- Не горюй, Марья-краса! – насмешливо произнес он. – Я же здесь, - он швырнул семечки в сторону и, подойдя к Маше сзади, положил руки ей на плечи.

- Убери свои руки! – девушка гневно вскочила и замахнулась на него подойником. – Только подойди еще, я сразу Никанорычу пожалуюсь, - пригрозила она.
- Подумаешь, недотрога! - Сенька презрительно посмотрел на нее. – Погоди, как приспичит, сама в ногах валяться будешь!
Маша прекрасно понимала, о чем говорит и на что намекает Семен, но ничего не ответила и, отворив калитку, выпустила корову.

- Здравствуй, Матвей, - приветливо поздоровалась она с пастухом. – Подожди немного, я тебе молока вынесу, да хлеба отрежу.
Матвей, виновато и доверчиво улыбнувшись девушке, послушно остановился, поджидая.

Откуда появился этот неприметный и скромный парень в их деревне, толком никто и не знал. С первых дней войны он поселился в небольшом пустующем домике на окраине и жил, перебиваясь случайными заработками. Невысокого росточка, худенький, с вечно голодными и покорными глазами, он с раннего утра бродил по деревне. То грядку кому вскопает, навоз вывезет, зимой – снег расчищает. Плохо без мужика-то, а особенно в деревне. Денег за свою работу Матвей никогда не брал, да и что на них можно было купить? Давали хлеба, картошки, солений разных. Почему он не на фронте, Матвей никогда и никому не рассказывал, а деревенские бабы не больно-то и интересовались.

- Убогий, что с него возьмёшь. Вишь, даже на войну не взяли, - трепались на лавочках деревенские сплетницы.

А в этом году Матвея как единственного более или менее  путного «мужичонку» деревенские бабы наняли пасти поредевшее стадо. Маша, которая на удивление быстро подружилась с Зорькой, да и вообще, сноровисто и ловко овладевала сельскими премудростями, впервые встретила парня за околицей, когда провожала корову. Матвей, неумело и робко орудуя кнутом, пытался собрать в кучу ошалевших от свежего воздуха,  теплого солнышка и зеленой травы животных, которые, задрав кверху хвосты, носились по изумрудному лугу, а бабы насмешливо рассуждали:

- Фронт, фронт! Он с коровами-то управиться не может, где уж ему с немцем совладать!
- Зачем вы смеетесь над человеком! – сердито оборвала Маша деревенских сплетниц. – Лучше бы помогли!
- Вот и помогай, раз такая умная! А у нас и других дел полно. Вон, огороды надо сажать. Пошли, девоньки! - скомандовала Семеновна, самая скандальная и склочная бабёнка.
- Спасибо! - прошептал Матвей. – Злые какие, - он боязливо передернул плечами.
- А ты не обращай на них внимания. Это они от тоски и от неизвестности, - рассудительно произнесла Маша и сама поразилась серьезности своих суждений. – Мужики-то на фронте, вот они и бесятся, -  немного подумав, по-взрослому  добавила она.

Они еще перекинулись несколькими ничего не значащими фразами и разошлись. Позже, при встречах, Маша ощущала непонятное смущение, окунаясь в явственную, обволакивающую теплоту его внимательного взгляда.
Девушка забежала в дом и принялась цедить молоко. Валентина, не обратив на нее никакого внимания, продолжала лежать на кровати, уставившись в только ей видимую точку на потолке.

- Что с тобой, мама Валя? – тревожно спросила Маша.
- Плохо мне, Машенька, - женщина со стоном поднялась. – Тревожно что-то на душе, неспокойно, - она встала и подошла к столу. – Матвею перекус собираешь?
- Да, - Маша кивнула, - отрезая ломоть от каравая.
- Сала отрежь, в подклети лежит, да картохи ему насыпь. О-хо-хо, - тяжело выдавила она. – Несчастная его головушка. Представляю, каково ему сейчас. Его-то одногодки все воюют, а он с нами, с бабами мается.
- А что с ним? – осторожно спросила девушка.
- Толком никто не знает. Бабы болтают, что сердце у него слабое, никудышное совсем. Он ведь здесь с первых дней войны живет. Приезжали из военкомата, из сельсовета приходили, документы проверяли, да так и оставили парня в покое, - Маша, внимательно слушавшая Валентину, собрала узелок и теперь стояла у двери.
- Неси, неси, - женщина кивнула. – Хороший он парень, да счастья ему нет, - она уселась на лавку и замолчала, скорбно поджав губы. – Как и всем нам, -  добавила Валентина и тяжело вздохнула. Затем женщина снова улеглась на кровать и, закрыв глаза, виновато пробормотала:
- Марьюшка, доченька. Ты уж похозяйничай сегодня сама, а то мне что-то неможется.
Маша накрыла ее одеялом и вынесла узелок с обедом терпеливо поджидавшему ее Матвею. Тот сконфуженно поблагодарил девушку взглядом и, словно отсалютовав, звонко щелкнул кнутом.

- Научился? – Маша невольно улыбнулась, вспомнив их первую встречу.
- А то! – откликнулся Матвей. – Так я пошел? – и, не дожидаясь ответа, парень побежал догонять далеко ушедшее стадо.

До обеда Маша бесцельно прослонялась по двору,  всячески отгоняя от себя угнетавшие её мысли о Васятке. А потом… Ближе к вечеру ноги сами понесли её к кузне. Подойдя к до боли знакомому приземистому строению, девушка остановилась и прислушалась. Тишина. Не слышно хрипловатого, с посвистом воздыхания горничных, местами прохудившихся от длительного употребления, мехов. Из трубы не вьется струйка сизоватого дымка, но главное, не раздаются звонкие и равномерные удары кузнечного молота и не слышен заразительный Васяткин смех! Складывалось впечатление, что кузница осиротела. С непонятным замиранием сердца, осторожно, Маша протиснулась в распахнутую дверь и замерла.

Никанорыч сиротливо сидел у остывшего горна и  смотрел куда-то в сторону, не обратив на вошедшую девушку никакого внимания. Маша перевела взгляд туда, куда смотрел старый кузнец. Возле массивной наковальни, валялась небрежно брошенная впопыхах Васяткина кувалда с до блеска отполированной ладоням рукояткой.

- Может,  я попробую? – неожиданно даже для себя, спросила девушка.
Старик крякнул, неспешно поднялся и, подбросив в горн угля, принялся размеренно качать рукоятку мехов. Задремавшее в толще седого пепла синеватое пламя сразу занялось, а когда послышался ровный, успокаивающий гул, сунул в пламя заготовку. Затем он аккуратно убрал в железный ящик кувалду внука и достал оттуда же  молот полегче.

- Попробуй, - невнятно буркнул он и неловко сунул инструмент девушке. – Девка ты здоровая, может, что и получится, - немного подумав, старик протянул зардевшейся Маше толстые брезентовые рукавицы.

Поворошив раскаленную докрасна железяку в огне, он подхватил её длинными щипцами,  плюхнул на наковальню и уверенно, дважды, стукнул по ней своим молоточком. Тюк-тюк! И, хитровато улыбнувшись в прокуренную бороду, посмотрел на девушку. Маша решительно натянула неудобные рукавицы и, закусив губу, неумело взмахнула показавшимся ей не особенно тяжелым молотом. Бу-бух! Искры испуганно брызнули во все стороны, а кувалда самопроизвольно вырвалась из ее рук и с насмешливым дребезжаньем отлетела в сторону. Старик досадливо покачал головой и, сунув заготовку обратно в пламя, вновь взялся за рукоятку мехов.

- Не спеши, - добродушно проворчал он. – Билом махать – это тоже наука.
Марья скинула мешавшие ей крайне неуклюжие рукавицы и, придав своему по сути еще детскому личику зверское выражение, со всего маху опустила кувалду на малиновую заготовку. Бух! Недоуменно крякнула железка и легко поддалась довольно незначительному удару. Еще! Еще! Лицо девушки раскраснелось, и она, в полной мере ощутив свою власть над непокорным железом, била, била и била. И с каждым разом все точнее и увереннее.

- Давай! – рычал вспотевший кузнец. – Колоти их, девка! – Никанорыч с трудом поспевал за вошедшей в самозабвенный раж  девушкой.

А потом наступила тишина. Звонкая, непривычная. Маша полулежала в углу,  на куче металлолома и, не ощущая впивающихся в спину железяк, блаженно улыбалась.

«Я смогла! - расслабленно думала она, чувствуя, как ноют с непривычки кисти натруженных рук и горят ладони  с содранными до крови мозолями.

- Замотала ты меня совсем, девка, и сама ухайдокалась! - устало выговаривал ей старик, запирая инструмент в небольшой пристройке. – Посмотрим, что с тобой завтрева будет!
 
Маша, невнимательно слушая его монотонное ворчание, незаметно провалилась в глубокий и крепкий сон. Никанорыч понимающе покосился на сладко уснувшую девушку, накрыл ее своим старым ватником и вышел почему-то на цыпочках.

- Вставай, девка, царствие небесное проспишь, - сквозь тяжелую полудрему расслышала девушка и с трудом открыла глаза. Рядом стоял Никанорыч и насмешливо смотрел на нее. Маша растерянно вскочила, но тут же охнула и согнулась, страдальчески сморщив лицо.

- Спина, - сдавленно простонала она, схватившись за поясницу. Ей показалось, что она переламывается пополам, а кости выворачивало так, что на глазах наворачивались непроизвольные слезы. Вдобавок давала знать о себе ночь, проведенная на крайне неудобном ложе. Невыспавшаяся, с опухшим лицом, девушка с трудом подняла голову и виновато посмотрела на старого кузнеца.

- Я сейчас, Никанорыч, сейчас, - она попыталась распрямиться и невольно вскрикнула от боли, молнией пронизавшей ее тело.

- Погодь, внучка, погодь, - неожиданно засуетился угрюмый и чрезвычайно неразговорчивый старик и, бережно придерживая девушку, помог ей добраться до лавочки. – Посиди, переведи дух.
С состраданием поглядывая на понурившуюся Машу, Никанорыч вытащил из-за пазухи чистую тряпицу и пузырек с темной мазью.

- Деготь! – важно провозгласил он, бережно откупоривая пузырек. – Наипервейшее лекарство ото всех хворей. Мы им цельных две войны  от всех болезней лечились, - успокаивающе бормотал он, аккуратно смазывая воспаленные ладони девушки и ловко перебинтовывая их разорванной простыней.

- Сегодня работать не будем! Вчерась наработались, - усмехнулся кузнец. Пойдем, провожу тебя до дома, пущай с тобой Валька, сноха, занимается. А я тута наведу небольшой марафет. Давай, опирайся на меня, - Никанорыч пригнулся, подставляя Маше могучую шею. – Не боись, внучка, не переломишь.

Долгих три дня, пока девушка лежала в постели, Валентина ухаживала за ней, как за малым ребенком. Поила всевозможными отварами, мазала до омерзения вонючими, только ей, да еще Никанорычу, известными мазями. Несмотря на мольбы и протесты девушки, приносила ей в постель еду, помогала ходить в туалет и часами сидела с Машей, занимая ее разговорами и читая единственное письмо, пришедшее от Васятки на третий день из Горького, с мобилизационного пункта. В закуток девушки частенько заглядывал старик, кивком головы справлялся о здоровье девушки и, получив от снохи отрицательный ответ, бесшумно уходил, досадливо покрякивая.

- Прибавила я вам забот, - корила себя Маша, придя в себя лишь к исходу третьего дня и виновато поглядывая на Валентину.
- А потому как не бабское это дело, молотом махать! - раздался язвительный голос, и в прорезь ситцевой занавески просунулась голова Семена.
- Сейчас все заботы на бабские плечи улеглись! - сердито оборвала сына Валентина. – Шел бы  да сам махал молотом, коли такой жалостливый. Али делов у тебя нету? Грибов в лесу навалом, ягод, шел бы, собирал. А ты все возле баб крутишься, - в сердцах выругалась она. Сенька скорчил недовольную физиономию и выскочил на улицу.

С помощью Валентины, Маша поднялась с постели и осторожно попыталась распрямить спину. Поясницу слегка покалывало, а той, пронизывающей боли уже не было. Содранные ладони поджили и покрылись коричневатой, зудящей корочкой.

- Заживает, - широко улыбнулась Валентина, заметив невольное движение девушки. – Еще пару дней отдохнешь и будешь, как новенькая. Вчера председатель колхозу нашенского приходил, говорит, с Мордвы лошадей везут, на перековку. Ох! – судорожно вздохнула женщина. – Когда уже эта война проклятущая закончится. Ты, давай, полежи еще сегодня, а завтра уже пойдешь в кузницу. Никанорыч тебя заждался, - вполголоса добавила она, улыбаясь своим мыслям.
Когда Маша проснулась и вышла в хозяйскую половину, Никанорыч уже ушел.

- С утра убег, - пояснила Валентина, едва взглянув на вопросительно-обиженное лицо девушки. – Кони сегодня прибудут, так старик и ушел спозаранку. Станок, говорит, надо подготовить, да инструмент наладить. А чего его налаживать? – спросила она себя и, недоуменно хмыкнув, себе и ответила:

- Кувалда – она и есть кувалда! Садись, девонька, завтракай и побегай. Не то старик осерчает. Эх, как бы вам сейчас третий человек нужон. Сеньку не допросишься, ему бы с ружьем по лесам бегать, да лясы вечерами точить, - в сердцах выругалась она и укоризненно покачала головой.
Маша наспех выпила большую кружку топленого молока и поспешила в кузницу, где Никанорыч, разложив на верстаке разнообразные кувалды, сосредоточенно разглядывал их.

- Вот, било тебе подбираю. Чтоб и по росту подходило и в руке удобно лежало. Оклемалась? Для хорошего кузнеца правильно подобранный инструмент – наипервейшее дело! - бормотал старик, небрежным кивком головы поприветствовав запыхавшуюся девушку. – Пробуй-ка вот эту, - он выбрал самую подходящий, на его взгляд, аккуратный молот и протянул его Маше. – На вес, на взмах.
Девушка помахала кувалдой, погрохотала ею по звенящей наковальне и удовлетворенно кивнула.
- Ну, вот и ладушки. Вот, сряду новую тебе отыскал. В них поудобнее будет - довольно усмехнулся Никанорыч, протягивая девушка тонкие, войлочные рукавицы и, приставив к уху ладонь, раструбом, негромко проговорил:
- Везут, кажись, родимых, - с улицы послышался рев подъезжавших машин. – Пошли встречать, внучка.
По дощатому трапу с приколоченными перекладинами лошадей быстро разгрузили в небольшой загон рядом с кузницей и грузовики уехали.

- А теперь слушай меня внимательно, - Никанорыч подошел к девушке. – Третьего дня была не работа, а так, баловство одно. Настоящая работа сегодня начинается. Делай все с первого раза, учить тебя время нету, - и старик бесстрашно вошел в загон, к встревоженным от незнакомой обстановки коням. Там он ловко надел недоуздок на поджарую кобылку и завел ее в довольно нелепое сооружение.

- Станок называется, - коротко пояснил он. – Беги в кузню, разжигай горнило, - грозно рявкнул старик, наметанным взглядом осматривая стершиеся подковы.  – Три штуки на замену! – крикнул он в настежь распахнутую дверь, где девушка равномерно качала меха. Огонь равномерно гудел, доводя до определенно-малиновой раскраски  заготовки, которые Никанорыч положил заранее.

- Начали, девка! – залихватски выкрикнул старик, швыряя на наковальню первое подобие будущей подковы. Тюк-тюк! Бух! Тюк-тюк! Бух! Ш-ш-ш! Зубило. Правило. Молоточек. Кувалда. Из ржавой бочки старик достал уже готовое изделие и трусцой, на улицу. Недоуменное конское ржание, а затем, торопливое шарканье стариковских ног.

- Первая готова, Марьюшка! Следующую! – самозабвенный задор старого кузнеца охватил и девушку и она автоматически, самопроизвольно делала то, что действительно надо было делать. И так целый день. Закончили они, когда на деревню опустились поздние сумерки.
- Гоже сработали! - удовлетворенно пробурчал старик. – Умаялась, поди?

- Умаялась, - выдохнула Маша и, скинув рукавицы, присела на лавочку, чувствуя блаженную и приятную усталость. Она прекрасно понимала и была счастлива этим осознанием, что именно с этого дня она по-настоящему, по-взрослому, наравне с любимым Васяткой начала ковать победу. Пусть не так, как Васька, как Николай, как все мужики, но все-таки…

Первую партию лошадей они с дедом обрабатывали четыре дня. С раннего утра и до позднего вечера из маленькой, насквозь прокопченной кузницы, доносились звонкие удары, лениво выползали разреженные клубы пара, да слышалось тяжелое сопение мехов. С каждым ударом, с каждым выкованным копытом девушка чувствовала, как растет её мастерство, повышается точность удара и умение рационально расходовать свои силы.

- Ты не части билом-то, не части, - наставлял старый кузнец юную помощницу. – Бей реже, но точнее. Тогда и уставать меньше будешь и радости от работы будет больше!
Не успели отправить первый подкованный гурт, как подоспел второй, а за ним подвезли и третью партию. Маша настолько втянулась в свою явно не женскую работу, что не мыслила дальнейшую жизнь без кузницы.

- Умная ты девка, толковая, не чета внуку Ваське. Тот, как воду в ступе молотил и брал силой, дурью, показным ухарством, а ты до всего своим умом доходишь, - скупо хвалил ее старый кузнец в редкие минуты перерыва. – Прежде чем ударить, мысленно думаешь, куда надо бить. Потерпи, маленько разгребемся с делами, сделаю я из тебя настоящего кузнеца. Не просто кузнеца, а мастера.

Незаметно пролетело второе военное лето и наступила дождливая осень. Работы в кузнице поубавилась, но Никанорыч не спешил выполнять свое обещание. Однажды, зимним вечером, когда они со стариком ковали кладбищенскую оградку по заказу городского партийного работника, старый кузнец  небрежно, как бы невзначай, начал разговор:

- Не передумала еще с кузней жизню свою связать? – и внимательно, будто в первый раз, оглядел крепко сбитое тело  девушки.

- Нет, - Маша отрицательно покачала головой и замерла с кувалдой в руке. – Никогда не передумаю! – горячо добавила она.
- Ну, тогда и начнем с Богом, да помолясь, - Никанорыч отложил в сторону готовое, витиевато переплетенное замысловатым узором звено оградки и вытер руки. – Садись, - он покопался в стареньком шкафчике и вытащил оттуда толстую, замусоленную тетрадь. – Сперва послушай.

- Родился я в 1863 году, ежели верить записям в церковной книге, - неторопливо начал старик и пояснил:
- У нас здеся церквушка деревянная стояла, которую большевики сожгли, а вместе с церковью и документы мои.
«Как и у меня, - невольно подумала Маша. – Встретились родственные души, - девушка невольно усмехнулась своим мыслям, а старый кузнец продолжал:
- Годов мне было столько же, сколько сейчас тебе, когда наш разорившийся помещик продал меня на Выксунь, на заводы братьев Баташевых. Слыхала про таковских аспидов? – спросил старик внимательно слушавшую его девушку.

- Нет, - Маша отрицательно качнула головой. – Я и про Выксунь слышу впервые.
- Вот, - Никанорыч удовлетворенно кивнул головой. – И я слыхом не слыхивал. Жил в своей деревне, думал, что и помирать здесь придется. Ан, нет, - старый кузнец тяжело вздохнул. – На все воля Господня. Так вот…. Приехал я, ошалел поначалу. Народ кругом, звон, грохот, все бегают, кричат. Поглядел на меня управляющий, на сложение мое хилое да невзрачное. Худющий я был, нескладный, ребра с кишками на солнышке просвечивались. Поглядел и говорит, губами лягушачьими шлепает:

- Отправьте энтого доходягу (меня значица), на Велетьму. Пущай там костями своими гремит.

Посмотрел на меня презрительно, повернулся и пошел по своим делам.  И так мне стало обидно, Марьюшка, что аж слезы выступили, - старик сожалеющее покачал головой. – Когда на телеге я трясся, то сам для себя решил, что всем докажу и наипервейшим кузнецом стану.

Поселили меня в дощатый, продуваемый всеми ветрами барак, на берегу пруда и определили на обучение к кузнецу Ермолаичу. Суровый мужик. До меня он в паре со своим сыном робил, а когда сына на службу воинскую призвали, ему, стало быть, меня дали в обученье. Посмотрел он на меня, на мои мослы, что-то пробурчал и отвернулся, сплюнув. А я, не смотри, что душонка едва держалась, был редкостно жилистый и дюже упрямый. Поверишь, внучка, пошло у меня дело. Грамоте-то я был обучен, староста церковный скуки ради нас, пацанят деревенских, обучил. Ермолаич, завидя такое дело, стал помаленьку меня обучать разным премудростям и кузнечным заковыкам. Он, Ермолаич, и присоветовал мне завести тетрадку и записывать в неё все, что интересно и полезно будет.

- Здеся, - он любовно и бережно погладил  тетрадь в потрескавшемся, коленкоровом переплете. – Тут вся моя жизнь у наковальни прописана. Ковка горячая и холодная, протяжка проволоки, изготовление решеток и наличников, садовых скамеек и столиков. Вникай, внучка, что всё это сделано из железа. Металл – он ведь ласку любит, бережное отношение к нему. Как ты к нему повернешься, так он тебе и отзовется. Изучай, - добродушно проворчал Никанорыч, протягивая девушке заветный манускрипт.– Придет время, ты будешь в кузне хозяиновать. О-хо-хо, - утробно выдохнул старик. – Помощника тебе надо присматривать. Ноги у меня совсем никудышные стали, - он, страдальчески сморщась, потер коленки. – Сеньку бы к этому делу приучить, боюсь, не справится он. Нету у него духу, воли не хватит.

- Так Васятка придет, с ним и будем работать, - негромко вставила девушка и покраснела.

- Что, Васятка! – вскинулся старый кузнец.  - Когда он придет?!  Робить-то каждый день надо. Ты думаешь, что война завтра закончится? Нет, внучка. Много силы понадобится народу русскому, чтобы эту нечисть до конца извести. Ладно, ты тута почитай, покумекай насчет помощника, а я пойду потихоньку. В спину еще стрелять начало, знать к непогоде, - держась за спину и осторожно переставляя плохо гнущиеся ноги, Никанорыч вышел.
Девушка просидела в полутемной, освещаемой лишь слабым пламенем затухающего горна кузнице до глубокой ночи,  с трудом разбирая каракули Никанорыча и рассматривая наброски различных изделий из металла.

«Были же мастера в России?» – изумлялась она, разглядывая в журнальных вырезках диковинно-переплетенные орнаменты металлических узоров.
Затем ее мысли потекли совсем в другом направлении.

- А ведь, пожалуй, прав Никанорыч насчет помощника. Старику уже восемьдесят и неизвестно, сколько он еще проработает. И насчет Сеньки прав, - Маша вспомнила похотливо-оценивающий взгляд Семена и брезгливо передернула плечами, невольно вспоминая.

Однажды, вычищая горн от шлака, Маша задержалась в кузнице допоздна. Выбросив сгоревшие останки древесного угля на улицу, девушка решила навести в помещении относительный порядок и с упоением принялась за работу. Протирая закопченное стекло в крохотном оконце, Маша почувствовала присутствие в кузнице постороннего человека и резко обернулась.

Позади нее стоял Сенька и, насмешливо улыбаясь, приценивающе, в упор разглядывал покрасневшую от злости девушку.

- Хороша, Маша, - процедил он. – Еще немного и будет наша, -  приблизившись вплотную, Семен попытался обнять ее.

Маша проворно отскочила в сторону и, схватив кувалду, угрожающе взмахнула ею перед собой.

- Только тронь! - гневно процедила разъяренная девушка. – Зашибу!
- Ой, ой, какие мы недотроги! Давно ли с Васькой-то кувыркаться перестала?! - Сенька насмешливо выплевывал унизительные слова. – Чем он лучше меня? Разве что не хромой? Так в постели-то не видать. Чего ты кобенишься? Никто не узнает, - он снова сделал попытку обнять девушку.

Маша разозлилась не на шутку. Отбросив молот в сторону, она схватила Семена за грудки и, подтащив к двери, вышвырнула, как нашкодившего щенка, на улицу.

- Только сунься! – пригрозила она парню, который, по инерции пролетел несколько метров и, не удержавшись на ногах, шлепнулся на землю.
- Погоди, сучка, - вполголоса пригрозил ей Сенька, поднимаясь и отряхиваясь. - Вот не вернется Васька, взвоешь тогда волчицей, сама прибежишь, да поздно будет, - он, невнятно бормоча ругательства и оскорбления, отправился в деревню.
Маша никому не рассказала об этом случае, но с той поры опасалась оставаться с Сенькой наедине.

- Притомился, милок? – Володя вздрогнул, с трудом переносясь из воспоминаний более чем двадцатилетней давности в сегодняшнюю реальность. – А то, давай закончим на сегодня. В следующий раз доскажу, - Марья Владимировна насмешливо улыбнулась и смахнула со стола, покрытого свеже-пахнущей клеёнкой, невидимые крошки.

- Нет, нет! – встрепенулся Бойков. – Только сегодня. Мне еще материал надо готовить, - виноватым тоном добавил он.

- Боюсь, Володенька, сегодня не получится. Не успеем. Чтобы рассказать про мою жизнь, жизни не хватит, - женщина неожиданно легко и облегченно рассмеялась.

- А ты знаешь? Ежели бы мне была возможность начать свою жизнь сначала, я прожила бы её точно так же. Ну, слушай тогда, коли охота есть, - Марья Владимировна задумчиво посмотрела в окошко, на качающиеся на ветру ветки сирени с набухающими почками и продолжала.

Пожилая и неразговорчивая почтальонша заворачивала к дому Морозовых почти ежедневно. Письма от Николая, главы семьи, приходили пореже, а Васятка писал часто, много и сумбурно. Его, деревенского парнишку, который впервые в жизни вырвался из своей глухомани в большой мир, пусть даже на войну, переполняли впечатления и амбиции. Он писал, что начал курить, что два раза выпивал положенные сто грамм «наркомовских».

«Дед, мамка, братишка и, конечно,  Марьюшка! Вы не переживайте, что я выпил. Атака была больно страшная. Почти вся рота полегла, осталось в живых только шесть человек. Меня даже не ранило, а так, оглушило маленько. Сейчас в тылу, ждем пополнение и отдыхаем. Меня обещали представить к награде», - такими короткими, отрывистыми фразами пестрило все письмо-треугольник.

Письма, обычно вечерами, доверяли читать Маше, которая, основательно усевшись во главе стола (обычно это место занимал Никанорыч), обводила всех строгим взглядом и, откашлявшись, приступала. Старый кузнец садился справа от девушки. Приставив ладонь к поросшему седоватыми волосинками уху и прикрыв глаза, он внимательно и сосредоточенно слушал скупые, на первый взгляд, строки солдатских писем. Когда девушка заканчивала читать, Никанорыч еще долго и неподвижно сидел, очевидно, вспоминая свою, безвозвратно ушедшую молодость. Валентина слушала полуоткрыв рот, подрагивающими руками вытирала слезинки, самопроизвольно катившиеся из ее глаз, а в конце, когда перечислялись приветы родственникам и многочисленным знакомым, мелко крестилась и читала молитвы. Сенька сидел напротив Маши и, невнимательно слушая, презрительно щурил глаза, с важным видом пощипывая пушок, пробивавшийся над верхней губой. Как бы там ни было, но в его взгляде Маша частенько улавливала проблески растерянности,  жалости к себе и неудовлетворения за свое врожденное убожество.

А еще… В конце каждого письма от Васятки была приписка «Для Маши». С молчаливого согласия Валентины и Никанорыча, девушка забирала обляпанные сургучными штемпелями фронтовые треугольники и уходила в свой закуток. Там она зажигала керосиновую лампу и, оставшись наедине с собой, давала волю своим чувствам.

Орошая девичьими слезами куцый, иногда заляпанный грязью с присохшими травинками листок, Маша неоднократно перечитывала страстные строки, наполненные любовью и ожиданием скорой встречи, а затем, убрав письмо под подушку, девушка предавалась мечтаниям.

Она представляла, как Васятка придет с фронта, а на груди у него целых пять, нет, даже шесть орденов и медалей. Как они поженятся, и у них будет много детей. Целых две девочки и обязательно, один мальчик. Почему именно так, Маша никогда не задумывалась, но то, что у нее будут две доченьки, в этом девушка была уверена.

Работать они с Васяткой будут, естественно, в кузнице, а когда их дочки подрастут, они будут приносить им обед. Эти, почти ежедневные видения и мечты были так близки и явственны, что Маша, до немоты в скулах закусив угол подушки, стонала от безысходности. Девушка давно миновала так называемый переходный возраст и была полностью готова стать женщиной. Настоящей. Дело оставалось за малым, дождаться Васятку.

«Мне уже целых семнадцать лет, -  горько плакала она в подушку, ее единственную ночную утешительницу. - Еще годок, другой и останусь я никому не нужной, старой девой».

Услышав спозаранку позвякивание посуды, Маша поднялась и,  выйдя в рабочую половину избы, удивленно приподняла брови. Старый кузнец, обычно никогда не дожидавшийся утреннего моциона девушки, сидел за столом, перекатывая негнущимися пальцами хлебный мякиш.

- Проснулась, птаха ранняя, - пробурчал старик вместо приветствия. – Садись, разговор есть, - девушка, краем глаза уловив несколько обеспокоенный взгляд Валентины, неуверенно опустилась на лавку.

- Всю ноченьку ныне глаз не сомкнул, - неизвестно к кому обращаясь, произнес Никанорыч. - Вьюжит. Февраль, - подытожил он. – Ноги ломит – спасу нет. Пришла, видать, моя пора, - неожиданно сделал он довольно горькое умозаключение. – Придется тебе, девка, напарника подыскивать. Сколь я еще протяну, неизвестно, а так хоть тебя маненько обучить успею ремеслу нашему, - он пытливо посмотрел на молчаливо-сидевшую девушку. – Есть кто на примете?

Маша неуверенно покачала головой и только попыталась было ответить, как в сенях раздался стук, с надсадным скрипом отворилась входная дверь, и на пороге возник Матвей. Щурясь от тускловатого света лампы, он неуверенно огляделся и неловко поздоровался.

- Здравствуй, Матвеюшка, - приветливо отозвалась Валентина, хлопотавшая возле печи. – Враз к завтраку подоспел. Проходи, садись, - Матвейка снял облепленную снегом шапку и осторожно опустился на край лавки.

- Тебе чего, парень? – неприветливо пробурчал старик вместо приветствия. – Ай,  приключилось чего?
- Я… Мне… Я бы поговорить, - еле слышно пролепетал Матвей и посмотрел на Машу, ожидая у нее поддержки.

- Так говори, коли пришел. Чего мусолишь?

- Слыхал, что вам помощник нужен. Возьмите меня, - Матвей, сам испугавшись своих слов, втянул голову в плечи и робко посмотрел на сурового старика, который скептически осматривал щуплого, даже в зимней одежде, парня.

- Те-бя? В кузню-ю? – Никанорыч вытаращил глаза и неожиданно, раскатисто расхохотался. – А что ты тама будешь делать? К роднику за водой бегать, да пот нам со лба утирать? – старый кузнец, немного успокоившись, внимательнее взглянул на понурившегося парня. – Ты молот-то видал? Он ведь тяжельше тебя будет.

- Я все-таки попробую, - Матвей насупился и упрямо посмотрел на старика. – Если можно, - он умоляюще покосился на Машу.

- И в самом деле, дед, давай попробуем, возьмем Матвея. Весна скоро, вдвоем мы не управимся, - вступилась Маша за парня. – Хуже не будет.
 Матвей искоса, с благодарностью посмотрел на девушку.

- Ну, ежели ты просишь, тогда давай. За пробу денег не берут, - на удивление легко согласился старик, тяжело поднимаясь из-за стола. – Нынче и начнем, - он направился к двери, ясно дав понять, что разговор окончен. Матвей облегченно выдохнул, вскочил и торопливо вышел за ним. Маша помогла Валентине убрать со стола, перемыла посуду и отправилась в кузницу.

Еще издалека девушка услыхала привычный гул горна и прибавила шагу. Привычно втиснувшись в низенький дверной  проем, она остановилась, несколько пораженная увиденной картиной. Несмотря на то, что на улице стоял весьма ощутимый утренний мороз, Матвей скинув старенький бушлат и оставшись в одной нательной рубахе, сноровисто и равномерно качал меха, нагнетая воздух. Никанорыч, деловито вороша кочергой, ворочал в горне раскаленную докрасна заготовку плужного отвала, на глаз определяя нужную температуру для наиболее качественной ковки. Внезапно старик щипцами выхватил из огня раскаленную до цвета переспелой малины железяку, аккуратно опустил ее на наковальню и одновременно кивнул Матвею:

- Делай, паря! – ухарски прорычал старый кузнец, указывая молоточком и глазами точку для первого, самого главного удара. Матвей схватил загодя приготовленный молот, размахнулся. Бух!

- Нормально, - Никанорыч удовлетворенно кивнул головой и слегка повернул отвал. Тюк-тюк. Бух!

- Делай ее, Матвейка! Хватай второй молот, внучка! – азартно выкрикнул старик.
Теперь они, словно соревнуясь между собой, били в два молота, да так споро, что старик едва успевал поворачивать заготовку, которая на глазах превращалась в готовое изделие.

- Гоже! – наконец выдохнул старик, опуская потускневший отвал в бочку с водой, для закалки. – Где же ты так билом махать присноровился? – спросил он у раскрасневшегося парня.

- Я часто наблюдал за вами, за Машей, - Матвей смущенно опустил голову. – Только вы были настолько заняты работой, что не замечали меня.

- Ну, как тебе наша работа? – с усмешкой спросил старик.
- Пойдет, - застенчиво отозвался Матвей. – Только, можно по-другому это делать. Будет быстрее и легче.

- Ай да яйца пошли. Едва вылупились, а уже курицу учат, - старик удивленно покрутил головой. – Только пришел, а уже порядки устанавливаешь. Ну, давай, растолкуй нам, не шибко умным, коли ты такой ученый.
Сбивчиво, но довольно разумно, Матвей объяснил Никанорычу и Маше суть своей задумки.

- Пожалуй, дело ты говоришь, паря, - старый кузнец задумчиво пожевал губами и свернул самокрутку. – Ежели все пойдет, как ты предлагаешь, - он замолчал и многозначительно покачал головой. – А теперича  давай еще разок, только так, чтобы я понял.

Матвей расторопно выхватил уголек из горна, сгреб различный хлам, лежавший на верстаке, в сторону и, прямо на металлической столешнице, принялся чертить эскиз будущего приспособления.

- Гожа! – вынес короткий вердикт старый кузнец. – Нынче же и займемся энтой штуковиной!

Суть Матвеевой задумки состояла в том, что на предложенном им довольно несложном приспособлении можно было выправлять и доводить до рабочего состояния, сразу несколько заготовок. А если проще, то Никанорыч выходил к станку, в котором стоял конь, не с одной, а сразу с четырьмя подковами, не затрачивая уйму времени на неоднократную примерку.

Работа закипела, а ближе к вечеру, когда за мутным окошком начала сгущаться февральская синева, примерочная формочка была готова.

- Во-от, - добродушно ворчал старик. – Это надо! Я, почитай, всю жизнь простоял у наковальни, а до такой штуковины не мог додуматься! Пожалуй, толк из тебя выйдет! - скупо похвалил он смущенного Матвея.

- Тама, на конюшне, кобылка стоит бракованная, - обратился он к парню. – Ты ее приведи с утречка, на ней и опробуем твою штукенцию. Вишь, может еще пригодится, кобылка-то. Скоро посевная, опять на бабах, да на коровах землицу обрабатывать придется, - тяжело вздохнул Никанорыч.

В колхозе был старенький трактор, который добросовестно отпахал первую военную посевную. Потом тракториста Петьку забрали на войну, машина пошла по рукам, запчастей не было и теперь, полуразобранный тракторок угрюмо стоял возле кузницы, покорно ожидая, когда его отправят на переплавку в соседний район, где действовал металлургический завод.

Работа стала налаживаться, и Никанорыч заметно повеселел. Подкованная на следующее утро, воспрянувшая духом кобылка, благополучно стояла в стойле, терпеливо ожидая весну, а в кузнице, с раннего утра и до вечера не умолкал рабочий звон.

Старик, с трудом передвигавшийся по своей многолетней вотчине, охотно передавал свое мастерство, подробно объясняя назначение каждого инструмента, а Маша, невольно наблюдая, как четко и уверенно выполняет Матвей наставления старого кузнеца, невольно ловила себя на мысли, что с каждым днем поначалу неприметный парень нравился ей всё больше. Ближе к маю, когда в кузнице плотной пеленой стояла нестерпимая духота, Матвей скидывал исподнюю рубаху и работал нагишом.

Поначалу девушка с жалостью осматривала нелепо выпирашие мослы своего напарника, но потом… Пристальный, сосредоточенный взгляд перед первым ударом. Тугие сплетения мышц, крепкими узлами перекатывавшиеся под почти прозрачной, тонкой кожей. И наконец робкая, облегченная улыбка, когда Маша, ловко и словно играючи орудуя громоздкими, неуклюжими клещами,  опускала готовую болванку в бочку с водой. Было в этом парне что-то такое незаметное, на первый взгляд, но притягивавшее и завораживавшее. А его взгляд…

«Но ведь это неправильно, не по совести, - раздумывала девушка, оставаясь наедине с собой и глядя в темноту широко открытыми глазами.  - Невозможно любить сразу двоих. Кто-то один может только нравиться».
Она металась на своем жестком топчане, вспоминая Васяткины, обволакивающие глаза, его редкие, будто случайные прикосновения, их последний разговор, когда Маша твердо пообещала парню дождаться его. И тут же рядом вставала худая и нескладная фигура Матвея.

«А, как же я? – словно спрашивал ее робкий парень. - Ведь я тоже люблю тебя».
Конечно, Матвей никогда даже не заикался девушке о своих чувствах, но Маша, как и всякая женщина, интуитивно чувствовала это, даже явственно слышала его слова.

«Васька, Васятка ты мой, любимый, - шептала она потрескавшимися губами.  - Конечно же, я дождусь тебя и обещаю, что буду тебе верной женой. А Матвейка… Он хороший парень и он обязательно найдет свое счастье. Но, Матвейка-то здесь, рядом, а Васятка…».

В напряженной работе и повседневных бытовых хлопотах прошла весна, незаметно пролетело лето и наступила осень. По-прежнему так же часто и регулярно приходили письма с фронта, пачка весточек от Васьки  под Машиной подушкой с каждым днём становилась толще. Не на шутку расхворавшийся Никанорыч  появлялся в кузнице очень редко. Одной рукой опираясь на плечо Маши или Матвея, а другой – на суковатую палку, он молчаливо и угрюмо сидел в уголке, коротко и веско давая редкие, но дельные и нужные наставления, наблюдая из-под насупленных бровей, как Маша управляется с ручником (молоток, служащий для указания удара).

- Ты не части, девка, не части! - хрипло осаживал он девушку. – Вишь, напарник-то у тебя задыхается?! – А ну-ка, давай ажурную ковку! – подзадоривал он Машу. – Слабо?

Девушка брала другой, фасонный молоточек, изготовленный самолично Никанорычем и они с Матвеем, словно красуясь друг перед дружкой, начинали вытягивать замысловатые завитушки и осторожно, боясь испортить фигурную работу, ковали причудливые, витиеватые  узоры.

- Что вы шлепаете, как по заду ладошкой?! - ворчал старый кузнец. – Железо - оно силу признаёт, уверенность. Ничего! - успокаивал он скорее сам себя. – Вот, руку набьёте, будете с закрытыми глазами молотить. Эх, я, бывало по молодости с билом в обнимку и засыпал возле наковальни. Никакая баба была не нужна!
Посидев часок-другой, старик уставал. Глаза его начинали слипаться, а голова самопроизвольно склонялась на бок.

- Сведи-ка меня домой, внучка. Утомился я, что-то, - сонным голосом бормотал он.

– Да, кончается моё времечко, - Никанорыч сожалеющее покачивал головой, с помощью Маши поднимаясь с низенькой скамеечки. – Правильно говорят, что кажному овощу – своё время. Пошли, девка! Эх, сына бы дождаться, да внука, а тогда и помирать можно, - сетовал он.

- Что ты такое говоришь, дед! – сердито обрывала его Маша, осторожно сопровождая старика по декабрьской круговерти.

- Живу долго, потому и знаю, что говорю! - парировал Никанорыч. – Я что еще хочу сказать тебе, внучка. Девка ты пригожа, так что будь добра, блюди свою честь. Примечаю я, как Матвейка на тебя посматривает, да и Сенька, ежели оказия какая подвернётся, спуску не даст. Помни Васятку и не забывай, что дождаться ты его обещала.
- А ты откуда знаешь? - Маша, непроизвольно покрываясь багровым румянцем, низко опустила голову.
-  Знаю! – коротко обрезал старый кузнец.
 
У крыльца их встречала Валентина. Сдав снохе не на шутку расхворавшегося старика, девушка возвращалась в кузницу, где они с Матвеем болтали о всякой всячине, частенько до глубокой ночи. Маша рассказывала любознательному парню о красотах родного Ленинграда, о разводных мостах, о белых ночах и затейливых фонтанах Петергофа. Матвей, в свою очередь, говорил о себе. Родился он в соседнем небольшом городишке, где его родители работали на металлургическом заводе. В 1938 году отца и мать арестовали и осудили на 10 лет лагерей без права переписки. С тех пор, Матвей ничего не знает о своих родителях. На родине, в небольшом родительском домике, осталась жить старенькая тетка, которую Матвей навещал, правда, не так часто, как хотелось бы.

«Как похожи наши судьбы!», - подумала девушка, внимательно слушая парня, а вслух, спросила:

- А как же ты попал сюда, в соседний район?

- Приехал навестить больную бабушку да так и остался, - скромно улыбаясь,  пояснил Матвей. – Сперва ухаживал за бабкой, а когда она умерла на второй месяц после начала войны, глядь, а тут одни женщины с малыми ребятишками, да старики. Кто-то же должен был им помочь!  Да и посытнее тут, - застенчиво улыбнулся он. – Когда мясца тетке свезу, картошки, капусты…

Во время их дружелюбных и доверительных бесед в кузницу частенько заглядывал Семен. Не заходил, чтобы присоединиться к разговору, а именно, заглядывал через полуоткрытую дверь. Враждебно осмотрев Матвея и бросив мимолетный, презрительный взгляд на девушку, он исчезал, так и не произнеся ни слова.
Старый кузнец умер в январе, глубокой ночью, когда на дворе стояли трескучие рождественские морозы. Пришли две старухи-соседки, обмыли покойника, одели во все чистое и уложили на стол, за которым обычно обедала семья. Пришли еще две какие-то незнакомые, одетые во все черное женщины, которые принялись причитать и плакать прямо с порога.

- Плакальщицы, - коротко пояснил Матвей, который с помощью Сеньки стаскивал с чердака громоздкую, потемневшую от времени осиновую домовину (гроб из цельного куска дерева), которую Никанорыч собственноручно изготовил в самом начале войны. – Ходят по деревням, покойников оплакивают. Потом покушают, переночуют и дальше идут. Много сейчас, покойников-то, так что они не сидят без работы.

Тетки добросовестно отвыли положенное время, и вышли на улицу, что-то оживленно обсуждая и размахивая руками. Маша сходила в кузню и привезла широкие, деревянные санки.

«Сами отвезем. Не корову же запрягать, - размышляла она, входя в дом, где Валентина, скорбно поджав губы, сидела на лавочке и тоскливо смотрела в покрытое морозными узорами окно. Затем женщина поднялась, пошатываясь,  сходила в подклеть, откуда вскоре вернулась, держа в одной руке внушительный кусок пожелтевшего от времени сала, а в другой – бутылку мутной самогонки.

- К возвращению наших мужиков берегла, - она вздохнула и, махнув рукой, добавила. – А вишь, как получается! Так и уходят наши мужики!

Сенька с Матвеем переложили отяжелевшее тело Никанорыча в грубо-струганную домовину, с помощью подошедшего однорукого председателя, вытащили на улицу и уложили в сани. Маша с Матвеем впряглись в них и, спотыкаясь, потащили по заснеженной улочке, сопровождаемые Валентиной и парой вездесущих ребятишек. Гроб опустили в  заранее выкопанную яму, плакальщицы дружно и заученно завыли, а когда по крышке  гулко застучали мерзлые комья земли, Матвей прошептал девушке:

- Самое страшное то, что люди начинают привыкать к горю, к слезам, к несчастьям. У них отсутствует чувство жалости и сострадания даже к самым родным и близким. Поверь, пройдет немало времени, пока люди снова станут людьми.
Когда над могилой вырос холмик, Матвей установил железный, с витиеватыми завитушками крест, который они выковали с Машей. После скромных поминок, на которых не было пролито ни одной слезинки, немногочисленные гости быстро разошлись. Две пришлые женщины засветло убежали в соседнюю деревню, где у них было еще два покойника,  соседки ушли домой, Матвейка, сославшись на какие-то неотложные дела, тоже ушел. За широким и длинным столом остались Валентина, Маша и однорукий председатель колхоза.

- О-хо-хо, - утробно выдохнула Валентина. – Чует мое сердечко – не крайняя это смертушка в нашей семье. Неделю назад я вышла на двор, глядь, а на соседской березе сидит здоровенный ворон и противно так каркает. Накаркал, зараза горластая! Выпей, Василич, помяни свекра моего. Хороший был мужик, успокой Господь его душеньку,  - женщина налила председателю полстакана мутного самогона и убрала бутылку в укромное место.

- Да! – крякнул председатель и, опрокинув спиртное в рот одним глотком, степенно занюхал салом. – Осиротеет теперь кузня без Никанорыча. Знатный мастер был, на всю округу славился, - он многозначительно покосился на молчаливо сидевшую Машу и, посидев еще немного, начал прощаться.

- Пойду, - он потоптался у порога, ожидая, что Валентина поднесёт ему еще стопочку, но женщина, занятая  тяжелыми мыслями, лишь кивнула ему головой. Председатель вышел. Маша помогла  убраться по хозяйству и отправилась в кузницу.
Её встретили непривычная тишина и унылое запустение. Остывший горн, в беспорядке разбросанные инструменты, на крюке, вбитом а стену, сиротливо висела рабочая куртка Никанорыча. Девушка понуро вздохнула и, беспомощно оглядевшись, принялась за работу.

«Смерть приходит и уходит, а трудиться нужно всегда!», - вспомнила она слова мудрого старика и смахнула невольно накатившуюся слезу. Старый кузнец окончательно слег около месяца назад. Старенький фельдшер, который приехал из райцентра, долго и скептически рассматривал некогда могучее, а сейчас – высохшее и пожелтевшее тело старика, а затем, выйдя с Валентиной на улицу, что-то долго и пространственно объяснял женщине.

- Что он говорил? – спросила Маша вполголоса, когда понурившаяся женщина вернулась в дом.

- Сказал, чтобы готовились, - угрюмо произнесла Валентина. – Надорвался он, перетрудился, - лаконично произнесла она и, скорбно поджав губы, принялась хлопотать у печи. Вот тогда Маша с Матвеем и взялись за изготовление эксклюзивного креста-памятника, аналога которому не было во всей округе.
Маша, погруженная в воспоминания, подметала земляной пол, когда пришел председатель.

- Порядок наводишь? – он оглядел небольшое помещение пристальным взглядом и подошел к девушке вплотную. – Я вот о чем хочу тебя спросить, Марья. Справитесь вы с Матвейкой? Без Никанорыча-то тяжеловато будет! Али другого кузнеца подыскивать придется?

- Справимся! – твердо и искренне ответила девушка. – Не подведем! Да и где его найдешь, кузнеца хорошего? Мужики-то все на фронте.

- Ну-ну, поглядим, - председатель Василич вздохнул и, не попрощавшись, ушел.
Весь январь Маша с Матвеем занимались несложной кузнечной работой, ремонтировали и смазывали плуги, готовили бороны к весеннему севу, запасали впрок заготовки для зубьев, подков и остального хозяйственного инвентаря.
А в начале февраля 1944 года в кузнице  появился Василич и, несколько мгновений молча разевая рот, выпалил:
 
- Собирайся, девка! - он нетерпеливо топтался на месте. – В райком нас с тобой вызывают, а уж по какой надобности... Може из-за родителей твоих, а? – он растерянно и боязливо смотрел на молчаливо стоявшую девушку. – Они же у тебя, того самого, из бывших? Я тута ни при чем! Тебя к нам распределительный пункт направил, пущай они и отвечают.
На дребезжащей и жалобно поскрипывавшей  «эмке», ломаясь три раза, они за пару часов добрались до заваленного снежными сугробами, районного поселка и, подталкивая друг друга, робко вошли в деревянное, одноэтажное здание райкома КПСС.

- Первая иди, - Василич упрямо подталкивал Машу вперед. – Он, секлетарь, на тебя наипервейший упор делал. Доставьте мне, говорит, Машу-кузнеца, - они стояли перед высокой, обитой коричневым дерматином, дверью. Девушка набрала в грудь побольше воздуха и, зажмурив глаза, неуверенно шагнула в просторный кабинет. Василич протиснулся следом.

За широким столом, обитым зеленым, местами протертым до дыр сукном, сидел худощавый мужчина, который, завидев их, поднялся и, приветливо улыбаясь обезображенным страшным шрамом лицом,  шагнул навстречу. На левом глазу у секретаря была повязана черная повязка.

- Марья Николаевна, если не ошибаюсь? Кузнец? – утвердительно-вопрошающе спросил мужчина и, не дожидаясь ответа, протянул Маше руку. – Очень рад! Много слышал, - он энергично сжал ее мозолистую ладонь. – Рад, что представилась возможность лично  познакомиться с единственной в нашей области, да что там, в области, с единственной в Советском Союзе, девушкой-кузнецом! Так вот вы какая, Марья-искусница! – восхищенно произнес секретарь райкома. – А меня зовут Петр Иванович.

- А я, председатель колхозу ихнего, ну, того самого, где Машка в кузне работает. Кузьма Василич Проханов, - вылез вперед Василич, осознав, что во внезапном вызове в райком не будет ничего такого, чтобы могло бы опорочить его репутацию.

- Очень приятно! - кивнул головой секретарь, жестом указывая на ряд стульев вдоль стены. – Присаживайтесь.

- А пригласил я вас вот по какому поводу, - Василич, превратившись в сгусток повышенного внимания, всем телом подался вперед, хотя Петр Иванович обращался преимущественно к Маше.

- Насколько нам известно, вы, Марья Николаевна, являетесь  коренной ленинградкой, и вам наверняка известно, что 27 января советские войска прорвали блокадное кольцо, - секретарь сделал паузу и сверлящим взглядом посмотрел на Машу. – Вы наверняка захотите вернуться в Ленинград, домой? – в упор спросил Петр Иванович.

– Если да, то документы мы вам выдадим, правда, временные. А там, глядишь, восстановите, - секретарь слегка улыбнулся. – Мне бы хотелось узнать ваше мнение по этому поводу?
Девушка растерянно остолбенела, недоуменно глядя на секретаря.

- Вот, -  удовлетворенно протянул Петр Иванович. – Вдвойне рад, что первым сообщаю приятную новость! - секретарь, улыбнувшись, снова уселся за добротный стол, не сводя  пристального взгляда с ошеломленной Маши, в голове которой бушевал вихрь сумбурных мыслей.

Ленинград, мама с папой, их уютная, двухкомнатная квартира, с окнами на Фонтанку, бабушка… Это было тогда, давно, в прошлой жизни… Было, но уже никогда не вернется. Зачем я туда поеду? Кто меня там ждёт и кому я нужна? Приветливый и гостеприимный раньше город сейчас стал для нее чужим и холодным. Незаметно пролетевшие три года жизни в небольшой деревеньке наложили на неокрепшее еще мировоззрение девушки существенный отпечаток. Мама Валя, дед Никанорыч, Матвейка, Васятка, Сенька, наконец… По сути, абсолютно чужие для нее люди, заменили ей семью, став самыми родными на всем белом свете.

- Куда же я поеду? – хрипло, будто она делилась своими мыслями с присутствовавшими, сама себя спросила Маша и протянула вперед крупные, в ссадинах, мозолистые ладони. – А кузницу я на кого оставлю? –  она в упор посмотрела на секретаря твердым и осмысленным взглядом. – Я не хочу уезжать! Можно я останусь здесь? – она умоляюще посмотрела на Петра Ивановича. 

- Ну, даёт девка! - услышала она позади свистящий шепот Василича. – Дуреха! Зачем  тебе энта самая кузня? В город поезжай!

Девушка упрямо мотнула головой, а секретарь снова поднялся и, подойдя к ней вплотную, положил руки Маше на плечи.

- Не можно, а нужно, - тихо произнес он. – Жить надо там, где ты нужна. Спасибо тебе, дочка и позволь от лица райкома выразить тебе глубокую благодарность за твой существенный вклад в победу,  Марья-искусница ты наша! - Петр Иванович улыбнулся и облегченно вздохнул. – Ну, вот и ладненько! Иного ответа я и не ожидал! Мой водитель отвезет вас домой.

- Ну, ты даешь, Марья, как он там тебя обозвал? Слово какое-то интересное! – восхищенно воскликнул Василич, когда они спускались с крыльца райкома.

- Искусница, - задумчиво отозвалась девушка, придерживаясь за обледенелые перильца. – Сказка такая есть. Марья-искусница.

- И я говорю, что сказка, - подхватил председатель. – Но как ты с ним разговаривала, с секлетарем-то! Будто ровня ему!  - в его возбужденном голосе проскользнули завистливые нотки. – Глядишь, и мы через тебя в передовики выбьемся! Трудись, девка! И от колхозу от нашего тебе благодарение значица! Приедем домой, я тебе цельный пуд пшеницы выпишу! Наверно… - неуверенно промямлил он.

После смерти и похорон Никанорыча в доме Морозовых поселилось тревожное и гнетущее ожидание. Маша вставала рано утром и, наспех перекусив, убегала в кузницу. Сенька целыми днями пропадал на охоте. Валентина, сильно сдавшая за последнее время, оставалась одна в большом, ставшем теперь неуютном доме. Она постоянно  что-то или кого-то ждала. Испуганно вздрагивала, услыхав какой-либо посторонний стук, затравленно озиралась на любой шорох, с опаской выходила во двор, чего-то боясь и опасаясь. Ее непреднамеренное чувство постоянного страха непроизвольно передавалось Маше и Сеньке. А беда, в действительности,  своим черным, вороненым крылом начала накрывать некогда дружную и гостеприимную семью Морозовых.

Стояло солнечное и необычайно теплое начало апреля. Маша с Матвеем занимались обычными повседневными делами, приводя в надлежащий порядок сельскохозяйственный инвентарь.

- Почтальонша идет! – послышался писклявый голос соседской девчонки, и Марья, скинув рукавицы, поспешила на призывной клич, собиравший поредевших жителей  деревни.

Когда Маша подошла, молодая еще женщина, добровольно взвалившая на себя обязанности разносчицы чужих судеб, уже раздавала письма, вкладывая их в протянутые к ней руки. Девушка встала чуть в сторонке, рядом с Валентиной, и терпеливо ожидала, когда почтальонка выкрикнет знакомую фамилию.

- Валя! Морозова! А тебе, вот, - и женщина, опустив глаза, протянула Валентине казенный голубоватый конверт.

- Что это? – Валентина побледнела и дрожащей рукой взяла письмо. – Что это, бабоньки? – Она беспомощно озиралась, но соседки, горестно пряча глаза, торопливо расходились по домам.

- Читай, дочка! – потребовала Валентина, протягивая конверт Маше, которая, разорвав письмо, быстро пробежала глазами скорбные строки. Может ошибка,  какая?
- За что ты со мной так, Господи? - простонала Валентина, по выражению глаз девушки догадавшись, что было написано в письме. – Кто?
- Николай, твой муж, - еле слышно произнесла Маша. – Погиб двенадцатого марта.
- Почему именно он! Почему мой Николай?! – раненной волчицей взвыла Валентина и рухнула на холодную еще землю.
Маша с подоспевшим Матвеем перенесли женщину домой, и осторожно уложили на кровать.

- Что теперь делать? – шепотом спросил парень, когда они вышли из горницы.
- Не знаю, - задумчиво, вполголоса ответила Маша и беспомощно посмотрела на Матвея. – Может врача из района вызвать?
- Врач тут не поможет. Ей бы покричать, поплакать, выплеснуть свою боль наружу, а она, видишь, в себе все держит, - он вопросительно посмотрел на девушку, которая отрицательно покачала головой. Внезапно, они услышали неясный хрип из комнаты и  поспешили туда.
Валентина лежала на кровати и, пытаясь что-то сказать, безвольно махала рукой, подзывая к себе Машу. Девушка склонилась над женщиной.
- Началось, - с трудом разжимая немеющие губы, прошептала Валентина и, несколько раз дернувшись в  агонии, успокоено вытянулась.
- Она умерла? – в отчаянии выкрикнула Маша и обернулась к Матвею. Почему? – она закрыла лицо руками и затряслась в рыданиях.  – Проклятая война! Что ты с нами делаешь?!
- Успокойся, Маша, успокойся, - ошеломленный не менее Маши парень подошел к девушке и, осторожно обняв ее, прижал к себе.

- Понаставят тут барахла, пройти негде! – в сенях послышался грохот и невнятная ругань. Дверь рывком отворилась и на пороге появился Сенька. Маша, находившаяся в полнейшей прострации, не обратила на вошедшего никакого внимания, а лишь плотнее прижалась к Матвею, непроизвольно ища у парня защиты.
Зайдя в полутемную комнату после яркого, уличного света и разглядев пару, стоявшую у окна, Сенька удивленно присвистнул:

- На меня наплевать, так хотя мамку постесняйтесь, - его лицо исказила гримаса ненависти. – Здорово ты Васятку ждешь! - злобно процедил он.
Маша осторожно освободилась из объятий Матвея.

- Иди в кузницу, - тихо сказала она смущенному парню, и тот, неловко кивнув головой, вышел.
- Ты не так все понял, - обратилась девушка к Сеньке, лихорадочно подыскивая нужные слова. – Совсем не так.
- Как увидел, так и понял. Совести у тебя нету! Васька воюет, а ты тут с чужими мужиками любовь крутишь! - яростным шепотом оборвал её Семен. – Где мамка. Пускай мне поесть наложит.
- А нету больше мамы Вали. Умерла она, - просто и обыденно подытожила девушка.
- Как  умерла? Когда? – Сенька вытаращил глаза.
- А так, - Маша сама удивлялась охватившему её спокойствию. – Только что умерла, когда письмо о смерти мужа, твоего отца, получила. Ты есть будешь? – обратилась она к Семену, который сидел за столом, обхватив голову руками, и тупо глядел в одну точку. – Она в комнате лежит, на кровати, - не дождавшись ответа, добавила девушка и тихонько вышла.

- Как он? – осторожно спросил Матвей, когда Маша пришла в кузницу.
- Переживает, - девушка неопределенно пожала плечами. – В один день лишиться матери и отца – это очень тяжело, - Маша тяжело вздохнула.
«Васятка ты мой, Васенька! - подумала она про себя. - Один ты у меня остался на всем белом свете!».

После похорон Валентины Маша, несмотря на уговоры Матвея и председателя Василича, решила перейти жить в кузницу, благо, весенняя благодать полностью вступила в свои права.
- Это сейчас весна, лето и половина осени теплынь стоит на дворе, - увещевал ее председатель,  помогая девушке собирать скудные пожитки. – А как зима наступит?! Давай  я тебе любую избу  под проживание выделю. Вон, сколько заколоченных домов стоит! Мрут люди да разъезжаются, - Василич печально вздохнул.
- Зачем мне целая изба? – изумилась Маша. – Замуж я пока не собираюсь, скотиной тоже не обзавелась.

- Тогда о Сеньке подумай. Пропадет парень в одиночестве, одичает. И так, как бирюк, живёт, из леса не вылазит. Вона, не успела Валентина перед Богом предстать, как враз коровенку на заготпункт свёл, - не унимался председатель. – Худо-бедно животинка ведро молока в день давала, а сейчас, конечно, кто ее обихаживать будет? – рассуждал он с чисто крестьянской точки зрения.
Маша не стала, да и не хотела объяснять добрейшему Василичу  истинную причину своего ухода из дома Морозовых. Когда была жива Валентина, Никанорыч, когда Васятка был рядом – это одно, а сейчас, оставаться с Сенькой под одной крышей – совсем другое дело. Маша ни капельки не боялась Семена, но ежеминутно ощущать на себе взгляд его маслянистых, похотливых глаз, видеть блуждающую, недвусмысленную улыбку…  Зачем? Пойдут ненужные разговоры, сплетни, кто-нибудь из доброжелателей напишет Васятке.

- Спасибо тебе за заботу, Василич, но я твердо решила уйти. Васятка вернется с войны, тогда решим, как жить дальше.
Маша закинула тюк с одеждой на плечо и печально оглядела привычную обстановку.
 – Пошли! – она первой вышла из дома.
Предупрежденный заранее о существенных переменах в жизни напарницы Матвей освободил небольшую пристройку, заваленную всяческим хламом и теперь деловито постукивал топориком, сооружая незатейливый топчан.
- Не хоромы, конечно, но жить можно. Пока, можно, - хмыкнул Василич, с трудом втиснувшись в крохотный закуток. – Ладно, обживайтесь, я вечерком загляну. Может,  надо чего будет.
 Маша застилала простыню на набитый свежим сеном тюфяк, когда снова заглянул Василич, держа в одной руке небольшую кастрюльку, а в другой – керосиновую лампу.

- Вот, - он повесил лампу на крюк, вбитый в дощатый потолок хибарки, а кастрюльку поставил на небольшой столик. – Подарки тебе принес. С новосельем, значица.  Так я пойду, ежели больше ничего не надо? – он вопросительно посмотрел на Машу, которая прыснув в кулак, утвердительно помотала головой.

Весна – бороны, лемеха, отвалы. Летом – косы, серпы, подковы. Осенью, когда убирали хлеб, в работе наступала небольшая передышка, хотя… Хороший кузнец никогда не останется без работы, поэтому работы хватало всегда. Приближались первые заморозки и Маша, частенько, просыпаясь ночью от холода, думала о своей дальнейшей судьбе.

«Можно, конечно, уйти обратно в дом и жить с Сенькой, - размышляла девушка, грея озябшие руки над едва теплившимся горном.
- И кем я ему буду? – вслух спрашивала она себя. – Валентину, мать, я не смогу заменить. Сестрой? Ха-ха, - усмехнулась Маша.
«Остается только одно, быть одинокому парню полюбовкой, - девушка даже передернулась от этой нелепой мысли, укутываясь в одеяло с головой.  - Этого, конечно никогда не будет, но людям рот не закроешь и в голову не заглянешь.  Или последовать совету Василича и занять пустующий дом? Зачем? Смогу ли я приходить в пустую, холодную избу,  жить там и коротать зимние вечера в одиночестве? Здесь, в кузнице, постоянно Матвей, частенько заглядывает председатель и почти круглые сутки толчется народ. С другой стороны, скоро наступит зима и мне надо как-то определяться с жильем», - тяжелые мысли ворочались в голове грохочущими жерновами, и Маша, свернувшись калачиком и кое-как согревшись, забывалась тяжелым, неспокойным сном.

Стояло раннее утро начала ноября. С неба медленно и величаво опускались на незамерзшую еще землю редкие снежинки, и лениво всходило тусклое и холодное, даже на вид, солнце. Разбив тонкую корку льда в жестяном рукомойнике, девушка сполоснула заспанное лицо и теперь, поставив закопченный чайник поближе к огню, задумчиво раскачивала кузнечные меха. С улицы послышались шаги, знакомое покашливание, и в кузню вошел Матвейка.

- Как спалось? – бодро спросил он и,  не дожидаясь ответа, продолжил:
- Морозит на улице, - он пытливо посмотрел на хмурую девушку, которая молча, наливала чай, настоянный на березовой чаге. – Мороз, говорю, к вечеру будет, - настойчиво повторил Матвей, прихлебывая дымящуюся, коричневую жидкость.
- Я слышу, - безучастно ответила девушка и покрепче обхватила ладонями горячую кружку.
- И что ты будешь делать? Замерзать? – Матвей в упор смотрел на нахохлившуюся напарницу.
- Не знаю, - Маша беспомощно посмотрела на Матвея. – Я, правда, не знаю, что мне делать.
- Зато я знаю, -  Матвей решительно зашел в пристройку и принялся сворачивать тюфяк, на котором спала девушка.
- Что ты делаешь!? – воскликнула Маша. – Куда ты меня тащишь?
- Будешь жить у меня, - Матвейка забросил тюфяк на плечо. – Собирай одежду, посуду и приходи, - он с трудом протиснулся в узкую дверь кузницы.
- А что люди скажут? – растерянно протянула Маша ему вслед, но, не услышав ответа, растерянно покачала головой, собрала хозяйственную утварь в один тюк с одеждой и покорно направилась следом.

Домишко Матвея, как и пятистенная изба Морозовых  была разделена на две половины, и Маша, впервые пришедшая в гости к парню, с любопытством рассматривала скромную обстановку. Выскобленный добела обеденный стол, к которому прямо с порога вела чистенькая домотканая дорожка. Старенькое, местами затертое и обшарпанное зеркало, на стенах – выцветшие от времени фотографии с изображенными на них чопорными дамами, часы-ходики, монотонное тиканье которых нарушало приятную, располагавшую тишину.

- Фотографии и зеркало остались от старых хозяев, а часы тетка подарила, - перехватив несколько напряженный взгляд девушки, пояснил Матвей. – Русскую печь я сломал в первый год, как только вселился в этот дом, и сложил подтопок, - парень принял у Маши довольно увесистый тюк и, подождав, пока она разденется, повел ее в чистую, гостевую половину избы.

- Вот, здесь ты будешь спать, - он небрежным кивком указал на широкую железную кровать с никелированными шишечками на спинках. – Болтают, что эта кровать стояла в усадьбе заводчиков Баташевых. Может врут, а может и нет. До их бывшего особняка отсюда, если по прямой,  верст двадцать будет. Видишь, стол оттуда привезли, - он шлепнул ладонью по ободранной столешнице. – Стулья вот, - Матвей указал на четыре стула с причудливо изогнутыми спинками. – Патефон еще есть, сломанный правда, так я его в сени выставил. Нравится тебе? – парень робко посмотрел на раскрасневшуюся от тепла девушку.

- Да, - Маша едва кивнула головой, чувствуя, что если она сейчас не ляжет в эту постель и не выспится, то умрет прямо здесь.

- Э-э-э, Марья-искусница, - с улыбкой произнес Матвейка. – Да ты ведь спишь стоя. Ложись! - он быстро разобрал постель и, терпеливо дождавшись, пока девушка уляжется, заботливо укрыл ее одеялом. – Спи. Намаялась, бедняга, - прошептал он и на цыпочках вышел из комнаты.
Марья проснулась, когда за окном сгущались вечерние сумерки.

«Красота! - блаженно думала девушка, прислушиваясь к звенящей тишине. Немного повалявшись в уютной постели, Маша не спеша поднялась, привела себя в порядок и вышла в хозяйственную половину избы. Матвей, подперев голову руками, в одиночестве сидел за столом и, как завороженный, глядел на трепещущий огонек керосиновой лампы.

- Ты почему меня не разбудил? – девушка подошла к зеркалу. – Надо ведь, проспала целый день, - невнятно проговорила она, держа в губах заколки для волос.
- Так и хорошо, что проспала! – воскликнул Матвей и вскочил. – Должна и ты когда-нибудь отдыхать! Сейчас будем обедать. Пока ты спала, я щи сварил, правда, без  мяса. Ну и ничего. Мне соседка молока дала козьего, оно у нас вместо сметаны будет.

Они, легко и непринужденно подшучивая друг над другом, поели, а потом долго пили чай, болтая обо всем на свете, и девушке казалось, что она знает этого скромного и застенчивого парня  всю свою недолгую жизнь.
 
Деревня немного пошумела, посудачила по поводу этого события и притихла в ожидании. А в ожидании чего? Маша с Матвейкой особо не афишировали свои отношения, да и были ли они, эти отношения. Так, незначительные взгляды и ни к чему не обязывавшие разговоры. Разве что Сенька, которого Маша видела очень редко, да и то издалека, подливал масла в огонь. А сейчас…
Девушке было все равно, а Матвею и подавно… Они с раннего утра и до позднего вечера пропадали в кузнице,  и домой приходили только ночевать, благо, сердобольная соседка, загодя протапливала печку и успевала приготовить немудреную похлебку. Наскоро перекусив, Маша шла к себе, в гостевую половину избы, а Матвейка укладывался в маленьком, теплом чуланчике.
«Перед Васяткой я отвечу, а больше ни перед кем не должна отчитываться, - думала Маша, беспокойно ворочаясь в постели. - Пусть болтают, что хотят.
Долго и томительно тянулась последняя военная зима. Письма от Васятки приходили все реже, да оно и понятно, заграница… То Венгрия, то Чехословакия… Несколько раз перечитав ставшие скупыми и короткими строки, Маша относила письмо в дом Морозовых и опускала его в фанерный ящик, приколоченный к палисаднику.
А с весной, в маленькую деревеньку, находящуюся в глубоком тылу, пришел голод. Оно и раньше было не особо сытно, но кое-как умудрялись сводить концы с концами, а теперь стало совсем худо. Не было слышно мычания коров, сведенных в заготпункт, не кричали по утрам петухи, давно подчистили  по амбарам и закромам последние, еще довоенные запасы.
- Скорее бы снег сошел, да в поля, - рассуждали старухи, сидя на лавочке возле колхозной конторы. – Там хоть колосок какой найдешь али картофелину гнилую. Щавель подоспеет, кислица. Проживем, бабоньки! – подбадривали и успокаивали они себя. – Мужичкам-то нашим – вдвойне тяжелее, а смотри, гонят немца!
Маша в этот день закончила работу рано. То ли простудилась, то ли переработала накануне, но поясницу ломило так, что кружилась голова, а перед глазами плясали разноцветные круги. Матвей, с самого утра обративший внимание на недомогание своей напарницы, отправлял ее домой, но Маша, стиснув зубы, кое-как дотянула до обеда.

- Пойду я, Матвейка, прилягу, - виновато пряча глаза, пробормотала она.
- Дойдешь сама? – Матвей обеспокоенно смотрел на нее.
- Дойду, - усмехнулась Маша и потихоньку побрела к дому. Подходя к избе, девушка разглядела удаляющуюся почтальонку, а поднявшись на крыльцо, Маша увидела казенное письмо, лежащее у самой двери. Словно в пропасть, ухнуло сердце и противной дрожью затряслись колени. Точно в таком же голубоватом прямоугольнике Валентина получила похоронку на мужа.

«Может ошибка? – Маша прислонилась к косяку и вытерла со лба невольно выступившую испарину. - А какая может быть ошибка? Матвейка ни от кого не ждет письма, а почтальонка, зная, что Сеньки никогда не бывает дома, принесла его сюда».
Девушка с трудом нагнулась и подняла письмо. Так и есть. Строгие печатные буквы адреса и каллиграфическим почерком вписана фамилия и имя получателя «Морозова Валентина Семеновна». Пальцы не слушались и Маша, разорвав конверт зубами, впилась глазами в пляшущие буквы.

- Морозов Василий, - бормотала она, чувствуя, как глаза наполняются слезами. – Пропал без вести при выполнении…
Тонкий листок выпал из ослабевшей руки, и девушка медленно сползла на нагретые мартовским солнышком доски крылечка.

- Это ничего не значит, - беззвучно шевелились ее губы. – Он ведь не убит, а пропал без вести! – что было сил, выкрикнула она и потеряла сознание.
Покой. Тишина и умиротворенное блаженство.

«Может быть,  я умерла? – тяжелая мысль, словно заржавленная шестеренка, со скрежетом провернулась в голове, и Маша с трудом приоткрыла глаза. Рядом, на причудливом стуле,  сидел Матвейка и держал её за руку, с состраданием вглядываясь в  бледное, осунувшееся лицо девушки.
Увидев, что Маша открыла глаза, он радостно вспыхнул, вскочил, не выпуская ее сухую ладонь, и затараторил:

- Вот, а еще говорят, что Бога нет! Надо ведь, третий день в беспамятстве мечешься. Мы уже и надежду потеряли, думали, что не придешь в себя.
- Семен знает? – с трудом разжимая губы, спросила Маша, разом, вспоминая предыдущие печальные события.
- Знает, - Матвей понуро опустил голову. – В первый же день узнал и в леса ушел. Все знают.
- Что же мне теперь делать? Как дальше-то жить? – прошептала девушка и на ее глаза навернулись невольные слезы.

- Надо жить. Жить дальше. Ради Васьки, Валентины, Никанорыча, - Матвей говорил тихо, но Маше казалось, что его весомые слова ощутимыми ударами молота  бухают по ее голове. – Ты полежи, я тебе сейчас супчику налью. Позавчера на крыльце рябчика нашел подстреленного. Сенька, наверняка принес. Не выбрасывать же, – виновато проговорил он и торопливым шагом вышел из комнаты.

А потом он кормил Машу. Из ложечки. Как маленькую. С каждой проглоченной порцией необычайно вкусного и наваристого супа девушка ощущала, как ее ослабевшее тело наливается силой.

- Всё. Больше не могу! - Маша прикрыла глаза и откинулась на подушку. – Сейчас полежу немного и встану. В кузнице, чай, делов накопилось, невпроворот?
- Куда ты встанешь? – возмущенно воскликнул Матвей и натянул одеяло девушке до подбородка. – Лежи и ни о чем не думай. Никуда твоя кузница не денется, - он поставил чашку на стол и, присев на краешек кровати, принялся рассказывать деревенские новости:

- Возле деревни медведь объявился. Рановато бы еще ему просыпаться от зимней спячки, ох, рановато, - озабоченно вздохнул Матвей. – То ли пацанята его подняли, то ли голод выгнал из берлоги. Проклятая война никого, даже зверей не щадит. Позавчера Василич бегал по домам, говорил, чтобы не ходили по одному. Вот  Сенька и взвился. Ружье-то у него у одного в деревне. Два дня уже про него ничего не слышно, - под монотонный и спокойный голос Матвея Маша незаметно задремала.
Разбудили ее крики и непонятная суматоха за окном. Придерживаясь за спинку кровати, Маша с трудом поднялась,  уселась на постели и выглянула в окошко.
Ожесточенно жестикулируя единственной рукой и ругаясь вполголоса, Василич в сопровождении нескольких женщин  пытался сломить сопротивление Матвея, вставшего на их пути непреодолимой преградой.

- Пойми ты, чудак человек! – потеряв терпение,  с отчаянием выкрикнул председатель, выдвигая последний, самый весомый аргумент. – Она ведь в их семье почитай три года жила. Они почти родственники, а кому, как не родне об этом знать надо!

Сделав невероятное усилие, Маша поднялась на ставшие ватными ноги и, придерживаясь за стенку, вышла на крыльцо.
- Я сам ей все объясню, - услышала девушка обрывок фразы Матвея, который, резко повернувшись, с изумлением смотрел на стоявшую в ночной рубашке, девушку.
- Ты зачем встала! – воскликнул он, вбегая по ступенькам. – Тебе лежать надо! – он бережно обхватил Машу за талию и осторожно повел в дом.
Что произошло? – в упор спросила девушка, когда Матвей уложил ее на кровать. – Говори, не томи!
Парень колебался,  пряча взгляд и переминаясь с ноги на ногу, не зная, с чего начать разговор.
- С Сенькой случилась беда, - наконец,  хрипло выдавил он. – Медведь его поломал.
- Как, медведь? – опешила Маша. – Когда?
- Только что, - Матвей уселся на стул и угрюмо посмотрел в окно. – Сильно.
- Помнишь, утром я тебе про медведя рассказывал и про то, что Сенька два дня в деревне не появляется? 
Девушка, невольно натянув одеяло до самых глаз, внимательно слушала парня.

– Так вот, этот самый шатун до того обнаглел, что по деревне стал шастать. Двух собак задрал, пустые ульи покувыркал у Михайловны, у старушки, что на самой окраине живет. В общем, хулиганить начал. Его, зверя-то, можно понять, голодный он после спячки, да разбудили его не вовремя. А Семен, как про него прослышал, загорелся не на шутку, убью, говорит, косолапого и точка. Устроил в перелеске, откуда шатун чаще всего наведывался, на деревьях засаду и ждал. День, второй, а тута ребятишки в этот перелесок пришли. То ли за соком, может, щавелю посмотреть. Не поймешь их, трещат без умолку наперебой. Ну и повстречались они с голодным зверем, почитай, нос к носу.

- Сенька выстрелил, - Матвей перевел дыхание и покосился на Машу. – Или заряд был слабый, а может и рука у него дрогнула. Ранил он шатуна, крепко ранил. Зверь-то не разобрал, откуда выстрел был, встал на дыбы и бросился на пацанят. Те – врассыпную, а медведь за ними. А тут и Сенька, кубарем с дерева скатился и на медведя с одним ножом. Не было у него времени, чтобы ружье перезарядить, - Матвей снова вздохнул и, взяв девушку за руку, легонько сжал ее ладонь.

- Даже раненный заяц может наброситься на человека, а тут – целый медведь.
- Где он? – тихо спросила девушка, осторожно освобождая руку.
- Дома. Ребятишки прибежали в деревню, подняли крик. Пока народ собрался, а какой там народ-то, - он печально усмехнулся. Бабы одни. Похватали вилы, колья, прибежали на место, а там, Сенька лежит в луже крови, а чуть поодаль, медведь на последнем издыхании.
- Семен живой? Как он? – Маша приподнялась на подушке.
- Когда я там был, он еще живой был. Не ходи туда. Не надо тебе его видеть, - Матвей, положил руки на плечи девушки, пытаясь удержать ее.
- Нет, я пойду к нему, - упрямо проговорила девушка. – И ты мне поможешь. Принеси мне одежду, - она неуверенно опустила ноги с кровати  и встала. – Видишь, я же могу?

Матвей, покачивая головой,  подождал, пока девушка оденется, помог ей натянуть сапоги и, подставив плечо для опоры, вывел Машу на залитую солнцем улицу.
 
Когда они подошли к дому Морозовых, несколько баб у палисадника, оживленно обсуждавших произошедшее, расступились, сочувственно поглядывая на девушку. Маша негромко поздоровалась, опустила голову и, ощущая непонятное чувство вины, вошла во двор, с трудом усмиряя нахлынувшие воспоминания.
«Надо ведь, почти полгода не была здесь, а как все изменилось. Везде грязь, хлам и унылое запустение».
С  помощью Матвея она вошла на крыльцо и остановилась.
- Дальше я пойду одна, - тихо произнесла она и, пригнув по привычке голову, распахнула дверь в избу.
Ее встретила сухонькая старушка, Михайловна, та самая, у которой медведь разорил ульи и, которая считалась первой целительницей и костоправкой в деревне.
- Ты  что ли, Маша, будешь? – скрипучим, тоненьким голоском спросила Михайловна и, получив утвердительный кивок, продолжала:
- Иди. Ждет он тебя и жив, пока еще, только тобой, - Маша послушно прошла в чистую горенку, где за занавеской, на ее месте, лежал Семен.
- На, тряпицу возьми, - старушка, стоявшая позади, сунула ей в руки чистое полотенце. – Кровушку у болезного обтирать будешь.

Маша откинула в сторону занавеску и застыла на месте,  с ужасом осматривая разодранное в клочья, покрытое запекшимися кровоподтеками,  лицо Семена, непроизвольно, представляя на его месте Васятку. Вся кожа с левой стороны, от виска и до подбородка была содрана и висела грязными клочьями, а на месте левого глаза зияла красная, кровоточащая вмятина. Дышал Сенька хрипло и с пугающими остановками, а при каждом выдохе в уголках его рта появлялись лопающиеся пузырьки.

Ощутив сзади довольно внушительный толчок, девушка шагнула вперед и, осторожно присев на краешек кровати, взяла Сеньку за руку:
- Здравствуй, Семен, - тихо произнесла она, с трудом сдерживая вырывающиеся наружу рыдания. – Как же ты так, а, Сенька?
Услышав ее голос, Семен дернулся, и слабая улыбка тронула его  запекшиеся от крови  губы.
- Маша, - прерывисто выдохнул он. – Я так рад, что ты пришла. Мне очень хотелось увидеть тебя в последний раз, - подрагивающее веко уцелевшего глаза медленно приподнялось, и  одновременно изо рта потекла тоненькая струйка багровой крови.
- Молчи, - Маша прижала ладонь к его губам. – Тебе нельзя говорить.
- Сейчас мне можно всё, - Семен вновь попытался улыбнуться, но вместо улыбки, его обезображенное лицо перекосила страдальческая гримаса.

- Не твоя вина, что ты полюбила Васятку. Сердцу не прикажешь - собравшись с силами, начал он после короткого молчания. – А я ведь тоже полюбил тебя, как только увидел тогда, за столом. Помнишь? – его единственный, уцелевший глаз, смотрел на Машу ясно и осмысленно. – Куда мне, инвалиду, - он тяжело выдохнул очередную порцию кровавых пузырьков. – Васька, он ведь вон какой красавец! За ним все девки в деревне бегали, а он выбрал тебя, а я, как всегда, в тени своего брата остался. Эта тень более удачливого и здорового брата преследовала меня с самого детства, просто мамка, не замечая особой разницы, покупала Васятке самое лучшее. Новые сапоги, рубаху, гармонь – все Ваське. А мне, какая разница, в чем по лесам бродить али на речке с удочкой сидеть?! Когда Ваську забрали на войну, я подумал, всё, теперь, девка, ты, то есть, будешь моя, а ты с Матвейкой спуталась. Грех на мне великий, я ведь хотел пристрелить Матвея, - он немного помолчал, раздумывая. – Нет, думаю, это для нее, для тебя, слишком легко будет. Убью Матвея

– Васятка вернётся. Все равно ты с другим будешь. И решился я написать брату письмо. Про Никанорыча описал, про отца, про мамку, которая с горя померла, а особливо, во всех красках, написал про тебя, что ты с другим живешь. Мы ведь с ним братья единокровные, и я знаю его очень хорошо. Горяч Васька и горделив не в меру. Или с собой что-то сделает, или подвиг какой смертный совершит. Так и получилось.  А еще, - Сенька жалобно захрипел, и устало прикрыл глаз. – Люди-то говорят, что у близнецов судьба одинакова. Тоже верно болтают, только я считаю, что меня Бог наказал, - он глубоко выдохнул, и Маша почувствовала, что ладонь парня, которую она держала в своей руке, начала слабеть.

- Прости меня, Марьюшка, - Сенька ощутил, что последние силы покидают его, поэтому пытался быстрее высказаться. – Много я зла сделал, за что и наказан, а особливо, за Васятку прости, - Сенька забормотал что-то неразборчивое, его рука неожиданно обмякла, он глубоко вздохнул и  голова бессильно свалилась на бок.

- Отмаялся, убогий, - Маша вздрогнула от неожиданности, услышав скрипучий голос Михайловны, которая сидела за занавеской и прекрасно слышала весь разговор. – Простит его Боженька, простит! Он такой, всех грешников прощает, главное, чтобы перед смертью покаялись. Надо ведь, какой груз парень выплеснул! Иди, иди родимая! - она помогла Маше подняться с кровати. – Я буду раба новопреставленного готовить.

Девушка, пошатываясь, вышла на улицу и, прислонившись к палисаднику, закрыла лицо руками.

- Как он? – услышала она тихий голос. – Что там Михайловна говорит? Жить будет? Надо ведь, Сенька - герой какой! С голыми руками пошел на медведя. Я бы так не смог! – восхищенно продолжал Матвей.
- Он умер, - тихо сказала девушка. – Отведи меня домой. Пожалуйста!
- Как, умер? – ошеломленно переспросил Матвей, подставляя плечо девушке. – Дела-а! - не спеша, с передышками, он помог девушке дойти до дома и уложил в постель.

В горячечном бреду, то приходя в сознание, то снова проваливаясь в небытие, Маша провалялась две недели. Очнувшись в предутренней синеве, девушка непонимающим взглядом уставилась на дрожащее пламя коптилки, на причудливые отблики, прыгавшие по бревенчатой стене.

- Пить, - с трудом шевеля пересохшими губами, прохрипела девушка.
- Очухалась, родимая! - послышался скрипучий голосок Михайловны. – А мы уж, прости меня Господи, не знаем, что и делать, - худенькая старушка метнулась к ведру, зачерпнула воды и поднесла кружку к губам девушки.
- Ещё, - шумно выдохнув, слабым голосом простонала Маша, когда кружка опустела.
- Нельзя тебе, милочка, - засуетилась старуха. – Вот, лучше, молочка попей, козьего. Самая пользительная штука.
- Откуда? – удивилась девушка. – Откуда молоко?
- Матвейка к тетке ходил, в город. Молока принес, картох, хлебушка маленько. Давай я сейчас хлебушка покрошу в молоко и похлебаешь. Молодец он, Матвейка-то! За два дня в город метнулся, ночами возле тебя сидит, а днем – в кузне робит, к посевной готовится. Весна – она ведь на войну не смотрит, - Михайловна, не переставая говорить, ловко кормила Машу из ложечки. – Слава Богу, ты очнулась, а то жалко парня. Высох, почернел, одни глаза светятся.
- А какой сегодня день? - девушка лежала на подушке, полной грудью вдыхая свежий воздух, беспрепятственно проникавший в комнату через открытое окно.
- Так третье мая уже. Вона Василич вчерась сказывал, что наши Берлин взяли. Так что, голуба, конец скоро придет войне проклятой. Мужички нашенские начнут возвращаться. Будет жить деревня! Давай-ка я тебе подушку подобью, чтобы лежать было поудобнее. Тебе силушки надо набираться, потому, как в кузне работы очень много, - Михайловна поправила подушки, усадила Машу поудобнее и вышла.
«Мужички-то вернутся, а Васятка? - девушка почувствовала, как струйки горячих слёз побежали по её щекам.
Потом прибежал Матвейка и тоже возбужденно и долго говорил о скором окончании войны и о счастливой жизни, которая ждет их в ближайшем будущем. Девушка, погруженная в свои тягостные мысли, плохо понимала его, раздумывая о своей дальнейшей судьбе.

«Мне ведь скоро девятнадцать, - размышляла она. - Самое время выходить замуж, а за кого? Васятка погиб, любовь Семена, копии своего брата она поняла и осознала слишком поздно. Матвей? Но он же друг, лучший и единственный, даже брат, которого Маша никак не могла представить в роли своего супруга.
«Так и придется жить вековухой, - заливаясь горючими слезами, думала  девушка.  - Кому я буду нужна? Сколько их, мужиков-то вернется, а нас, баб, сколько?».

- Ты же совсем не слушаешь меня, - услышала девушка приглушенный голос Матвея и невольно вздрогнула от легкого прикосновения его руки. – Радоваться надо, а ты плачешь!

- Я и радуюсь, - покраснев, солгала девушка, с удовольствием втягивая ноздрями несколько подзабытый запах окалины и древесного угля, который густым ароматом заполнил всё небольшое помещение. – В кузницу охота, - жалобно протянула она, щурясь от первых лучей ослепительно-яркого солнца.

- И не думай об этом, пока не встанешь на ноги, - твердо парировал Матвей. – Ты нужна здоровая! Ладно, сейчас я кликну Михайловну, да побегу. Работы много, - поднимаясь, озабоченно пробормотал он и вышел.

Маша, слушая скрипучий и монотонный говорок старой ведуньи,  провалялась в постели до обеда, а когда Михайловна задремала, девушка не выдержала. Она, ощущая лишь легкое головокружение, потихоньку встала, собрала одежду и на цыпочках выскользнула  из комнаты. В глазах прыгали солнечные зайчики, девушку слегка подташнивало, но, когда Маша натянула сапоги и вышла на улицу, стало гораздо легче.

- Красота-то какая! - восторженно прошептала девушка. – Будто и нет никакой войны, - она немного постояла, с удовлетворением кивнула головой, услышав звонкие удары молота, и решительно направилась к кузнице.

- Знал, что придешь, не выдержишь! – строго произнес Матвей, когда Маша  с виноватым видом появилась в дверном проеме кузни. – Не вздумай подходить ни к горну, ни к наковальне. Сядь на лавочку и сиди, - назидательно выговаривал он, с затаенной усмешкой наблюдая, как девушка, покорно кивнув головой, уселась на скамейку возле кожаных мехов.

- Можно, я хоть меха покачаю? - жалобно протянула Маша, с жадным любопытством наблюдая, как Матвей вворачивает в горне раскаленную почти добела, заготовку.

Парень кивнул головой и, довольно неумело подхватив клещами железку, неловко плюхнул ее на блин наковальни и начал яростно колотить по ней молотом. Бить было очень неудобно, и  девушка это понимала, потому что одной рукой Матвей держал клещи, а второй – наносил неточные, хотя и довольно сильные удары. Несколько раз

Маша порывалась встать, даже натянула прожженные рукавицы, но остановленная строгим взглядом напарника уныло и безропотно опускалась на свое место. Так, обиженно поглядывая на Матвея, девушка просидела до самого вечера, изредка работая длинным рычагом мехов.

- Ну, хватит на сегодня! – удовлетворенно произнес Матвей, сбрасывая рукавицы. – Не устала? – заботливо и без малейшего намека на издевку, спросил он, вытирая посвежевшее после умывания, лицо.
- А с чего это я устану? Сидеть? – Маша угрюмо насупилась. – Даже не подошла к инструменту, - удивительно похожая на маленького ребенка, жаловалась она, неизвестно кому. – Пойдем, зайдем к Морозовым, а? – девушка вопросительно посмотрела на напарника. Матвей внимательно посмотрел на умоляющее лицо девушки, кивнул головой и, прихватив молоток, первым направился к выходу. Маша с благодарностью посмотрела ему в спину и отправилась следом.

Они не спеша шли по пустынной деревенской улице, окутанной майскими мягкими и пряно-пахнущими сумерками. Солнышко уже спряталось за линию горизонта, и вечер властно вступал в свои права.  Когда они подходили к некогда родной приземистой избе, равнодушно взиравшей на них темными окнами, Маша, боязливо поежившись, неумело взяла Матвея под руку.

- Страшно, - прошептала она, плотнее прижимаясь к его теплому боку.
- И мне не по себе, - неуверенно отозвался Матвей. – А зачем мы сюда пришли, да еще – глядя на ночь?
- Окна надо заколотить да двери позакрывать, - они стояли во дворе дома, где еще совсем недавно кипела жизнь. Матвей кивнул и принялся вытаскивать из кучи хлама подходящие доски, а Маша присела на ступеньку крыльца и, подперев голову ладошкой, наблюдала за парнем.
 
«Странно, -  думала она. - Совсем недавно, не прошло еще и года, здесь все было совсем по-другому. Сперва  Никанорыч, потом Валентина, Васятка, теперь вот Сенька. Жить бы им еще да жить. Когда уже все это закончится?».
Неясные обрывки мыслей перебивал равномерный стук молотка. Закончив с окнами, Матвей подошел к Маше и пытливо посмотрел на притихшую девушку.

- А ты представляешь, сколько сейчас по всей стране таких вот заколоченных домов и поломанных судеб?! - Матвей невольно продолжил потаенную мысль девушки, и та с удивлением покосилась на него. – Жили люди, растили детей, сеяли хлеб, работали на заводах, а теперь… - он поднялся по ступенькам и,  прикрыв дверь, ведущую в дом, угрюмо закончил, – … а теперь придётся начинать все заново.

- Завтра придём, позакрываем все двери и наведем здесь порядок, - задумчиво произнесла Маша. – Нехорошо это, когда дом без хозяина остается.

«А вдруг  Васятка вернется, - дополнила она про себя и встала. - Где же тогда он, а точнее, мы, будем жить?», - совершенно неожиданно подумала девушка.
На следующее утро, несмотря на отчаянные протесты Матвея, Маша собралась и вслед за ним пришла в кузницу.

- Пойми, не могу я без работы сидеть, - убеждала девушка расстроенного парня. – Руки чешутся и гудят. Да и легче мне здесь, привычнее. И тебе подспорье, - Маша ободряюще улыбнулась и принялась разжигать горн. Матвейка обиженно молчал, раскладывая на верстаке инструменты.

- Ладно тебе, дуться-то! - девушка дружески  хлопнула парня по плечу а затем, взяв клещи, принялась ворошить разгоревшиеся угли. – Качай воздух! – звонко крикнула она. – Веселей!

Маша  выхватила из огня раскаленную болванку и привычно бросила на наковальню. Тюк-тюк! Бух! Тюк-тюк! Бух! Всё, как прежде - без лишних  движений, четко и размеренно.

К вечеру приятно ломили плечи и руки, побаливала поясница.

«Двухнедельный перерыв дает о себе знать, - думала Маша, сидя на лавочке и ощущая блаженную усталость. - Привыкну, не впервой. Скоро лошадок подвезут на перековку, хорошо, что Матвейка зубьями на всю посевную обеспечил. Лемеха надо готовить, да отвалов маловато, - текли привычным руслом успокаивающие мысли, а на душе у Маши было хорошо и спокойно.

Наступило  девятое мая. Матвей с Машей копошились возле кузницы, проверяя и смазывая солидолом старенькую молотилку, когда послышался рокот подъезжающей  машины, и почти сразу раздался истошный крик.

- Лошадей, наверное, привезли, - Матвей приложил руку козырьком ко лбу и пристально всматривался в конец улицы. – Кто там орет, как блажной? Председатель бежит. Ай, что случилось?

- Победа! Победа! – услышали они ликующий крик Кузьмы Василича. – Дождались, родненькие! Седни с самого утра немец капа… капи… Да, сдались фашисты проклятущие! – председатель подбежал к ним и теперь, переводя дыхание, судорожно, как рыба, выброшенная на берег, хватал ртом воздух. – Давайте к конторе!  Секлетарь приехал, Петр Иванович, а тебе, Марья, велел быть беспременно. Я побегу дальше, деревню оповещать, - он потрусил дальше, беспорядочно размахивая руками и выкрикивая бессвязные, ликующие слова, оставив Машу с Матвеем в полнейшей растерянности. Конечно, они знали, что этот день наступит, но чтобы вот так, неожиданно…

- Неужели дождались? - восторженно прошептала Маша и бросилась в объятия Матвейки. – Наконец-то! Счастье-то какое! – она зашлась в радостном плаче.

- Все хорошо, - бормотал не менее ошеломленный напарник, а затем, отстранившись от девушки, он как-то странно посмотрел на нее и неожиданно поцеловал. Крепко. По-настоящему. В губы.

Девушка, невольно прильнув к Матвею, ощутила, как по ее спине, по всему телу побежали приятные мурашки и, невольно закружилась голова. Она замерла в сладостном ожидании немедленного продолжения, но дальнейшего чуда не произошло.

- Так нельзя, - находясь в неведомой доселе эйфории, блаженно прошептала девушка и закрыла багровое лицо руками. – Я же невеста.
Матвейка сделал шаг назад, виновато посмотрел на Машу и смущенно пробормотал:

- Прости, не удержался. Ты такая красивая!

- Ничего, - прошептала девушка и низко опустила голову. – Ничего страшного. Мы ведь друзья, - невпопад ляпнула она, заново переживая сладострастные ощущения, хотя прекрасно осознавала, что поцелуй был явно не дружеский. – Пойдем, а не то опоздаем.

- Победа! – слышался радостный клич и со всех концов небольшой деревушки. К зданию колхозной конторы стекался народ. Вытащили стол, наспех накрыли его красной скатертью, из близлежащих домов тащили лавочки, сновали вездесущие ребятишки, внося во всеобщее ликование свою, определенную лепту. Кто-то принес и водрузил на стол графин - неотъемлемую принадлежность подобных мероприятий. Секретарь райкома приветливо кивнул Маше, указал ей глазами место на передней скамье и теперь, улыбаясь, терпеливо ожидал, пока наступит тишина.

- А ну, тихо, сороки! – раздался зычный голос председателя. – Успеете еще наговориться. Сейчас председатель нашей партии, Петр Иванович, говорить будет!

- Дорогие товарищи! Друзья! – негромко, но отчетливо выговаривая каждое слово, начал секретарь, затем немного постоял и вдруг выкрикнул, во всю мощь легких: - Мы победили, братцы! Ура! – и тут же, закашлявшись, осел, словно устыдившись своего внезапного порыва.

- Простите, ранение, - смущенно пробормотал он, убирая платочек в карман. – Никак не привыкну, - Петр Иванович вытер слезящиеся глаза и начал говорить. Он говорил о четырех годах войны, о беспримерном мужестве солдат и о героическом, самоотверженном труде тружеников и тружениц тыла, не сводя пристального взгляда с Маши, которая сидела в первом ряду.

- Все вы, дорогие земляки, заслужили самых высочайших наград, но сегодня  мне очень хочется отметить одну из вас. Это – Марья Владимировна Ланская, молодая девушка, почти девочка, которая наравне с фронтовиками, ковала победу в самом прямом смысле этого слова! Прошу вас, Марья Владимировна, подойти к столу, - Петр Иванович захлопал в ладоши и одобряюще кивнул девушке головой.
Задумавшаяся Маша, которую впервые в жизни назвали по имени и отчеству, вскочила и неуверенно огляделась вокруг. Знакомые, ставшие почти родными, лица внимательно, с улыбками и пониманием смотрели на нее.

- Ну, чего встала, как истукан! - как в полусне услыхала она голос Василича. – Переступай ногами, коли партия просит! - председатель подскочил к девушке, взял ее под руку и подвел к столу.

- За добросовестный и самоотверженный труд в годы войны, городской комитет партии, принял решение, наградить Ланскую Марью Владимировну Почетной грамотой и премировать отрезом на платье, - последние слова Петра Ивановича заглушили неумелые аплодисменты и одобрительные выкрики.

- Молодец, Машка! – выкрикнула Варвара, сдобная молодуха, потерявшая мужа в первые дни войны. – Грамота есть, а мужика мы тебе найдем! – последние слова разбитной женщины заглушил громкий смех.
Девушка неловко сунула отрез под мышку и бережно, словно знамя, держа грамоту в одной руке, села на свое место.

- Ну, а теперь, товарищи, будем праздновать, - провозгласил Петр Иванович. – Давай, Коля, - кивнул он водителю и тот вытащил из машины и торжественно водрузил на стол две бутылки настоящей, довоенной водки.
- Все доставай! - приказал секретарь, и через минуту появились две буханки хлеба, несколько банок тушенки и копченая колбаса.
- Эх, бабоньки, гулять так, гулять! - призывно проскрипела Михайловна. – Айда по домам, тащи, у кого что есть! – и все бросились по домам, доставать из затаенных уголков специально приготовленные для этого случая припасы.

Подошло время  посевной. Стоял разгар первой послевоенной весны, и из кузницы почти круглосуточно доносился лязг металла и усталое сопение мехов. Пригнанный на подмогу из районной МТС старенький трактор постоянно ломался, потому…  Выковав или отремонтировав очередную борону, Маша с Матвеем впрягались в нее и волокли в поле. Стране был нужен хлеб. Много хлеба и все прекрасно это понимали.
За ежедневной напряженной и выматывающей работой пролетело лето и в деревню стали возвращаться мужики -  из сорока ушедших на фронт здоровых и полных сил  мужчин  вернулось всего шесть человек. 

А Маша продолжала ждать Васятку, и вечерами, тоскливо сидя у окна, слушала переливчато-завлекающие звуки гармони и веселый женский смех. Матвейка, понимая угнетенное состояние девушки, не докучал  расспросами. Постояв на пороге чистой половины, он молча уходил в свою избу, и Маша с непонятным замиранием сердца слушала, как он раздевался и, немного повозившись на своей жесткой лежанке, затихал. Девушка слушала чистый и звонкий голос грудастой Варьки, которая и при живом-то муже не слишком славилась супружеской верностью, и тихо плакала.

«Ведь в письме не написано, что он точно погиб, а пропал без вести. Это ведь ничего не значит», - успокаивала она себя,  а слезы почему-то лились сильнее и сильнее.

Возможно, она бы и успокоилась, продолжая жить и нести свой тяжкий крест незамужней вдовы, если бы не одно, довольно странное обстоятельство. В тот памятный майский день, когда они всей деревней отмечали победу, почтальонка украдкой сунула Маше конверт с незнакомым почерком, насквозь пропитанный больничным, едким запахом. Ничего не понимающая девушка вскрыла письмо и впилась в неразборчивые, корявые буквы.

«Дорогая Маша. Пишет вам сослуживец вашего жениха, Николай Прохоров. Сообщаю вам, что Васька Морозов погиб на моих глазах. Мы попали под бомбежку, и я самолично видел, как он горел, а потом упал. Так что не ожидайте его возвращенья. Засим остаюсь с глубочайшим уважением и соболезнованием. Николай Прохоров».
Воровато оглядевшись вокруг, девушка спрятала конверт за пазуху, и перечитывала его только тогда, когда оставалась одна.

«Странное письмо, - думала Маша, угрюмо вглядываясь в августовскую темноту. И пришло оно через два месяца после того, как я получила похоронку на Васятку».

А неспешная деревенская жизнь потихоньку входила в свое прежнее, довоенное русло. Подремонтировали полуразрушенный домик возле конторы колхоза, Марья с Матвейкой выковали прочные решетки на окна и открыли сельпо, в котором Варька, закончившая семилетку и, горделиво именовавшая заведение «Продуктовая лавка», начала работать продавщицей. Хлеб, немудреные крупы и прочий товар первой необходимости завозили раз в неделю, в воскресенье, тогда же Варвара и открывала свою лавку, а небольшая вытоптанная площадка возле магазина стала основным местом для сборища деревенских сплетниц и обсуждения самых горячих новостей. Маша, до сего дня особо не сближавшаяся с деревенскими женщинами, невольно потянулась к разговорчивой и немало повидавшей на своем коротком веку Варваре.

- Поглядывай, Машка, за Матвейкой! - многозначительно поглядывая не неопытную товарку, поучала Варька. – Уведут у тебя мужика, чует мое сердечко, уведут. Его ведь, Матвея-то, отмыть, приодеть по-человечески, так вполне приличный мужик может получиться. Не смотри, что он росточком не особо удался, да фигурой хлипковат. Такие, говорят, больно до любви злые, - она, блаженно прикрыв глаза, сладостно вздыхала. – А бабы,  и я в том числе, сейчас злые, истосковались по мужицкой ласке, шутка ли, четыре годочка без мужиков маемся. Тут любого, даже самого завалящего, подберут. Сама погляди, вернулось всего шестеро мужиков, а до войны только один  Федька Маслов был женатый. А эти козлы, прости меня Господи, ходют по деревне королями и выбирают кого помоложе да телом покрепче, - Варвара зло сплюнула себе по ноги. - А бабе без мужика, ну, никак нельзя! Он, хоть и плохонький, но все-таки мужик, - продолжала Варвара, воодушевленная неподдельным  вниманием молоденькой девушки.

Маша внимательно слушала свою наставницу, делая свои, определенные выводы и с удивлением замечала, что она действительно по- другому, с чисто женской точки зрения начинает приглядываться к Матвею, как к мужчине, а не как к напарнику и другу.
 
«А ведь Варька права, - размышляла она ночами, с замиранием сердца слушая, как ворочается Матвей на своем топчане. - От Васятки по-прежнему нет ни слуху, ни духу. Что же мне теперь, одной целый век куковать? – спрашивала себя девушка. - Чувствую я, что любит меня Матвей, любит по-настоящему, только признаться стесняется, - она невольно вспоминала тот давнишний поцелуй в кузнице, от которого до сих пор по телу бегали мурашки, и забывалась в беспокойном сне только под утро.

Шел второй год после окончания войны, а в личной жизни Маши и Матвея по-прежнему не намечалось особых изменений. Матвейка, в силу своей природной скромности и зная о неразделенной любви девушки к Василию, молчал и мучился, а Маша, наоборот, мучилась от его молчаливой недосказанности. И неизвестно, сколько бы еще продолжалась эта пугающая неопределенность, пока в их недосказанность не решился вмешаться его Величество случай.

- Ой, Володенька! – неожиданно воскликнула Марья Владимировна и, несмотря на кажущуюся полноту, стремительно поднялась со стула. – У меня ведь козы до сих пор не доены!  Ничего, если мы с тобой потом договорим? - женщина смущенно посмотрела на молодого корреспондента.

- Конечно, конечно, торопливо поддакнул Бойков и, чувствуя в животе неприятное, подсасывающее чувство голода, тоже поднялся. – Можно, я к вам завтра приду?
- А это, как тебе будет угодно, - легко согласилась Марья Владимировна. – Я еще много чего тебе поведаю, - заговорщицки прошептала она и улыбнулась.
В редакцию газеты  молодой корреспондент летел, как на крыльях. Встреченный удивленным и несколько обеспокоенным взглядом главного редактора, он вбежал к нему в кабинет и, плюхнувшись на стул, несколько минут сидел  молча, приводя в порядок сбившееся дыхание.

- Что-то случилось? – редактор Борис Иванович, приподняв очки на лоб, с ироничной улыбкой смотрел на Бойкова.

- У меня бомба! - выпалил Бойков и с вызовом посмотрел на Бориса Ивановича.

- Ну-ну, - пробормотал редактор. – Сбрасывай свою бомбу, желательно в двух словах, но с мельчайшими подробностями. Запомни, дружок, что краткость – это основная черта профессионализма журналиста, - редактор озабоченно посмотрел на наручные часы.

Запинаясь и перескакивая с одного на другое, Владимир рассказал Борису Ивановичу все, что он успел узнать за время двухчасовой беседы с Марьей Владимировной.

- Интересно, - пробормотал редактор, ритмично постукивая пальцами по столу. – И что дальше?

- Как, что? – смутился Бойков. – Завтра узнаю, чем все закончилось и можно сдавать материал в номер! – торжествующе выпалил он, ожидая естественной похвалы.

- Нет, мой юный друг, - наставительно произнес редактор. – Работа журналиста заключается в том, чтобы докопаться до сути, до истины, какая бы она ни была. Задайся вопросом, а что же случилось с Васяткой Морозовым на самом деле? Как он погиб и погиб ли? Ты знаешь, сколько таких случаев, когда пропавшие без вести на поверку оказывались живыми и здоровыми. Может быть, он был тяжело ранен и у него так обезображено лицо, что он не хочет, чтобы его видели родные и близкие. Или он попал в плен, был освобожден и теперь отбывает наказание в каком-нибудь лагере. Ты не подумал об этом? – Борис Иванович строго посмотрел на смутившегося Бойкова.

- Нет, -  пролепетал Володя.

- Об этом, о судьбе человека, надо думать в первую очередь, - редактор благодушно посмотрел на поникшего  Бойкова, который, понуро вздыхая, виновато смотрел на портрет Ленина, висевший над головой редактора. – Ну, ты особо не кручинься, казак! - Борис Иванович тяжело поднял свое грузное тело из продавленного кресла и подошел к окну. – Есть у меня кое-какие мысли по этому поводу.

- Значит,  так, - вслух выражая свои мысли, неспешно размышлял он. – В архив Министерства обороны нам путь заказан. Туда нужен специальный допуск. А вот  что мы можем сделать, - редактор всем корпусом повернулся к молодому журналисту, который умоляюще смотрел на него.

 - Есть у меня друг, Пашка Фролов, с которым мы вместе начинали военными корреспондентами на 2-ом Белорусском. Так вот этот самый Пашка живет сейчас в Москве и работает ответственным секретарем в газете «Правда». – Я сейчас схожу на телеграф и попробую дозвониться до него. – А ты, пока  иди, заноси свои умные мысли на бумагу, - Борис Иванович улыбнулся, выжидающе поглядывая на вскочившего Володю. – Помни и ставь истину на первое место! - редактор подождал, пока за Бойковым закроется дверь и стал натягивать потертую, кожаную куртку.
В конце рабочего дня редактор заглянул в кабинет корреспондентов, где Владимир задумчиво сидел перед кипой исписанных листов бумаги, и кивком головы вызвал парня в коридор.

- Все в порядке! - заговорщицки прошептал он. – до Пашки дозвонился, обещал помочь в самые кратчайшие сроки.

- А почему такая таинственность? – Бойков  непроизвольно понизил голос и воровато огляделся по сторонам.

- Примета у меня такая. Пока не доведешь дело до логического завершения, не болтай об этом! – нравоучительно произнес Борис Иванович и, переходя на нормальный тон, деловито спросил:

- Ты когда собираешься к Ланской?

- Завтра с утра.

- Ты пока ничего не говори ей о нашей затее с Москвой. Не надо зря обнадеживать женщину. Ей и так горя в жизни хватило. Не надо, - задумчиво повторил он и медленно направился в свой кабинет.
На следующее утро, с трудом дождавшись начала рабочего дня и на минутку заскочив в редакцию, Бойков поспешил к знакомому дому. Его уже ждали – это он понял по накрытому загодя столу.

- Коз подоила, курей накормила, - смеясь, пояснила Марья Владимировна, поймав вопросительный взгляд Владимира, – так что теперь нам никто не помешает, - добавила она, принимая у Владимира пальто и вешая его на гвоздик.

- Присаживайся, - она подтолкнула замешкавшегося Бойкова, который ошеломленно рассматривал стол, уставленный по меркам вчерашнего студента изысканнейшими  яствами.

- Я не хочу, есть, - нерешительно запротестовал Володя, робко усаживаясь на краешек стула и втягивая ноздрями тонкий аромат, шедший от запеченной до коричневой корочки, курицы.

- Не хочет он! - добродушно ворчала Марья Владимировна, наливая окрошку. – Кто же это тебя накормил и чем, интересно?!

- Я хорошо питаюсь, - пробормотал Бойков, вспомнив, как вчера вечером в общежитии отключили свет и он, на ощупь сделав бутерброды с трехдневной колбасой  и черствым хлебом, понуро жевал  их, запивая холодной  водой из чайника.

- Не будешь есть – не будет разговора! – решительно отрезала женщина и, усевшись напротив молодого корреспондента и подперев щеку ладонью, с материнской жалостью во взгляде наблюдала, как он энергично орудует ложкой, поглощая окрошку, обильно сдобренную сметаной.

- Вот, совсем другое дело! - удовлетворенно улыбнулась Марья Владимировна, когда Володя покончил с окрошкой. – Сейчас я принесу картошку и с курицей её, с курицей!

- Я больше не буду! – решительно запротестовал Бойков. – Наемся – спать захочу, какой тогда разговор!

- Дело говоришь, - согласилась его собеседница. – Давай, тогда, чайку?
Марья Владимировна быстро налила чай, а когда они покончили с традиционной церемонией, женщина приступила к дальнейшему повествованию своей нелегкой судьбы.


Рецензии
Прочитала мгновенно. Написано сильно. Как кино перед глазами.Спасибо за повествование о тех тяжёлых временах. С уважением Татьяна.

Татьяна Ковалькова   03.03.2018 08:56     Заявить о нарушении
Спасибо!)Удачи и творческих благ на тернистом, писательском пути!
С уважением Перминов

Геннадий Перминов   03.03.2018 10:33   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.