Как поссорился Виктор Петрович со мной, непутевым

Видеоплейер дико грохотал Григорием Лепсом на всю каюту.

- Хочешь, выпей – под столом  стоит, – хочешь, сала порубай – на иллюминаторе , вон , лежит! – всё напрягал  меня  старикан.

На столе лежала разделочная, в хлебных крошках, доска и большой длинный нож – тесак, прямо-таки! Завернутое в тряпицу сало – домашнее еще – «охлаждалось» на комингсе ( подоконнике) иллюминатора.

 - Хочешь, музыку слушай, или кино смотри!..

Да, тут уж хочешь , не хочешь – послушаешь!

Не поддаваясь на провокации только сегодня обретенного соседа по каюте, я старательно, с душою и хозяйственным мылом, драил переборки и подволок. Это – первое дело, так нас еще преподаватель морского профтехучилища – двадцать восемь лет назад -  наставлял : « Я сразу , как только в каюту заселился – все  с хозяйственным мылом…  А то , бывают некоторые : таракан у него по щеке ползет , а он и не перевернётся!»

Старик, растянувшийся в нижней койке, не переворачиваясь, неотрывно щурил глаз на молчаливого, неугомонного, странного такого соседа: тут под столом выпить стоит, а он переборки намывает! Когда же, покончив  с уборкой, принялся я  укладывать  в ящики стола из дорожных сумок брошюрки, книжицы и толстенный  словарь Ожегова, терпение дедушки лопнуло, и высказал он с явной уже злостью:

- Баптист, что ли, какой-то!

За  Библию, верно, талмуд толковый принял!..

На протяжении всего концерта – Григория Лепса, - я хоть и сопел недовольно, а то и угрожающе, вякать ветерану поперек не спешил – с оглядкой, сознаюсь, на тесак кавалерийский. «Рубай сало!». Почем знать, что у героического дедушки на хмельном уме? Чего ему терять – пожил!..

Но волна-спасительница  своим дивным плеском за почерневшим уже к ночи иллюминатором  наговаривала сладкое: «Пошли!..» Наконец- то – оттолкнулись от причала канарского, к которому, казалось, за полтора месяца ремонта судно уж приросло! Убаюкала она и смыкавшего веки дедушку, и Лепс исчерпал свой, на этом компакт-диске, репертуар. И я  решил уж судьбу на сегодня не испытывать – тоже спать ложиться. Ловить момент, пока старый не « подкинулся» : под столом ведь еще оставалось!

Так мы в этой каюте и зажили – дружно, надо сказать! Ибо по трезвому дедушка оказался вполне себе вменяемым ветераном рыболовного флота. Очень даже коммуникабельным. В каюте не то, что поддерживал, но даже и насаждал порядок, раз в десять дней обязательно принося из цеха  тару –  палубу заново застелить. Ну, а я разноцветьем своих фломастеров раскрашивал на картоне узоры: «Смотри, Петрович, какой ковер у нас нынче – восточный орнамент!».

 Дедушку звали Виктор Петрович. По-морскому, просто - Петрович!

- Ты, вот, после рейса езжай в Питер – там контор много, - наставлял он меня в каютных разговорах . -  На торгаше, или сухогрузе запросто уйдешь!.. Я и сам, - тут он вздыхал, - туда еще подамся. А то в кадрах наших уже носом крутят: шестьдесят два года, мол!

Не шалил  - спать отбивался вовремя, даже перед сном, очки на нос водрузив, непременно что-то и читая. Так ведь, и частенько обсуждал после со мной прочитанное! «Уважуха»! И чего уж я от дедушки никак не ожидал – стал Петрович заботливо приносить мне, просыпавшему обед из-за режима своих трюмных вахт,  тарелку второго, непременно укрытую салфеткой бережно!

Вообще слов нет!..

Только что, покуривал втихомолку – в моё отсутствие. Смолил он, кстати, одну за одной – вот здоровье! А стоило  неожиданно заскочить в каюту – мало ли, что по ходу вахту занадобиться могло, - тут же швырял сигарету в открытый иллюминатор, и, глянув  с прищуром упреждающим (не шуми, мол, не «кипешуй» - не курит здесь никто!) опять принимался за вязание мочалки – любимое свое занятие: бездельно Петрович диван не просиживал.

- Слушай, Петрович! Как довяжешь – мне иглицу с полками одолжишь? А то у меня своего  теперь ничего нет.

И то было верно – не было  у меня на тот момент уже ни кола, ни двора , ни семьи, ни дома…

- Если, следующую не начну, - мягко отрезал просителю ветеран.

Одно лишь в Петровиче и досадовало: ничего он из длиннющей такой морской жизни интересного рассказать не мог.

- Петрович! Ну-ка, сказани-ка мне чего-нибудь из прошлого своего  мариманского!

Петрович, перебирая, верно, в памяти эпизоды, шевелил губами, щурил выцветшие глаза и лишь покачивал  седой головой: не нашлось, значит, ничего достойного внимания. Не умел он рассказывать! И вспомнить толково…  Как из него не выуживал, ничего делового выпытать так и не смог. Оставалось довольствоваться мелкими осколочками.

- Э-эх, ну и молодежь! Вон – Рома, что со мной на аппарате стоит: иллюминатор у него – «форточка», трап – «лестница». Ничего знать не хотят, ничему учиться!  А как я на лебедке стоять учился?  После вахты своей – когда спать был должен! -  шел, на выгрузке, к лебедчику… Так ведь, еще – пустит он меня за рычаги, или нет?!. А и работали-то – в Тихом океане, да на северах – на трёх шкентелях, на трех! А тут – с одним путаются!..

Не путаясь, довязал Петрович свою мочалку, и тут же за вторую взялся.

Понял я тут: любимого и мне занятия нынче не видать. Не теребить в руках ячеистую «рубашку» будущей мочалки, не «набивать» , стежок за стежком, бойко «шубу», не растянуть, наконец, в руках её, красавицу: «Все – эту закончил!» … Но, да ладно – не такие потери  нынче терпел…

Рейс уж перевалил за половину, и выдавался он безрыбным – «прогарным», да еще и расценки в очередной раз снизили до смешных – кризис!..

- Матютко в коридоре собрал толпу, и вещает, как Ленин с броневика! – посмеивался, заходя в каюту, Петрович. – Только до парняги дошло, что на пять месяцев жизни его облапошили.

Я-то  не роптал вовсе:  возвращаться особо некуда, и каюта сейчас – крыша над головой. Так что, чем дольше рейс – тем лучше.

Но в какой-то момент тихое, неприметное счастье все же кротко улыбнулось мне…

- Слушай, Андрюха, - остановил меня  как-то в коридоре рослый матрос Матютко, - Ты, говорят, мочалки вяжешь?

Этот хитрован попусту вопросы не задавал.

- Вяжу, - чуя удачу, изо всех сил постарался напустить на себя безразличие я, - только, у меня никакого инструмента с собой нет – ни иглицы, ни полочек.

- Да – это я тебе достану! – махнул клешней Матютко.

- А Лёша – сосед твой, кореш лепший?.. Он же вяжет!

- Лёха говорит, в трюме устает сильно – не может.

«Вона как!»

- Тогда, - уже открыто развернувшись, начальственно ткнул в грудь того я, - давай так: ты находишь мне  игличку, полочки две, и пропилен – себе на мочалку, и мне – тоже… На свою мочалку распускать будешь сам – идёт?

Вздохнув ( «все до сэбэ» тут парнишке уже не получалось), Матютко согласно кивнул.

Он был мировым парнем. И реальным, как сказали бы, пацаном. Иначе  бы я, максималист занудный, не взялся за такую работу: вовсе не каждому мочалку будешь вязать – родство морской души должно обозначаться хоть какое-то. А в этом парне  многое импонировало. Хоть и коробило – немало…

Матютко  «вышел родом из народа» - из сельской нашей местности, брошенной нынче, а оттого спитой, но зерно доброты и мудрости народной каким-то непостижимым образом в себе прорастил. Хоть, угадывалось, в отвязной его, едва минувшей юности  тюрьма по нему не раз плакала…  Такие уж времена – раньше бы воспитали  «жить на пользу для народа», а теперь – кому ты, сельский,  нужен: пей, хулигань, воруй, загибайся!..

А он, «вишь ты», в море подался! Тоже, в общем, заключение – только  добровольное. Морские «понятия» по нраву парняге пришлись: прижился так, что теперь и не выгонишь. Беспредельничал, случалось – по-тихому. В трюме на выгрузках курил бесшабашно, пока мне на глаза не попадался( « А в прошлом рейсе курили!» - «Прошлый рейс – проехали: ни волнует он меня ни разу!»). Когда самогон дружбан наладчик выгонял, так – в запой двухдневный, без отрыва, правда, от производства. В общем, на поруки брать приходилось…

Но располагал он к себе. Подкупал чем-то. Чистотой душевной, изначальной, пробивающейся сквозь «пацанское» напускное. И ограниченным его назвать было никак нельзя. Речь порой была неожиданно образной: «Меня прет от этой работы, как индейца на охоте». Определения точны и лаконичны ( «Рыбмастер  - конченое чмо!»), мысли логичны и завершены («…Тебе говорит одно, а за глаза про тебя – другое: чмо, потому что  – конченое!»). Кряхтение – громким: когда изображал он на выгрузке недюжинные усилия в толкании трюмной вагонетки.  Хоть на самом-то деле, привалившись могучим плечом на короба, усилий прощелыга не прикладывал ни на грош – только место чье-то занимал;  бесившийся с того, я принимался толкать бугая  в спину – через него, прижатого теперь вплотную,  уже толкая вагонетку с коробами: это надо было видеть!

 Была в нем и симпатичная доля ухарского сумасбродства, так милая морскому сердцу: мог он на той же самой выгрузке напиться так кстати выгнанной самогонкой и честно и безропотно от боцмана (тоже выпить не дурака!)  тумаков получить – как законное. Но зато почти с детской ранимостью отреагировал на моё, шуткой брошенное: «Не из каждого полена можно сделать Буратино!» - это когда мукомол спросил вдруг походя, да невзначай, почему я друга Матютко английскому не научу.

Кабы, еще я сам его знал!

Ну, и деятельной он был натурой. Хозяйственным мужичиной. Ручку ножика в перекурах на вахте без устали наждачкой шлифовал. Лимоны в каюте в банку нарезал и сахаром засыпал – чай пить… Одно в нем лишь плохо и было – Лёшу Хомутова, сменщика моего трюмного, с которым в каюте они жили, очень Матютко уважал!..

Лёша… Тот еще кадр был! Бесценный – для технолога. Старшим трюма его сразу поставил, на мои трюмные заслуги, да стаж наплевав просто-напросто. А  ведь трюм для меня почти  храмом был!

О, трюм! Мороз под тридцать даже в мае!
О, трюм – не просто громожденье коробов!
Кто таинство твое не постигает,
Тот смысла жизни всей постигнуть не готов!

А Леша читать любил страшно («Мастер и Маргарита» мы с ним на цитаты тягали – когда разговаривали еще), но поэтов- современников – да еще на одной палубе проживающих,  - как водится, не принимал: тут-то между нами главное трение и случилось.  А ведь, как раз таки для  дела я рифмой старался: в трюме – вовсю! Положим, на дорогой, по расценкам, скумбрии большого размера, что шла  под маркировкой «L - Л»,  дабы внимание народа лишний-то раз заострить, начертал на стене из коробов плакатно:

«Когда забачу я скумбре’ю,
Ышо и с гарной буквы «Л»,
То дюже сердце моё мЛеет:
Я б груз такой набрать хотеЛ!»

Народ взглядом-то ткнется, и пусть надо мной, дураком, посмеется, похулит мою грамотность вслух, но букву «Л» в мозгу своем непытливом запечатлеет, и  ни одна коробочка драгоценная случайно не уйдет на выгрузке со стропом какой-нибудь сардины хламовой! Разумно?..

А этот «старший трюма» наглядную такую агитацию стер до буковки – не поленился!..

Ну - разве не душитель благого дела? Рубил все мои трюмные наработки и инициативы на корню.

Он чего так старался первым и незаменимым быть – «косяк ровнял»! Еще на перелете их (я-то уже месяц здесь на ремонте «чалился»), в Барселоне,  увезли его, по посадке, на медицинской каталке под капельницей – алкогольное отравление. «Фужер вина сухого – только-то! – перед приземлением и выпил!»

Кому ты, Леша, по ушам чешешь? Своим ребятам? «Ну, это килограмм водки в одно лицо съесть надо было – минимум!» - вынес после вердикт капитан. Да, главное-то дело - весь следующий день в столице Каталонии Леша метался в поисках русского консульства, а собор Гауди не посетил: «Сам понимаешь, не до соборов мне было!»

Нет – такого понять я не мог!..

Теперь ему надо было реабилитироваться – работой. Искупать…  Оправдывать!  Леша старался! Каждый короб должен был ложиться теперь в трюме «по фэн-шую». Само собой, напрямую касалось это и меня, тогда как: я-то тут причем? Ни Барселоны, хоть краешком глаза, не повидал, не «на кочерге» хорошей в самолете не полетал!

Я перед Лехой не киксую –
И не такого залечу!
Не буду жить я по фэн-шую!
Я по понятьям жить хочу!

Но Леша на судне  был в законе – у технолога в чести. Такая крыша! А я – так: бесплатное приложение, балласт, боль, якобы, для них головная.

Вот теперь представлялся случай Лёшу хорошо умыть – мочалкой той самой.

Сознаться  – мы с ним были одним трюмным миром мазаны: два сапога – пара!..

В момент организовал Матютко мне инструмент необходимый, и пропилен, на «нитки» распущенный – на начало хватало вполне! И взялся я за дело. Лихо! Находя в этом занятии мудреном настоящую отдушину от всех бед и напастей – судовых и береговых. Как чувствовали пальцы мои иглицу, полочку и нитку, словно, возвращался  в эти мгновения ручной кропотливой работы в те безоблачные времена, когда все исправно было в жизни моей, и держал я нить  её крепко в своих руках…

Мочалка «пошла», к ревностному вниманию Петровича (он-то свою первую два месяца вывязывал) с прямо-таки дикой скоростью. Натурально:  поперло, как индейца на охоте!

Я вязал после вахты, вязал в крошечных перерывах её – в закутке трюмного тамбура, сидя на низенькой, специально для перекуров на ремонте мною сколоченной  скамеечке – «тибареточке». Непостижимым образом поспевал распускать мне пропилен и цветную нитку с мешков из-под картошки Матютко: порой, я оставлял ему, еще спящему перед вахтой, записку «с нарочным» на столе его каюты – с указанием, какой цвет необходим , чтоб работа не встала, а через два часа вахты он уже нес мне клубок. Как  умудрялся?

Мочалка, по наличию овощных мешков, выходила трехцветная: красно-сине – белая.

- О, ты мне свяжи под российский флаг!

- Ага, и что ты ей будешь мочалить, патриот? Нет – в пять полос пойдет: бело-синие по краям, красная центровая вставка в середине – красивое сочетание будет.

Здорово и вышло! В какие-то пять дней связана была эта красивая и большая – чтоб широкую спину Матютко перехлестнуть – мочалка. Только, что жестковатая чуть – нитки бы надо было потоньше распускать.

- Только лошадей ей  мыть! – едва тронув, ревностно прищурился  Петрович.

- А я наоборот – люблю такие, - живо обрадовался Матютко, когда, вручая мочалку, посетовал я на жесткий ворс, - чтоб кожу продирало!

Жутко он остался доволен. До того, что мыться  ей не стал: упрятал мочалку в чемодан, как  из рейса трофей. Показав, правда, перед этим  многим и простодушно поведав, видимо,  о рекордных сроках изготовления заказа. И до Петровича это, получилось, дошло - докатилось. Потому что…

Весело распахнув на следующий день двери каюты – рыба на сей момент в цеху закончилась, -  я приветствовал ветерана сердечно: душа в душу мы уже к тому моменту в этом пространстве сосуществовали. Но Петрович не ответил. Лишь смерил меня прищуром злым.

 Новая, только что начатая мочалка  трепетала в его руках. Иглица  летала над ухом, как стрелы метких индейцев, седой волос даже подчас задевая.

 Теперь я «вкурил» трубку мира: дедушка со мной «закусился». Из-за мочалки…

Вот уж, не знаешь – где найдешь!..

Что ж –  вызов я принял: мне же еще себе мочалку связать надо было! Домашним на закланье.  А нет – так просто в подарок им …

И понеслись мы – как индейцы с улюлюканьем по прерии! – в мочалочной нашей погоне: только пыль из-под копыт - обрезки ниток из-под ножниц на палубу. Петрович, конечно, отставать сразу начал. Уж извини, старина: «Боливару не вынести двоих»!

К концу рейса счет был не в пользу Петровича: 2-4. За занятием таким я пересмотрел одним глазом все фильмы на его видеоплейере: на берегу-то время разве найти? Вязал и в трюмном тамбуре, пряча на время трюмных своих спусков  драгоценную мочалку в рукав висящей там телогрейки: переживал, как бы невзначай ноги ей не приделали. Но и на это готовы были пламенные строки:

Эй, негодяй, похитивший мое мочало!
Я от души тебе желаю только одного:
Чтоб жестким колом…

Дальше, впрочем, уже шла  не столь пафосная, и невысокая поэзия, с точным указанием места, где б оно застряло.

Кровожадный стал, как индеец!

Но, обошлось – никто на труд рук моих не покусился. И Петрович скоро оттаял, отошел.

- Я , вот, думаю: уйду на пенсию… Не начать ли вязать – на продажу?

С твоими, Петрович, темпами – лучше в Питер…

И в последний день рейса – в день уже вылета из песочно-пыльного Нуадибу, утром , под «Короли и капуста» из видеоплейера, довязывал я последнюю свою мочалку – с синими волнами , с зелёненькими вкраплениями – бликами, на белом фоне, и даже красной морской звездой, искусно выделанной изощренным уже мастером.

Эта мочалка больше всего мою хозяйственную до мозга костей тещу проняла. Даже сыну она указала восторженно:

- Вот смотри, внучок, как получается, когда ремесло на пользу дела идет!


… А Петровича-то этой весной, шесть лет спустя, к огромной радости взаимной,  встретил. У озера, куда переехали  мы в новую квартиру в новостройке.

- А я же сейчас  на Камчатке хожу – боцманом! Нормально! Что?.. Шестьдесят семь уже, но там никто про возраст не вспоминает, а сил еще хватает!

И выцветшие глаза неугомонного морехода все так же решительно щурились вдаль…


Рецензии
Знаете, Андрей - удивительное дело - читаешь, и не хочется, чтобы рассказ заканчивался - так интересно и живо Вы излагаете! Будто давно знаком с Петровичем читатель, услышал плеск воды за иллюминатором, и блеск свежевыловленной рыбы необъяснимо радует глаза и душу...Вот если бы издать книгу под каким-нибудь названием - "Море - форева" (шутка))), и выставить в книжных полках - тогда и читатель появится...А здесь, на Прозе, мне думается, процесс чтения очень-преочень замедленный...На Стихире.ру, где авторов - море разливанное, движение и обмен: автор-читатель - более активный и ре-активный... Мне думается, что Ваше творчество уместно на более профессиональных уровнях - это ощущается сразу...Вы не пробовали, может, в издательстве каком-то показать свои работы? Я бы с удовольствием книгу с такими рассказами имела бы у себя дома. Когда дети были школьниками, и домашняя библиотека у нас немаленькая, - а читать-перечитывать они почему-то любили тольстенькую для них книгу В.Бианки - о природе, о чудесных событиях в лесу, о мире птиц, животных...Причём, ни разу я не советовала им эту книгу читать, так - отмечала со скрытой радостью, что выбор - хороший...Или, был ещё у нас огромный альбом, чей-то подарок - Испания, с великолепными фотографиями этой удивительной страны - так дети, даже четырёхлетний сынишка - могли часами зачарованно разглядывать...Даже семейная шутка была - если кто-то становился необузданным, говорили - дайте ему Испанию! хахаха...значит завороженная тишина обеспечивалась на часочек наверняка...
Просто, думается, такая книга, с Вашими рассказами - была бы тоже любимой в библиотеке.
Пишу искренне, без льстивых похвал - успехов Вам, творческого вдохновения, здоровья и радости!
С уважением и признательностью, с самыми теплыми пожеланиями - Лариса.

Оситян Лариса   18.09.2016 07:49     Заявить о нарушении
Лариса, Вы верно литературным чутьем угадали: "Не хочется, чтоб заканчивался". Этот рассказ - если даст Небо мне на то времени чуть - ляжет в канву романа "Пельмень с креветкой". Отсюда же "На жизнь герою". Потихоньку я начинаю собирать -сшивать это произведение ( параллельно, опять же, с несколькими другими), но над ним придется еще много-много-много работать, и это, откровенно говоря, здорово!..
С уважением!

Андрей Жеребнев   02.10.2016 06:04   Заявить о нарушении
Андрей, доброго Вам дня!
Хочется пожелать Вам успеха и вдохновения в Вашем творчестве!
Только и об отдыхе не забывайте, так как писательский труд - это всё-же, хоть и радостное, и увлекательное занятие, но, одновременно - напряжённый, требующий мобилизации умственных и душевных сил нелёгкий труд,..порою, гораздо сложнее физического труда...особенно у тех авторов, кто бережно, тактично, взвешенно и аккуратно обращается со словом...
С искренним пожеланием успеха и вдохновения, здоровья и благополучия - Лариса.

Оситян Лариса   02.10.2016 07:17   Заявить о нарушении
Спасибо, Лариса! Обещанную Вам миниатюру "Нюх таможни", что возникла благодаря Вам, я выложил. Так что, насущный её хлеб - с Вами пополам. Спасибо!
С уважением!

Андрей Жеребнев   02.10.2016 09:57   Заявить о нарушении