Вовка 5

                 5
Домой он не пошёл. Не хотелось ему сейчас видеть ни ребят, ни  мать, да и дверь, наверно, закрыта. Солнце светило ярко, и когда внизу блеснула оголившимися торосами река, он решил спуститься на берег.

Выбирал для спуска самые скользкие места, и  несколько раз с удовольствием падал.

На берегу было много лодок. «Казанки», «Оби», «Крымы» разного цвета и размера. Одни были вытащены повыше, перевёрнуты и  напоминали жуков, ползущих вверх. Но большинство лодок лежали внизу, недалеко от кромки льда – там, где оставили их хозяева после последней осенней рыбалки. Среди них Вовка нашел и «Казанку» дяди Андрея, подошёл, хотел пошатать – не шатается, примёрзла. Ничего, скоро оттает!  Когда-то и у него будет своя лодка. И он посмотрел в ту сторону, где далеко, у самого океана,  стоял посёлок Тикси…

Снег осел, уплотнился, и  твёрдый наст легко выдерживал его щуплую фигуру. Он шёл, смотрел на торосы, чернеющий тальник островов и вдруг  споткнулся. Из наста выглядывало бревно. Выше по берегу тоже лежали как попало брёвна – строители их ещё с осени не успели перевезти.

Вовка остановился и стал смотреть на эти брёвна. И они от его взгляда зашевелились, задвигались. Сначала соединились боками два бревна, потом к  ним подкатилось ещё одно и ещё. Получился плот. Но брёвна скользили друг о дружку, показывая, что не могут держаться вместе. И тогда  он связал их проволокой. Теперь было хорошо, но чего-то не хватало. Понял, что нужен навес от дождя.  И они с Мишкой быстренько его соорудили, натянув на палки брезент. Вовка бросил под навес мешок с хлебом и обнял на прощанье друга. «Возьми меня с собой», - попросил Мишка. «Нельзя, Мишка. У тебя же папка есть, и он будет волноваться». Хотя ему очень хотелось взять Мишку с собой, вдвоём-то  лучше! Вместе бы сидели на плоту с удочками,  а спали бы по очереди, чтоб пароход не наехал. Но Мишка тоже понимал, что ему никак нельзя, и дал целую банку крупных червей и свою раздвижную удочку.

Солнце садилось всё ниже, начал чувствоваться мороз;  он проникал сквозь пальто, забирался в рукавички и щипал пальцы. Плот вдруг разобрался на отдельные брёвна,  которые и продолжали лежать под снегом, как и лежали. И Мишки не было. На высоком берегу виднелся лишь последний этаж дома, снег стал не таким ярким и уже не слепил глаза. Вовка ткнул носком валенка бревно  своего недавнего плота, вздохнул и  стал подниматься вверх, помогая клюшкой.

Во дворе снова играли в хоккей. Подбежал Мишка, спросил участливо:
- К директору водила?
Чудак Мишка! К директору…
- Ты Кабана не  бойся, мы его прогнали, пусть катится со своей шайбой!
- Я и не боюсь.
- Играть будешь?  Тебя мать кричала.
- Как кричала?
-Ну как. «Во-ва! Во-ва!» А тебя не было. Будешь играть?
- Не хочется.

Он подумал о том, что Лысая башка, значит, ушёл, а мать снова не закроет трубу и придётся потом ночью мёрзнуть.

В доме было тепло, мать спала, укрывшись суконным одеялом. На плите слабо парила вода в миске. Видно, мать хотела помыть посуду, поставила воду да и уснула.

Вовка разделся, поставил миску на табуретку, добавил холодной воды и помыл тарелки, ложки, чашки. Заглянул в печь, пошуровал кочерёжкой. Там было ещё много жару, трубу прикрывать рано.

Ещё когда стоял на берегу и думал про плот, он решил написать отцу письмо. Пока мыл посуду, придумал даже начало: «Здравствуй, папа. Пишет тебе твой сын Вовка». Он несколько раз повторил эти слова, и они ему понравились. Дальше он не знал как, но вот возьмёт чистую тетрадку, ручку и тогда само придумается.

В комнате становилось темно, и он включил свет. На стекле забелели листья папоротника, таинственные и манящие.

Вовка положил на чистый стол тетрадку, ручку. Переступил с ноги на ногу, посмотрел вокруг. Чего-то вроде не хватало или что-то мешало. Намусорено на полу. Он взял веник и аккуратно подмёл мусор к печке. Снова заглянул в неё, пошуровал  кочережкой. Подставил стул и прикрыл трубу. Но не полностью, оставил узкую щель.

Наконец он сел за стол, открыл тетрадку посредине, так чтоб можно потом вырвать внутренние листы, и вывел: «Драстуй, папа. Пишет тибе твой сын Вовка». Поднял от листка голову и смотрел, задумавшись, на папоротниковые листья. Что же ещё написать человеку, которого он никогда не видел? И он написал: «Можит ты миня и ни знаишь, я живу с мамкой».  Конечно, он не знает, подумал Вовка, а когда узнает, то сразу приедет и заберёт к себе. И мамку заберет,  потому  что одной ей будет здесь совсем плохо. Конечно, папка работает, и его могут сразу не отпустить, но тогда пусть работает, не волнуется; когда лёд растает , он приплывет к нему  по Лене на плоту. Вовка вдруг решил, что возьмёт с собой и мать. Мишке нельзя, а с мамкой даже лучше: он будет ловить рыбу, а мамка варить уху. На плоту запросто можно развести костер: положить сначала несколько кирпичей, потом железный лист – и разжигай сколько хочешь!

Решение взять с собой мать очень его обрадовало, но ведь неизвестно, как  отнесётся к этому отец; из отрывочных разговоров матери он понял, что папка за что-то на неё сердится. И он написал: «Сиводня мамка купила мне настоящую клюшку». Ему хотелось ещё написать, как надавал по  морде  Кабану, но решил, что не надо, а то папка подумает, что он хулиган.

Промучившись над письмом ещё с полчаса, Вовка прочитал написанное и вздохнул. Получилось мало и плохо, читать даже неинтересно. Когда думаешь, то выходит хорошо, а когда пишешь, то ничего не остаётся. Ему хотелось рассказать о Мишке, о школе, а получилось только: «У миня есть друг Мишка. А учительница у нас Антонина Питровна».

Вовка совсем устал и почувствовал голод. Он слез со стула, нашёл картошку с мясом и поел из кастрюли, чтоб не пачкать тарелку. На улице послышался шум, горланили, видно, пьяные, и он мотнулся в сенцы и накинул двери на крючок.

Он снова перечитал письмо. Из динамика слышалась красивая  музыка, и он сделал чуть громче. Это была очень грустная песня, в ней кто-то кого-то искал и не находил. Он взял ручку и  дописал: «Папочка, родной, приижай!» И решил, что немного полежит, послушает песни, а потом допишет письмо.

Он не стал ни раздеваться, ни тушить свет. Лежал, слушал и смотрел в потолок с потрескавшейся штукатуркой. Трещины были неровные, шли в разные стороны, сходились, расходились, и ему казалось,  что это дороги, над которыми он летит, летит…

И он уже не видел и не слышал, как проснулась мать, долго сидела на кровати, опустив голову с упавшими на лицо волосами, потом тяжело прошла по комнате, жадно  выпила кружку воды.

Затем она склонилась над его тетрадкой, несколько раз прочитала его короткие строчки и затряслись в рыданиях её плечи.

Не знал он и того,  как называя себя в мыслях распоследними словами, мать поклялась взяться за ум и жить ради его, Вовкиного, счастья.

Утром Вовка обнаружил себя раздетым, в комнате было тепло, чисто. Мать подошла к нему, долго смотрела, потом сказала:
- Ничего, Вова, будет и на нашей улице праздник.
- Когда? - спросил Вовка. Ни о каком празднике на ихней улице  ребята не говорили.
Мать засмеялась и поцеловала его.

- Вставай, - сказала она. – Что-то давно мы не учили с тобой вместе уроки. И дневник ты мне не показываешь. Много двоек нахватал?

И Вовка рассказал, как приходила Антонина Петровна, как он подрался с Юркой, и что ей обязательно надо пойти к учительнице, потому что он обещал.

- Защитник ты мой, - сказала мать, и её глаза повлажнели.
- А где тетрадка – на столе лежала? – спросил он.
- Тетрадка? Я положила,  наверное, к твоим книжкам.

И Вовка решил о поездке в Тикси на плоту пока ей не говорить, надо сначала исправить двойки.


Рецензии
С каждой частью все больше жалко мальчишку.
Такой хороший, мечтатель, за мать заступился, посуду помыл, ел из кастрюли, чтобы тарелку не пачкать...
Радует, что мать, прочитав Вовкино письмо, решила за ум взяться. Сын - это мощная мотивация. Спасибо, хорошее произведение.

Ксения Демиденко   20.11.2016 00:30     Заявить о нарушении
Благодарю за сочувствие моему маленькому герою. Паренёк мне тоже нравится.)))

Виктор Прутский   20.11.2016 11:49   Заявить о нарушении
На это произведение написано 40 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.