Борис Пастернак, или Торжествующая халтура Продолж

                           БОРИС ПАСТЕРНАК,
                                или
                        ТОРЖЕСТВУЮЩАЯ ХАЛТУРА

                           (Продолжение 17)

На сервере нет курсива. Поэтому вместо него используются прописные буквы.

                                 XXV

          После июньского пленума ЦК «примкнувший к ним Шепилов» уже не у дел. И вместо отдела по связям с иностранными компартиями за «дело Пастернака» берется отдел культуры. 1-го августа появляется записка заместителя заведующего отделом Бориса Рюрикова «О мерах по предотвращению или задержанию выхода романа «Доктор Живаго» в Италии».

«В 1956 г.. писатель Пастернак Б. Л. передал по своей инициативе, без ведома Союза писателей СССР или каких-либо других советских организаций рукопись своего романа «Доктор Живаго» итальянскому издателю Д. Фельтринелли. (…)
В свое время Отдел ЦК КПСС (обратим внимание: не отдел культуры, а некий другой отдел, мы тут ни при чем - В. М) принимал через друзей меры, чтобы предотвратить издание этой порочной книги, а рукопись ее вернуть в Советский Союз… (…)
Издатель Фельтринелли в своем письме в Гослитиздат уведомляет, что издательство намерено по истечению обусловленной отсрочки (т. е. после 1 сентября - В. М.) опубликовать роман.
Издательство художественной литературы (т. Владыкин) принимает меры, чтобы побудить Пастернака к серьезной переработке романа. Было бы целесообразно в сложившейся обстановке предотвратить или хотя бы задержать выпуск романа «Доктор Живаго» в Италии».[1]

С этой целью «можно было бы использовать пребывание итальянских друзей в СССР…».[2]

Ни на что другое, кроме как на новое издание сказочки про белого бычка, пардон, про всемогущих «итальянских друзей», умники из отдела культуры, упертые, органически не способные учиться на ошибках, так и не сподобились.

Издание следует квалифицировать как ухудшенное.

То, что не сработало раньше, не имеет никаких шансов сработать в изменившихся условиях. После выдержанного, но твердого письма Фельтринеллпи в Гослитиздат. На фоне массового оттока – последствие событий в Венгрии, а отчасти и в Польше – левой интеллигенции из компартии Италии. И в свете того, о чем сам издатель поведает в мае 1970 г. на страницах «The Sunday Times»: «Летом 1957-го до меня донеслись слухи о решительном отказе от проекта публикации «Доктора Живаго». Вскоре после этого поступила просьба автора приступить к публикации в Италии и на Западе независимо от публикации в Москве и не принимать во внимание никакие другие указания, которые автора впоследствии принудят давать мне».[3]

Возражение, а откуда было знать об этом? – отметается. Надо было знать. Для того и существуют спецслужбы. Их следовало задействовать, а не заниматься прожектерством, возлагать надежды на то, что успех операции обеспечит ознакомление тт. Лонго, Сирени и Аликанта «с претензиями писательской общественности к этой книге Пастернака» и передача «итальянским друзьям копии письма Б. Пастернаку членов редколлегии журнала «Новый мир»,[4]

Товарищи М. А. Суслов и П. Н. Поспелов, которые «с документом ознакомились и расписались»,[5] с предложенным планом в целом согласились, чем еще раз продемонстрировали, что, во всяком случае, для государственных мужей их интеллектуальные возможности исключительно скудны.

Высказать Пастернаку «претензии писательской общественности» было поручено Секретариату Правления Союза писателей.

Поставлено ли в известность высшее руководство государства?

Доподлинно неизвестно. 30 июля Хрущев вторично принимает Поликарпова и Твардовского. Двухчасовая беседа посвящена делам Союза писателей. В дневнике Твардовского имеется конспективная, очень отрывочная запись. Хрущев «предложения насчет структуры Союзов (республиканских - В. М.) поддержал. Пожалуй, только сказал: всесоюзное управление нельзя совсем снять, надо подумать. Да, нечто вроде совета старейшин сделать».[6] Но нам важно не это, а загадочная фраза Хрущева:
«–  Не многовато ли будет для поэта (всяких таких историй)?».[7]

Не о Пастернаке ли? Как знать…

Хрущев выражает желание встретиться с оппозиционными литераторами:
«– Алигер я бы принял, рад и готов. И Дудинцева бы принял».[8]

Но не с Пастернаком. Почему? Нет ответа.

Как нам представляется, Сурков получает указание, но не получает инструкций. Что повергает его в шок и трепет. Вновь обращаемся к дневнику Твардовского: «16. VIII. 57. Вчерашний партком, просьба об информации о встречах с Н. С. [Хрущевым]. Как будто все хорошо; но за всем этим настороженное сурковское горячечное бдение: «Только прорваться не могу к нему».[9]

Зачем в начале августа Сурков хочет «прорваться» на прием к Хрущеву и истерит по причине тщетности своих усилий? Разумеется, не исключено, что он норовит встроиться в процесс реформирования Союза писателей. Но как-то неумело, с нарушением субординации и правил номенклатурного этикета. Если высшее лицо государства считает нужным обсуждать вопрос с Поликарповым и Твардовским, негоже лезть со своими мнениями. Сурков – опытный аппаратчик. Вряд ли он осмелится на такое. Может быть, он хочет просветить Первого на предмет наличия в писательской среде, как выражается Поликарпов, «группировок и центров», а Твардовский комментирует: «И попер, попер, взволнованно до крайности, всю эту сурковскую муру»?[10] Хрущева уже просветили (вероятно, и не раз), а Твардовский уже поставил об этом в известность партком Союза писателей. Так стоит ли проявлять запоздалую активность? Быть может, дело все-таки в том, что на 16 августа назначен разбор «дела Пастернака», а Сурков не вполне доверяет отделу культуры ЦК, опасается при случае оказаться крайним и хочет получить инструкции с самых верхов власти?

История, которая начнется 16-го августа и завершится 21-го, когда Пастернак отправит  Фельтринелли телеграмму с требованием вернуть роман:
«В процессе дальнейшей работы над рукописью романа «Доктор Живаго» я пришел к глубокому убеждению, что написанное мною нельзя считать законченным произведением. Находящийся у Вас экземпляр рукописи этого романа рассматриваю как нуждающийся в серьезном совершенствовании предварительный вариант будущего произведения.
Издание книги в таком виде считаю невозможным. Это противоречило бы моему правилу издавать только законченные вещи.
Соблаговолите распорядиться о возвращении по моему московскому адресу в возможно кратчайшие сроки рукописи романа «Доктор Живаго», крайне необходимой мне для работы»,[11]
– коронный номер, исполняемый на каждом представлении интернационального цирка под названием пастернаковедение.

Вот оно, вожделенное давление тоталитарной власти на свободолюбивого творца! Вот они, «унизительные встречи (с Поликарповым и Сурковым - В. М.), в ходе которых резкости сменяются прямыми угрозами», что «его без лишних слов арестуют».[12] Вот она, «чудовищная сцена насилия над человеческим достоинством и волей Пастернака»![13]

Будем разбираться.

Где-то 8-9 августа он получает вызов на заседание Секретариата Правления ССП, о чем 13-го сообщает Нине Табидзе: «Немного обостряется мое положение, опять надо мною скапливаются тучи вследствие разных зарубежных причин и не знаю, как я из этого выпутаюсь!».[14]

Заседание пройдет 16-го, с чем бестолковый Жененок, безнадежно запутавшийся в лживых показаниях своего отца, так и не смог разобраться. В 1997 г. в книге «Борис Пастернак. Биография» утверждается, что «заседание секретариата Союза писателей было перенесено на 19 августа».[15] Отголоски этой дури, правда, в несколько подкорректированном виде, а оттого еще более курьезные, докатились и до нового тысячелетия. Согласно комментариям к «Полному собранию сочинений» состоялось целых два заседания: 16-го[16] и 20-го: «А. Сурков, как первый секретарь Союза писателей, вел заседание секретариата 20 августа 1957 г.».[17]

21-го в письме все той же Табидзе он так описывает случившееся: «Здесь было несколько очень страшных дней. Что-то случилось касательно меня в сферах мне недоступных. Видимо Х<рущеву> показали выборку всего самого неприемлемого из романа. (…) Тольятти предложил Фельтринелли вернуть рукопись и отказаться от издания романа. Тот ответил, что скорее выйдет из партии, чем порвет со мной, и действительно так поступил».[18] Ну, конечно! Страшные дни и не менее страшные ночи, крамольный роман, Хрущев, Тольятти, набившие оскомину СФЕРЫ… Там и только там вершится все связанное с ним. Но мы-то знаем, что история закручивается всего лишь по инициативе отдела культуры.

«Как всегда, первые удары приняла на себя О<льга> В<севолодовна>».[19] Как выстроена фраза! Все-таки был он незаурядным творцом собственного образа, даром, что с помощью отъявленной лжи. КАК ВСЕГДА, т.е. удары – дело привычное, обыденное. Но за период между маем 1956-го, когда роман был передан за рубеж, и августом 1957-го ничего такого ни разу не случилось. ПЕРВЫЕ  подразумевают вторые, третьи и т. д. А вот они-то достанутся ему.

«Ее вызывали в ЦК и потом к Суркову».[20] Об этих ударах-вызовах вышеупомянутая Ольга Всеволодовна ничего не знает, во всяком случае, не считает нужным сообщить в своих «воспоминаниях». Что для нее совсем не характерно. Так, она не забывает привести водружающий ее на пьедестал пассаж из позднейшего, от 7-го мая 1958-го письма Пастернака Ренате Швейцер: «В беспрерывных неприятностях по делу Живаго от меня только два раза требовали личные показания по этому поводу. Высшие органы власти (это отдел культуры – высший орган?! а писательский союз – не общественная организация, что-то вроде профсоюза, а власть?! и смех, и грех - В. М.) продолжают рассматривать О. В. как мою заместительницу, готовую брать на себя всю тяжесть ударов и переговоров»..[21] Ситуация мая 58-го с необходимыми поправками, касающимися степени ее остроты (как говорится, при делении на шестнадцать), соответствует этому описанию, но в августе 57-го она принципиально иная. Почему же Ивинская ни словом не обмолвится о ВЫЗОВАХ? Да потому что, в отличие от письма к Швейцер, письмо к Табидзе ей неизвестно. Знала бы – такое наплела! Святых вон выноси. А почему неизвестно? По причинам, о которых мы вскоре поговорим подробно и доказательно, при жизни Пастернак утаивал его от любовницы. А уже в октябре 1960-го Нина Табидзе будет свидетельствовать против Ивинской в Мосгорсуде. После чего, используем классиков советской литературы, «никакое сближение невозможно».

«Председательствовал Сурков. Сперва он встретил меня доброжелательно, позвал в кабинет, мягко выспрашивал – как же так вышло?
Я пыталась объяснить. Надо знать Б. Л., – говорила я,  – ведь он широкий человек, с детской (или гениальной?) непосредственностью думающий, что границы между государствами – это пустяки, и их надо перешагивать людям, стоящим вне общественных категорий – поэтам, художникам, ученым. Он убежден: никакие границы не должны насильственным образом ограждать интерес одного человека к другому или одной нации – к другой. Он уверен, что не может быть объявлено преступлением духовное общение людей, не на словах а на деле нужно открыть обмен мыслями и людьми.
Я рассказывала: когда пришли эти два молодых человека (один –  сотрудник советского посольства и другой – коммунист-итальянец) он дал им рукопись – для чтения, не для издания,  и притом он не договаривался, что его напечатают, не брал за это никакой платы, не оговаривал каких-то своих авторских прав – ничего этого не было. И никто из этого не делал тайны, неизбежной, если бы рукопись предумышленно передавалась для печати. Напротив, мы (опять мы -.В. М.) об этом сообщили по всем инстанциям вплоть до ЦК партии.
Сурков со мной согласился:
 – Да, да, – говорил он, – это в его характере. Но сейчас это так несвоевременно…».[22]

Святые угодники! Не то в мае, не то в октябре прошлого года она якобы как минимум два раза беседовала с Поликарповым, в апреле-мае текущего тот же Поликарпов и Сурков якобы доставали ее непрестанными вызовами, но 16 августа она начинает рассказ ab ovo, к тому же отчаянно, по-детски врет, но Сурков выслушивает ее внимательно и сочувственно! Возможно ли такое? При одном непременном условии: они впервые свиделись. Ей неведомо, что и в каком объеме известно Суркову, а он, раньше только краем уха слышавший, что у Пастернака есть любовница, пытается понять, кто же на самом деле эта фря, каково ее значение в жизни Пастернака.

Пастернаковедение по умолчанию исходит из того, что отношения Пастернака с Ивинской давно и безмерно интересны руководству Союза и отделу культуры, они отслеживаются, обдумываются, а то и документируются. Ну, как же. Гений, поэт-пророк. Его биография на небесах пишется, и поджидает заслуженная, но недостаточная Нобелевская премия и бессмертие, как истинная награда. В действительности же до его стариковских шашней и Суркову, и Поликарпову не больше дела, чем, скажем, до того, что писатель Всеволод Иванов «увлекся женой (на самом деле, вдовой - В. М.) композитора Михаила Старокадомского, жившей в Николиной Горе, и проводил у нее почти все дни». Что вызвало «разлад» в семействе. Тамара Владимировна Иванова впала в «истерическое, но очень деятельное настроение». Она «ходила к Борису Леонидовичу с просьбой повлиять на папу» и вообще всячески интриговала.[23] В писательской среде «после войны начался повальный разврат», – вспоминает Зинаида Николаевна,[24] который, заметим, так никогда и не прекратится. Разводы следовали один за другим. Адюльтеры, в том числе и скандальные, стали явлением обыденным. На этом фоне его связь с Ивинской, во многом благодаря очень взвешенной, разумной позиции жены («Брошенной женой Пастернака я не буду. Я буду только его вдовой»)[25] не выглядела экстравагантной.. В ней не было ничего, что могло бы вызывать повышенное внимание.

Как раз появление Ивинской перед верхушкой Союза писателей в качестве представителя Пастернака, да еще и (разумеется, если она это не выдумала) с его доверенностью[26] порождает интерес, заставляет поближе приглядеться к этой персоне: а ну как  при случае на что и сгодится?

Заседание Секретариата предоставляло возможность поступить так, как должно поступать человеку чести: явиться и бросить в лицо своим обвинителям все, что он о них думает. Именно так в несравненно более опасное время, в 1954 году повел себя Михаил Зощенко: «У меня нет ничего в дальнейшем! Я не стану ни о чем просить! Не надо мне вашего снисхождения, ни вашего Друзина, ни вашей брани и криков!».[27] Но Пастернак никогда не был человеком чести. Кроме того, надмирному пророку не пристало опускаться до общения с «презренными современниками». Социально значимое следствие психологической установки: «Я один. Все тонет в фарисействе». К тому же его природное косноязычие оставляло слишком мало шансов на понятность выступления. К тому же он всегда был несколько трусоват. Впрочем, мы ни на чем не настаиваем, но факт остается фактом: он уклонился и послал вместо себя любовницу. Это только Евгению Борисовичу Пастернаку была известна подлинная причина и, начиная с книги «Борис Пастернак. Биография», он на протяжении десятилетий лгал упорно и беззастенчиво: «Вернувшись за неделю до этого из санатория, где он долечивался после двухмесячного пребывания в больнице, он отказался прийти, сославшись на нездоровье»;[28] «только что вернувшийся из санатория, со все еще болевшей ногой, Пастернак отказался идти…».[29]
Из санатория он вернулся за ПОЛТОРА МЕСЯЦА до описываемых событий.

Илл. 1. Фотография. Июль 1957 г.  Пастернак и его гости.

«Со все еще болевшей ногой» и без всяких ссылок на «нездоровье» гонимый и травимый на время оторвался от погони, закатил пир – и фоткаться.

И хотя понимаешь, что в нем уже угнездилась смертельная болезнь, а Ивинскую никак не назовешь девочкой, чем дольше всматриваешься в этого счастливого старика в дорогом, вероятно, заграничном светлом костюме, пьяно раззявившегося в объектив, тем явственнее начинает звучать кабацкий голос Михаила Шуфутинского, в сопровождении подтанцовки из задастых карибских мулаток эконом класса окучивающего злачные заведения «русского Нью-Йорка».

                 Лучше быть богатым, но здоровым,
                 Лучше водку пить, чем воевать.
                 Лучше веселиться, чем работать.
                 И белые костюмы одевать,
                 И девочек роскошных целовать,
                 И деньгами карманы набивать.

Застолья следовали одно за другим. Запись из дневника К. А. Федина:
 «11. VIII. – У Бориса. Приезд к нему поляков, итальянцев, немцев – литераторов и участников фестиваля. Очень фрондировал поляк: как-де это можно, чтобы какие то ни было стихи П<астерна>ка оставались ненапечатанными. И все на восклицаниях и суетливости. Его, в конце концов, перестали слушать и немцы с итальянцами, и русские. Были Ливановы и сын Вс<еволода> Иванова, приехавший тоже гостем. Борис прочитал уже известные стихи».[30] Дневники Федина невероятно ценны, в том числе, их честностью, проверяемостью информации. Причем, чем важнее она, тем вероятнее, что в других источниках отыщется подтверждение. Начиная с середины тридцатых, не все дневники советских литераторов обладают этим привлекательным, особенно для притязательного исследователя, свойством. Множество сомнений вызывают, например, дневники Корнея Ивановича Чуковского.

Вот что рассказывает Зинаида Николаевна Пастернак:
«В это время в Москве был Международный фестиваль молодежи. Однажды к нам на дачу прибыла большая группа иностранцев, среди них шесть итальянцев. Из русских присутствовали Ливановы и Федин. Был грандиозный обед, все перепились, в том числе и Боря».[31] Гости явились не спонтанно. «Грандиозный обед» был званным, о чем свидетельствует его записка Федину от 9 августа: «Доставь нам радость, отобедай у нас послезавтра, в воскресенье 11-го, в два часа дня. (…) Мы позовем также Ивановых».[32]

Итак, 11-го он достаточно здоров, чтобы назвать тьму гостей, устроить грандиозный обед и надраться до положения риз, а 16-го настолько нездоров, что не в состоянии сделать то, к чему обязывают честь и звание поэта. Может, похмелялся неправильно? Как давно и не нами установлено, неправильная опохмелка – причина затяжного пьянства. С другой стороны, если верить Ивинской, до ее квартиры 16-го он все же добрался. Ну, так – контрастный душ, а затем, по известной рекомендации, «две стопки водки с острой и горячей закуской». Белый хлеб, паюсная икра и маринованные грибы, не говоря уже о сосисках и томатной пасте, у Ольги Всеволодовны нашлись бы. Если нет – так долго ли сгоняться в ближайший «Гастроном»? Но так не случилось. И почему? Ну, знаете ли, автор не провидец и не шарлатанствующий пастернаковед, а потому ограничится словами безымянного создателя шедевра русского шансона: «И, в общем, ничего не разберешь».

О самом заседании известно немногое. В архивном фонде Союза писателей нет не только стенограммы, но даже протокола. Что само по себе странно. Есть несколько обтекаемых фраз в воспоминаниях Пузикова, малозначимых, хотя бы потому, что само его присутствие на этом мероприятии остается под вопросом. Есть описание в письме к Нине Табидзе: «Потом устроили секретное расширенное (??? что-то тут не так: если секретное, то a priori не расширенное, а если расширенное, то уж никак не секретное) заседание секретариата президиума ССП по моему поводу, на котором я должен был присутствовать, но не поехал, заседание характера 37 года, с разъяренными воплями о том, что это явление беспримерное и требованиями расправы…».[33] Всего лишь ПЕРЕСКАЗ того, что ему сообщила Ивинская. Памятуя о роднящей их склонности ко лжи, что остается от правды? Наконец, есть трехстраничный рассказ в «воспоминаниях» Ивинской,[34] живописующий как отвратительное поведение отвратительных советских писателей: Сурков «распаляется», Катаев, «только что вступивший в партию» (вот ведь холуй! - В. М.), «непристойно развалившись в кресле», «кипятится», Соболев, «одетый как маленький пузатый мальчик, в комбинезон», «с места усердно поддакивает Суркову», Ажаев «на разные лады допытывается» как именно роман был переправлен заграницу, так и ее, отчаянно смелую, преисполненную решимости защитить любимого, отстоять его интересы: «– Вы мне дадите говорить, или нет? – возмутилась я»; « – Да, – ответила я, – ему трудно с вами разговаривать, на все ваши вопросы могу ответить я»; «– Если вы мне не дадите говорить, то мне здесь делать нечего…». Возможно, какие-то крупицы правды в этой густопсовой лжи и содержатся, да вычленить их не представляется возможным.

По всей вероятности, заседание действительно выдалось скандальным, но важно не это, а то, что – безрезультатным. Цель – убедить Пастернака затребовать рукопись у Фельтринелли. И как бы ни хорохорилась Ивинская («на все ваши вопросы могу ответить я»), дать ответ на вопрос, готов ли Пастернак сделать это, она не в состоянии, а если что-то и заявляла, так заверениями какой-то не вполне понятной особы собрание не могло удовлетвориться. Было принято промежуточное решение: вопрос отложить, выяснить позицию Пастернака. Через день, 18-го, он расскажет Александру Гладкову: «…на секретариате зачем-то составили комиссию для переговоров со мною…».[35] Дневниковая запись Гладкова не секрет, как говорится, с незапамятных времен. Уже в 1978-м Ивинская приводит ее в своей книге.[36] С 1990-го – больше четверти века! – известна и дата, на которую назначена встреча. 19 августа Пастернак пишет записку Федину. Полностью приводим ее, увидевшую свет в журнале «Волга» (1990, №2), по «ПСС»:

«Дорогой Костя!
Общее мнение (каково! это чье же? он+Ивинская? или следует присовокупить еще и добровольных радетелей – о чем ниже -- а именно: Тамару Владимировну и Кому Ивановых?) что мне не следует ездить как я предполагал, для переговоров с товарищами (?!) завтра, во вторник, в Союз, так как эта встреча, там ли или у меня, будет при неравных силах сторон, слишком тяжким для меня и может быть опасным (опаснее, чем принять на грудь, этак, грамм семьсот-восемьсот сорокаградусной?) испытанием, а написать Суркову и удовлетворить его требование насчет рукописи, К ЧЕМУ Я СКЛОНЯЮСЬ (курсив мой - В. М.).
Я тебя предупреждаю об этом, чтобы ты не терял завтрашнего утра на поездку, чего, вероятно ты не стал бы делать и без моего предупреждения.
Твой Б.».[37]

Е. Б. Пастернак лжет, основываясь на лжи своего папочки: «Несмотря на опасения, Пастернак 20 августа 1957 г. поехал к А. Суркову для переговоров, которые прошли в деловом и спокойном тоне».[38]

Забегая вперед, никуда он не поехал, но хотелось бы, чтобы в Аду  Жененка все-таки заставили определиться: 20-го августа состоялась беседа Суркова с Пастернаком tete-a-tete, как он утверждает на с. 248 X-го тома «ПСС», или заседание Секретариата Правления, как утверждается на с. 252. А что такого? И труженикам Ада какое-никакое, а развлечение. И определенный вклад в научное пастерноковедение.

Казалось бы, и дураку понятно, если на 20-е назначена встреча, на которую он, опять забегаем вперед, дал согласие, то до этого ничего не произойдет. К чему пороть горячку? Что, других дел у руководства Союза писателей нет? Таки есть. Например, 19-го на Секретариат будут вынесены важнейшие вопросы: «о подготовке писательских организаций к 40-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции» и об «уточнении плана выпуска литературы издательством «Советский писатель» на 1957 г.». Протоколы заседания – свыше двухсот страниц машинописи.[39]

Однако, согласно письму к Нине Табидзе, происходит многое. В свете документов, ныне находящихся в научном обороте, оно не выдерживает никакой критики, этот нарратив – образчик пастернаковской лжи, причем на диво неуклюжей. Но пастернаковеды этого не видят. Иногда складывается впечатление, что по аналогии с FOOLPROOF в мозги каждого из них имплантировано нечто с обратным действием.

«На другой день О. В. устроила мне разговор с Поликарповым в ЦК. Вот какое письмо я отправил ему через нее еще раньше, с утра.
«Люди нравственно разборчивые никогда не бывают довольны собой, о многом сожалеют, во многом раскаиваются, Единственный повод, по которому мне не в чем раскаиваться в жизни, это роман. Я написал то, что думаю, и по сей день остаюсь при этих мыслях. Уверяю Вас, я бы его скрыл, если бы он был написан слабее. Но он оказался сильнее моих мечтаний, сила же дается свыше и таким образом, дальнейшая судьба его не в моей воле. Вмешиваться в нее я не буду. Если правду, которую я знаю, надо искупить страданием, это не ново, и я готов принять любое».
П<оликарпов> сказал, что он сожалеет, что прочел такое письмо и просил О. В. разорвать его на глазах».[40]

Ни один пастернаковед не усомнился. Каждый благоговейно воспроизводит текст этой фальшивки.

Ну, ладно. Можно не понимать того, что доказано нами: Ивинская еще не установила связь с Поликарповым, поэтому и речи быть не может о том, что она «устроила встречу» и привезла письмо.

Нельзя требовать от всех и каждого должной выучки и дотошности, поэтому простительно не сообразить, что «на следующий день» означает: в субботу 17-го. А как нами установлено, имеются документальные подтверждения, что по субботам сотрудники ЦК предпочитали отдыхать. Тем более, в последние теплые денечки. Обратимся к дневнику Гладкова, в котором описывается «прекрасное воскресное утро»: «18 августа я поехал в гости к знакомым в Переделкино и на мостике через речку встретил Бориса Леонидовича. Он был в чем-то вроде пижамы или легкого летнего костюма: белое с синим».[41] Августовская подмосковная благодать. Помните у Мартынова: «Господи Иисусе, чудно под Москвой, // В Рузе и в Тарусе, в дреме луговой!». А уж в номенклатурной Барвихе – советский парадиз, да и только. Но Дмитрий Алексеевич с утра торчит на рабочем месте. А ну как Ольга Всеволодовна прорежется с письмом Пастернака, а там и сам он припожалует…

Но как можно не задаться вопросом, почему Ивинская проигнорировала этот невероятно выигрышный для ее имиджа эпизод. Зловещий сатрап принуждает музу великого поэта порвать письмо возлюбленного, долженствующее доказать потомкам его мужество и бесстрашие. Это даже не шекспировские – ветхозаветные страсти, правда, в эстрадном варианте. Ну, типа, «By the rivers of Babylon, there we sat down // Ye-ye-ye-ye we wept we remembered Zion». Как бы исходили слезами и соплями читательницы по всему «свободному» миру! Сколько интерпретаций на тему противостояния свободного духа и тоталитарной власти выдали бы заполошные комментаторы! Ан, нет же. Молчит муза. Молчит, потому что ничегошеньки не знает о том, что Пастернак наврал в письме к Нине Табидзе.

«Потом с П<оликарповым> говорил я, а вчера, на другой день после этого разговора, разговаривал с Сурковым. Говорить было очень легко. Со мной говорили очень серьезно и сурово, но вежливо и с большим уважением, совершенно не касаясь существа, то есть моего права видеть и думать так, как мне представляется, и ничего не оспаривая, а только просили, чтобы я помог предотвратить появление книги, т. е. передоверить переговоры с Ф<ельтринелли> Гослитиздату и отправил Ф. просьбу о возвращении рукописи для переработки».[42]

Отнесемся ко всему этому без БОЛЬШОГО УВАЖЕНИЯ. Так он встречался с Поликарповым «на следующий день», т. е. в субботу 17-го или все же в понедельник 19-го? Или было две встречи?

Якобы была еще и встреча с Сурковым 20-го. Как это совместить с утверждением Д;Анджело о предупреждении, что «если он вновь откажется поставить подпись, ему следует ожидать в самом скором времени и БЕЗ ДАЛЬНЕЙШИХ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЙ (курсив мой - В. М.) «очень неприятных последствий»?[43] Использование какого источника позволяет итальянцу закавычить ОЧЕНЬ НЕПРИЯТНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ? Или источником, заслуживающим абсолютного доверия, следует считать россказни Ивинской?

Д;Анджело в 2007 г. ведет дело к тому, что от Пастернака требовали подписать не им составленный текст. В 2014-м Питер Финн и Петра Куве идут дальше и прямо утверждают: «The two men drew up a telegram for Feltrinelli and Pasternak  was expected to sent it (Эти двое [Поликарпов и Сурков]  составили текст телеграммы, рассчитывая, что Пастернак отправит ее».[44] Как водится, сославшись на Д;Анджело.[45]

Все началось с Жененка, который уже в книге 1997 г. «Борис Пастернак. Биография» сообщал, что «была подписана требуемая телеграмма»,[46] а позднее утверждал, что составлена она «неграмотно и суконным чиновничьим языком».[47] Разумеется, это вопрос оценки, всегда спорной, но, как представляется, стиль телеграммы, которую мы воспроизвели полностью, в общем не выбивается из стиля его позднейшего эпистолярия, являющего собой – не нами подмечено! – «смесь выспренности и канцелярита, которая иногда, против воли автора, превращала его фразы в пародию».[48]

В обоснование своего утверждения «мерило верности науке» цитирует якобы письмо Пастернака Поликарпову от 30 августа: «Телеграмма, которую В ПРЕДЛОЖЕННОМ МНЕ ВИДЕ Я ПОДПИСАЛ (курсив мой - В. М.), вызывает мое сожаление…».[49] На самом же деле фраза взята из ЧЕРНОВОГО НАБРОСКА.[50] Формулировка письма оставляет гораздо больший простор для сомнений насчет авторства: «посланная Вами за моей подписью телеграмма».[51]

Это письмо не дошло до адресата, о чем И. Н. Толстой сожалеет, правда, не слишком: «Увы, это письмо до адресата не дошло, оно осталось в бумагах Ивинской, хотя можно не сомневаться, что положительного действия оно не возымело бы».[52] Эх, нам бы безоглядный победительный апломб беллетриста, для которого и сущность власти, и ее намерения – открытая книга: «Власть все сделала по самому контрпродуктивному для себя сценарию, чтобы потом все обвинения предъявить Пастернаку и Западу».[53] Его ни за какие деньги не купишь, поэтому на нашу долю остаются темы скучные, сугубо специальные.

Это письмо и черновик второго письма Ивинской роднит тема публикации в «Opinie», которая, как мы уже знаем, не на шутку взволновала отдел культуры, непричастности к ней. «Договор у меня был только с Фельтринелли. (…) Половины бывших у меня литераторов из Польши я не помню, частью даже не знал и не узнавал их фамилий».[54] Еще яснее в черновике: «не только в Польше, но, наверное, во многих странах роман или отрывки из него станут известны без моих личных усилий…».[55] Что позволяет: а) с высокой степенью уверенности полагать, что сочинялись они в одно и то же время; б) в конце концов, было принято решение, что Поликарпову уйдет письмо Пастернака. Уйдет через Ивинскую. То есть, к этому времени канал связи через нее уже налажен. Когда и кем? Пастернаком, в ходе его единственной (что вскоре будет доказано) встречи с Поликарповым 19-го августа. Ивинская увидится с Поликарповым, но письма не передаст. И. Н. Толстой справедливо пишет о «полуоткрытости, которую, не сговариваясь, установили между собой Борис Леонидович и Ольга Всеволодовна»,[56] отмечает, что «значение и активность [Ивинской] после Нобелевской премии возросли», что «бросается в глаза».[57]

То, что Ивинская не передала Поликарпову письмо, в глаза Ивану Толстому не бросилось, а зря. Ибо это важное свидетельство того, что свою собственную игру она начинает уже при первой встрече с Поликарповым в конце августа-начале сентября 1957-го, за год с лишним до Нобелевской премии.

Поликарпов докладывает наверх о том, что «писатель Пастернак отправил сегодня, 21 августа, итальянскому издателю Фельтринелли прилагаемый текст телеграммы».[58] Он опытный аппаратчик и понимает, как важно выставить себя перед начальством в наилучшем свете, однако не употребляет напрашивающийся оборот: ПРЕДЛОЖЕННЫЙ/РЕКОМЕНДОВАННЫЙ ЕМУ текст телеграммы.

Но это никого не настораживает.

«Он не уступил»[59] и навязываемую ему телеграмму не подписывал.

«Pasternak refused to send it (Пастернак отказался послать ее)».[60]

Когда именно он «не уступил» и «отказался»? Питер Финн и Петра Куве туманно сообщают: «in the following days (в последующие дни)».[61] Последующих дней было ровным счетом четыре: 17, 18, 19 и 20 августа. 17-го? То есть, Поликарпов и Сурков составили текст, не дожидаясь заседания Секретариата. Или сразу же по его горячим следам, вечером 16-го. Или 19-го? То есть, злоумышленники собрались в воскресенье 18-го. Тогда зачем была нужна встреча с Сурковым 20-го? Или он подряжался добиться того, чего не удалось добиться Поликарпову? Строго говоря, со стороны руководителя писательского союза это не совсем уважительно по отношению к заведующему отделом ЦК КПСС. И вообще, имело место одно событие, по ходу которого он «не уступил» и «отказался», или Поликарпов с Сурковым канючили не единожды? Коль скоро так, то почему первый же отказ не привел «к очень неприятным последствиям», которые были ему обещаны «без дальнейших предупреждений»?

Пастернаковедению до всех этих несоответствий и нестыковок нет дела. Важнейший вопрос, вокруг которого в этой отрасли литературоведения ломаются копья, оценка участия Ивинской и привлеченного ею Д;Анджело.

«В августе ей было вменено в обязанность во что бы то ни стало добиться от Пастернака ультимативной телеграммы в адрес Фельтринелли с прямым запретом публиковать книгу, -- фантазирует И. Н. Толстой, трогательно не понимающий, что при наличии договора между автором и издателем без длительных судебных разбирательств с совершенно неясной перспективой (кто возместит издателю расходы, в частности, на перевод, не говоря уже об упущенной выгоде?) никакой «прямой запрет» невозможен, а любая телеграмма, письмо, челобитная etc юридически ничтожны. – Уж чем Поликарпов и, следом, Сурков грозили ей, -- неизвестно, но она отправилась за помощью все к тому же Серджо Д;Анджело (а может быть и это входило в сценарий властей)».[62] Насчет «сценария властей» нам ничего неизвестно, а вот Ивану Толстому неплохо было бы задуматься, чем же грозили Ивинской? Начиная с книги «Борис Пастернак. Биография» имеет хождение версия, что она «умела убедить его…, используя угрозу своего повторного ареста».[63] Иван Толстой, утверждающий, что ее неотступно преследовал «страх перед своим арестом»,[64] выступает сторонником бездоказательной версии иррационального страха. За что могли арестовать Ивинскую в то абсолютно вегетарианское время? За то, что сожительствует с Пастернаком? Не смешно.

Никаких ОБЪЕКТИВНЫХ свидетельств ее страха не существует. Зато имеется множество подтверждений, что была она авантюрной и бесшабашной, и с удивительной легкостью пускалась в предприятия противозаконные, действительно могущие привести к уголовному преследованию Д;Анджело она рассказывает не об угрозах в свой адрес и не о своих страхах, а о том, что «Пастернак снова отказался подписать телеграмму с требованием к Фельтринелли вернуть «Доктора Живаго». И в этот раз ему серьезно угрожали. Если он не подпишет, то не сегодня-завтра окажется за решеткой».[65]

И они отправляются спасать Пастернака от неминуемого ареста, уговаривать отправить телеграмму.

О самом событии, о реакции Пастернака на эти уговоры Ивинская выскажется весьма скупо. Она процитирует, в довольно скверном переводе, статью Д;Анджело «Der Roman des Romans», а от себя добавит только это: «Один из авторов воспоминаний о Б. Л. приводит его слова по поводу телеграммы: «Я сделал это с легким сердцем, потому что знал, что там сразу по стилю телеграммы поймут, что она не мной написана». Не верю, знаю, что на сердце у него было нелегко. (…) …Каждый такой эпизод (а сколько их было!) (и сколько же? огласите весь список, пжалста! - В. М.) оставлял на его сердце незаживающие зарубки как сам он говорил о своих незабываемых обидах».[66]
А вот Д;Анджело расскажет трижды: в 1961 году в статье в английской газете (Sergio d;Angelo, Pasternak;s dollars from «Zhivago» // «The Sunday Telegraph», 1961, May 7); в 1968-м в обширном материале в немецком журнале (Sergio d;Angelo, Der Roman des  Romans // «Osteuropa», Stuttgart, 1968, №7)  и, наконец, в книге 2007-го. Эти рассказы, в сущности, идентичны, отличаются друг от друга только малозначимыми речевыми оборотами.

«Jeder, der Pasternak n;her kannte, wei;, wie herzlich und aufgeschlossen, zartf;hlend und gro;z;gig er war; er wird sich aber auch seines stolzen Temperaments, seiner Ausbr;che von Zorn und Emp;rung entsinnen. Durch den Zwang, den man ihm auferlegen wollte, erbittert, antwortete er gereizt auf unsere Einw;nde. Es gebe keinen Grund, weder den der Freundschaft noch der Zuneigung, sagte er fast schreiend, der unsere “karitative Aktion” h;tte entschuldigen k;nnen; wir lie;en es an Respekt ihm gegen;ber fehlen, wir behandelten ihn, wie einen Menschen ohne W;rde. Und was sollte Feltrinelli denken, dem er vor kurzem erst geschrieben habe, da; die Ver;ffentlichung des “Doktor Shiwago” der Hauptzweck seinen Lebens sei? W;rde er ihn nicht f;r einen Narren, f;r einen Feigling halten?
Schlie;lich gelangte Pasternak zu der ;berzeugung, da; gerade in Anbetracht der Pr;zedenzf;lle dem Telegramm kein Glauben geschenkt werde…
(Каждый, кто был близок с Пастернаком, знает, каким он был сердечным, отзывчивым, деликатным и великодушным, но в то же время вспомнит и о его гордом темпераменте, о его вспышках гнева и возмущения. Огорчаясь из-за наших попыток убедить его в неизбежности [отправки телеграммы], он отвечал на наши аргументы раздраженно. Ни дружба, ни симпатия, говорил он, почти крича, не дают оснований для оправдания нашей «благотворительной акции»; мы не уважаем его; мы обращаемся с ним как с человеком без достоинства. И что должен думать Фельтринелли, которому он недавно писал, что опубликование "Доктора Живаго" есть главная цель его жизни? Не сочтет ли он его глупцом или трусом?
Наконец, Пастернак пришел к убеждению, что, учитывая имевшиеся прецеденты, телеграмме не поверят…)».[67]

Этот эпизод Е. Б. Пастернак трактует как сцену «откровенного насилия над совестью и достоинством «опекаемого» ими человека, которая в их глазах оправдывалась желанием спасти его от последствий его «строптивости».[68] Обратим внимание на В ИХ ГЛАЗАХ. Мол, вообще-то оправдания нет, и если бы не активность насильников, вне зависимости от их субъективных намерений, объективно действовавших в интересах власти, строптивый «папочка Боричка» нипочем не послал бы телеграмму. Лучше отправился за решетку. Взошел на эшафот. Знай наших.

Свою позицию Жененок озвучил и 11 сентября 2007 г. на презентации книги Д;Анджело в Литературном музее.[69]

А тот роздал присутствовавшим свой «Ответ Евгению. Пастернаку»:

«Ссылаясь на этот эпизод, Е. Б. возмущенно обвиняет нас с Ольгой в насилии над совестью и достоинством Пастернака. Но что бы он сделал, оказавшись на нашем месте? Предпочел бы саморазрушение отца?».[70] Они действовали во спасение.[71] Что же до Ольги Ивинской, то она всегда «делала, что могла…, чтобы избежать лишних столкновений Пастернака с прямым давлением властей».[72]

Случилась потеха: два старых клоуна увлеченно колошматили друг друга пуховыми подушками, а определить победителя  шутовского поединка вызвалась Мариэтта Чудакова:

«Я говорю сейчас как исследователь, хорошо знающий  примеры из русской литературы. Ни один настоящий мужчина, тем более великий писатель, к которым, несомненно, относится Борис Пастернак, никогда не совершает принципиальных поступков под давлением или поддаваясь на уговоры любимых женщин и друзей. Он совершает все решающие поступки и действия только согласно своему личному пониманию проблем и в соответствии со своей личной волей».[73]

Разумеется, М. О. Чудаковой, полноправной гражданке свободного демократического государства, невозможно запретить считать Б. Л. Пастернака великим писателем и даже настоящим мужчиной.

А вот исследователю русской литературы, вместо досужей болтовни о великих писателях и настоящих мужчинах, следовало бы задаться вопросом, когда, какого числа любимая женщина и итальянский друг (а на самом деле шапочный знакомый) уговаривают его, а великий писатель и настоящий мужчина принимает решение действовать согласно своему личному пониманию проблем и в соответствии со своей личной волей? Во время уговоров, после или, быть может, ДО?

Ответ – чрезвычайно важен, потому что одним из излюбленных приемов пастернаковской лжи является манипулирование глаголами, сознательное употребление их не в том времени.

«Я это СДЕЛАЮ», – пишет он Нине Табидзе днем 21-го августа, уже СДЕЛАВ это, с утра отправив телеграмму Фельтринелли. И доказать это несложно, ибо 21 августа – не безликая дата календаря, а день рождения Комы Иванова. А на этом чествовании он желанный и непременный гость. «Как было заведено, –  пишет в своих воспоминаниях виновник торжества, – Пастернак был у нас на моем дне рождения 21 августа 1957 года».[74] Письмо Табидзе достаточно пространное. Предположение, что он садится за него, около полуночи и в изрядном подпитии вернувшись от Ивановых, отметается сразу, хотя бы потому, что тогда стояла бы другая дата: 22 августа. Остаются два варианта. Либо он начинает этот насыщенный, отчасти даже суматошный день с сочинения совершенно необязательного письма, на что уйдет непонятно сколько времени, и только после  – в самую жару – выезжает в Москву, где опять таки задержится неизвестно на сколько, либо он поведет себя разумно. Сначала дела, которые, по всей видимости, отнимут не так много, как можно было предполагать, времени, возвращение на дачу и, поскольку образовалась несколько свободных часов, письмо Табидзе. После чего он, подобно герою Андрея Миронова, примет ванну, выпьет чашечку кофе и отправится к Ивановым – выпивать, закусывать и вести культурные интеллигентские разговоры на разнообразные литературные, общехудожественные и политические темы, до недостоверных, полувымышленных (в чем мы нисколько не сомневаемся) изложений которых столь охоч мемуарист.[75]

Участники ничего не проясняют. Ивинская прямо признается, что не помнит точных дат.[76] Ранние публикации Д;Анджело также абсолютно не информативны: «Als ich sie zum zweiten Mal sah, weinte Olga (На второй нашей встрече Ольга плакала)».[77] Дамочку, конечно, следует пожалеть, но когда состоялась эта встреча? Зато в 2007 г. – полвека спустя! – память чудесным образом пробуждается: «Первого августа руководству партии была направлена  записка Отдела культуры ЦК за подписью заместителя заведующего Рюрикова. (…) Примерно через две недели ко мне приходит Ольга вся в слезах».[78] Не то, чтобы мы совсем уж не верим в чудеса, но данное чудо сильно смахивает на чудеса из «Праздника святого Иоргена». Откуда заезжему иностранцу в августе 1957 г. стало известно о закрытом цековском документе, который рассекретят только в 1995-м? Попытка задним числом привязать датировку к докладной записке Рюрикова – свидетельство не полной добросовестности мемуариста, пытающегося, на наш взгляд, совершенно напрасно, скрыть свое беспамятство, за которое его никто не стал бы корить. Человеческая память несовершенна, и было бы опрометчиво требовать абсолютной точности.

Е. Б. Пастернак, это интеллектуальное ничтожество, становясь в позицию едва ли не экзегета, осмеливается поучать коллег: «Биографии пишутся в течение многих лет, собираются документы, разбираются по хронологии, сопоставляются факты, ищут объяснения событий в разных письмах и случайных упоминаниях…».[79]

Но сам почему-то не следует обязательным правилам научного поиска и абсолютно бездоказательно датирует встречу 20-м августа: «Пастернак писал… Нине Табидзе как раз в тот день, когда им была подписана требуемая телеграмма к Фельтринелли. А НАКАНУНЕ (курсив мой - В. М.) состоялся тяжелый и мучительный разговор с Серджо Д;Анджело».[80] С другой стороны, что ему остается делать? Слишком много событий должно уложиться в четыре дня. Если безоговорочно принимать на веру письмо «папочки Борички», если исходить из того, что Ивинская «умела убедить его»[81] идти на уступки властям, а он только «под сильным давлением»[82] отступил от непреклонной позиции, заявленной в письме к Поликарпову не вмешиваться в судьбу «Доктора Живаго» и искупить известную ему правду любым страданием, то необходимо предоставить Ивинской достаточно времени, чтобы задействовать свои умения, осознать их тщетность и обратиться за помощью к Д;Анджело. Так что никуда, кроме как на 20-е, разговор и не втиснуть.

Так или иначе, Серджо Д;Анджело остается единственным, кто мог бы внести хоть какую-то ясность в вопрос датировки. Благодаря исключительно любезному содействию госпожи Ольги Страда, директора Итальянского института культуры в Москве (Instituto Italiano di Cultura Mosca), удалось получить адрес его электронной почты. 25 августа мы обратились к нему. Обратились не в качестве просителя, но, по меньшей мере, равноправного коллеги, ибо предоставили в его полное распоряжение копию важнейшего документа, который разыскали в Российском государственном архиве современной политической истории. Тем самым фактически уступая ему право ввести этот документ в научный оборот. Справедливости ради, следует отметить, что, указав место хранения, мы не сообщили архивный шифр. С другой стороны, как далеко должна простираться учтивость?

В этом послании, в частности, подчеркивалось, что для более точной датировки важны любые подробности, ибо они могут дать вожделенную зацепку. Быть может, Вам удастся припомнить, Ольга Ивинская пришла в рабочий день? Тогда, скорее всего, вечером. Или было воскресенье? Встреча с Пастернаком, вероятно, состоялась не в тот же день. Но когда именно? Следующим днем? Или  позже? Где? Разумно предположить, что в квартире Ивинской в Потаповском переулке. Вечером? Еще раз, здесь важны любые подробности.

Сегодня 24 сентября, и стало вполне ясно, что попытка «разговорить» единственного оставшегося в живых участника, оказалась безуспешной. Д;Анджело не счел нужным покопаться в своей памяти. Глупо рассчитывать на  пастернаковедов. Так что, даже если в ней что-то важное и отложилось, он унесет это с собой в могилу. А обнаруженный нами документ, если не случится чего-нибудь непредвиденного, мы опубликуем месяца через полтора-два.

Разговор, несомненно, имел место. И не позднее 30 августа, поскольку именно в этот день Ивинская прочтет  письмо Поликарпову, из которого следует, что телеграмма уже отправлена. Состоялся он 20-го или в любой из следующих дней – не столь важно. И он не был, во всяком случае, для Пастернака тяжелым и мучительным. Решение было принято им до этого, а утром 19-го о согласии отправить телеграмму был извещен Поликарпов.

Чтобы найти доказательства ничего чрезвычайного предпринимать не пришлось. Насторожила формулировка из записки Федину «я склоняюсь». Зная его привычку манипулировать временем глагола, мы предположили, что и на этот раз произошло то же самое. Оставалось добраться до дневников Федина, которые ни одного пастернаковеда, включая Жененка, разглагольствующего о тяготах исследовательского труда, никогда не интересовали. В них обнаружились подтверждения наших теоретических выкладок, столь убедительные, что всякому пастернаковеду, делающему научную карьеру на вымыслах о мужественном гении и давлении тоталитарной власти, впору повеситься на первой попавшейся осине.

«17. VIII. – Сурков сообщил по телефону, что секр<етари>ат Союза разбирал историю передачи Пастернаком рукописи своего романа итальянскому издательству в Риме. Секр-ат поручил  Суркову, Твардовскому, мне и др. встретиться с П<астерна>ком для «беседы» на эту тему с целью урезонить его, чтобы он отозвал рукопись и не публиковал романа. Сурков просил, чтобы я непременно был на этой встрече, назначенной на [зачеркнуто: понедельник] вторник (нынче суббота).

Вдруг вспыхнувшая эта «акция» легла камнем на сердце. Цензор просто запрещает печатание произведений, ему не приемлемых. Я не цензор. Потому [вероятно описка: почему?] я должен уговаривать автора, чтобы он… сам отказался от печатания своего детища!

Когда в «Нов<ом> мире» редколлегия признала роман П-ка неприемлемым, я подписал письмо Борису, отклоняющее роман, и сделал это по совести, потому что в романе, в сущности, содержится признание бесполезности всей нашей революции и бессмысленности гражданской войны. Я действовал по убеждению своему, как писатель, по долгу, как редактор: автор дал мне рукопись, я не мог ее принять и сказал автору – почему.

Но в качестве кого буду я выступать теперь? Борис не спрашивал у меня, посылать рукопись за границу, или нет. У него хватило ума – послать. В моем уме он не нуждался.

18. VIII. – Костер у К. И. Чуковского. Толпа детей деревенских, дачных, приезжих из города. Были Пешковы Ек<атерина> Павл<овна> и Над<ежда> Ал<ексеевна> с детьми и внуками. Чай у меня, потом передислокация всей компанией к Ивановым, потом Пешковы уезжают, и я остаюсь с Ивановыми наедине. И вдруг атака Там<ары> Влад<имировны> и Комы: я должен, я обязан «спасать» Пастернака! Всеволод сохраняет молчаливый нейтралитет. Кома (впервые в жизни) развивает безудержное наступление на меня, – куда девался его детский «пиэтет»… По рассуждению его получается только одно: П-ка  хотят «убить» его завистники, намеревающиеся использовать удобный случай с романом. А П-к – гений, и моя обязанность защитить гения!

Однако, как же и от кого его защищать? От завистников, которые не хотят допустить публикации романа за границей? От итальянцев, у которых в руках рукопись романа?

Стоит только выйти книге в Риме, как потеряна будет всякая надежда на мирный выход из положения, в какое поставил себя П-к.

Ивановы меня не хотели понять – я в их глазах становился, кажется, гонителем и преследователем  П-ка. А ведь я только мучился безвыходностью случая.

19. VIII. – Утром решил поехать во Внуково к Твардовскому – точнее узнать, что собственно происходило в секр-ате Союза вокруг романа П-ка.

Тв<ардов>ского не застал, просил его жену сказать ему, по какому поводу приезжал.

Днем, около часа, Борис прислал записку. Ее содержание все изменило. Очевидно, между прочим, что Ивановы передали ему о вчерашней стычке со мной – о том, что настаивали, чтобы я не участвовал в уговорах его «отозвать» рукопись из Италии и не ездил на встречу с ним, а я ничего определенного им не ответил. Очевидно также, они отговаривали [вероятно, описка: уговаривали?] его отказаться от встречи в Союзе (он обещал – по словам Суркова – приехать на эту встречу). Но П-к, всегда и во всем поступающий по-своему, видимо и на этот раз решил действовать без советчиков: если я не ошибаюсь, и советчиками были в самом деле Ивановы, они могли только рекомендовать ему, чтобы он пренебрег суетой и оставил все как есть. Кажется, он решил избежать осложнений и проявить «добрую волю». Вот его записка:

«Дорогой Костя!
Общее мнение, что мне не следует ездить как я предполагал, для переговоров с товарищами завтра, во вторник, в Союз, так как эта встреча, там ли или у меня, будет при неравных силах сторон, слишком тяжким для меня и может быть опасным испытанием, а написать Суркову и удовлетворить его требование насчет рукописи, к чему я склоняюсь.
Я тебя предупреждаю об этом, чтобы ты не терял завтрашнего утра на поездку, чего, вероятно ты не стал бы делать и без моего предупреждения.
Твой Б.».

Я испытал необыкновенное облегчение, прочитав записку, – не потому, что П-к «удовлетворял требование», а потому что в тех новых условиях, в которых мы живем и в которых находится писатель, выход книги П-ка за границей был бы ударом по нему смертельным… именно этой книги, т. к. она, неминуемо обращенная против нас, обратилась бы против него…

Час спустя ко мне явился Твардовский в сопровождении Луконина. Его рассказ о том, в какой обстановке происходило обсуждение истории передачи романа итальянцам, произвел довольно тягостное  впечатление: о себе Тв-ский сказал, что он заявил секр-ату о невозможности дня него высказаться «по-существу», ибо он не читал романа П-ка, но считает, что передавать заграницу произведения, не опубликованные в Сов<етском> Союзе, нельзя

Тв-ский сообщил мне, что секр-ат «заслушал» письмо «Нов. мира» П-ку с отзывом о романе. Каким образом отзыв редакции попал в Союз, куда он вовсе не предназначался, этого Тв-ский сказать не мог…

Я прочитал ему записку П-ка. Он был удивлен и тоже обрадовался поворотом всего дела и согласился со мной, что вся затея встречи с П-ком теряет смысл и об этом следует предупредить Суркова. Мы поехали к Луконину, чтобы от него протелефонировать Суркову, но я не мог достать его ни в Союзе, ни на квартире. Мы договорились, что завтра в Союз не едем – ни я, ни Тв-ский.

У Луконина нечто вроде обеда.

20. VIII. – Неожиданный приезд Суркова: он узнал, что я хотел вчера говорить с ним по телефону. Я сказал ему о записке  П-ка, после которой должна, по-моему – отпасть намеченная на сегодня встреча с ним. И вдруг Сурков сообщает, что П-к ездил вчера в ЦК, говорил с Поликарповым и обещал «отозвать» роман из Италии…

Поистине – вот тебе фрукт! Одна из «неожиданностей» Бориса, так ему свойственных. Значит, если теперь итальянцы все-таки роман напечатают, то П-к будет, так сказать, «полувиноват».

А я почему-то призван его… спасать! При всей видимости его прямодушия, он петляет кривыми тропами. Но беда-то сейчас не в его характере, а в том, что ведь защитат [описка: защищать] его романа нельзя!».[83]

Не будем фантазировать, куда именно отправился Сурков от Федина, но явно не на встречу с Пастернаком, нужда в которой окончательно отпала.

В 1957 году Кома Иванов, двадцативосьмилетний, подающий немалые надежды ученый, стал участником ОДНОГО, сравнительно маловажного события. Ему известен лишь незначительный фрагмент сложной мозаики с условным названием «Августовская телеграмма Пастернака Фельтринелли».

Cпустя пятьдесят с лишним лет Вячеслав Всеволодович Иванов, выдающийся лингвист современности, академик множества академий и культовая фигура прогрессивной российской интеллигенции, пишет в своей книге «Перевернутое небо. Записки о Пастернаке», претендующей на воспоминания, причем воспоминания человека, статус которого подразумевает их безусловную объективность и честность:

«Федин в те же дни (скорее всего, 15 августа 1957 года) зашел к нам по приглашению моих родителей. Послушав недолго мои рассказы (о пребывании на конгрессе лингвистов в Осло - В. М.) он поделился с нами своими заботами. На следующий день ему нужно было ехать на заседание в Союз писателей – туда вызовут Пастернака, и Федин с другими секретарями Союза писателей будет уламывать его, чтобы тот остановил печатание романа «Доктор Живаго» в Италии. Я не смог сдержаться и накинулся на Федина – как, до каких пор это будет продолжаться? Вместо ответа Федин стал сильно кашлять, как бы напоминая мне и моим родителям, что он – старый человек, перенесший туберкулез легких. Откашлявшись, он сказал: «Может быть, ты и прав. Но тогда жить нельзя. Надо кончать с собой». Он и не подумал этого сделать. Наутро поехал в Союз писателей (с дачи, рядом с которой была дача его прежнего ближайшего друга Пастернака) и там пытался в компании литературных чиновников сделать так, чтобы Пастернак (в тот день не поехавший и представленный Ивинской) отказался от публикации романа заграницей».[84]

Он не ограничивается тем малым, что, пусть и пропущенное через индивидуальное мировосприятие, остается достоянием его памяти, но и не занимается изучением истории русской литературы советского периода, он СОЧИНЯЕТ ее. Анализ этого сочинительства позволяет с осторожностью предположить, что, вероятнее всего, мы имеем дело с человеком без моральных  ограничителей, в каком-то смысле, нравственно ущербным. Именно по этой причине мемуарист регулярно приписывает себе роль если и не главного конфидента Пастернака, то, во всяком случае, непременного наперсника его литературных забав. Формально ученым, тем не менее, готовым, с одной стороны, подгонять историю русской литературы под свои симпатии и антипатии, и не чурающимся не только неправды, но и лжи, заведомой и злонамеренной, с другой. Федин и Пастернак не были друзьями. Непозволительно выдавать за дружбу приятельские отношения добрых соседей по дачному поселку, всего лишь собратьев по ремеслу, в эстетических, политических, да и житейских взглядах достаточно далеких друг от друга. И Константин Александрович Федин не принял никакого участия в склонении Пастернака к отправке злополучной телеграммы.

Для читающей публики современной России подобное сочинительство, без всякого преувеличения, тлетворно.

Глашатаи «либеральных» ценностей не без успеха вдалбливают в головы подпавших под их влияние малых сих, что достижение человеком, любезных им политических взглядов, заоблачных вершин в лингвистике, ядерной физике или, положим, игре на виолончели делает его непререкаемым авторитетом, исключает не только критику, но и малейшие сомнения. (МАЛЫХ СИХ следует понимать как завсегдатаев Болотной, горластую оппозиционную массовку, рекрутируемую по преимуществу из «рассерженных горожан», сиречь – столичного офисного планктона.) Что любое их, объективно невежественное, суждение по любому вопросу, будь-то конституционное устройство, право наций на самоопределение, оценка т. н. сталинского периода и тому подобное, суждение, грозящее государству и обществу немыслимыми бедами, а зачастую и прямо разрушительное – должно воспринимать как руководство к действию.

Удовлетворить умственные запросы новейших российских прогрессистов, в общем-то, сформированные чтением глянцевых журналов, довольно просто. Они с энтузиазмом схавают что угодно, лишь бы подтвердить свою приверженность безбрежной свободе индивида, светочем которой давным-давно назначен Пастернак, подчеркнуто дистанцироваться от народа, этого коллективистского русского быдла, от его литературы, олицетворением которой можно счесть Федина.

Вяч. Вс. Иванов – космополит и оппозиционер. Вместе с женой Светланой, дочерью диссидентки и правозащитницы Раисы Орловой и приемной дочерью диссидента и правозащитника Льва Копелева (кто скажет, что это не знаковый выбор спутницы жизни – пусть первый бросит в нас камень), он давно уже перебрался за океан. Он смолоду дружен с Жененком и, должно быть, по сей день пописывает альбомные стишки, ничего не дающие ни уму, ни сердцу. Работая на потребу оппозиционной клаке, он предрекает стране и народу скорые беды: «Погрузить Россию сейчас в хаос очень легко»,[85] считает, что Президент – «пахан в огромной бандитской шайке»,[86] читает на его лице «смесь трусости, небольшого ума, бездарности и каких-то подавленных комплексов, которые делают его очень опасной личностью».[87] И в преклонении перед Пастернаком он врет из своего комфортабельного лос-анджелесского далека, врет отчаянно, врет, как сивый мерин.

Впрочем, мы не держим на него зла. Пусть себе живет. Живет долго. Как говорят в народе, пока голова с жопой срастутся.

Утром в воскресенье 18-го Пастернак жалуется А. Гладкову: «Из меня хотят сделать второго Зощенко…», [88] но ни словом не обмолвится об угрозах ареста и прочих ужасах. Вечером того же дня Тамара Владимировна Иванова с сыном по его наущению (откуда им было знать о секретариате, кроме как от него?) требуют от Федина защитить Пастернака от «завистников», т.е. от собратьев по ремеслу. Встать на сторону «гения» в очередной писательской разборке, которым несть числа в истории советской литературы. Им ничего не ведомо не только об угрозах Поликарпова, но и о каком бы то ни было участии отдела культуры ЦК. В противном случае, как бы далеко ни простиралось преклонение, оно все же не могло заставить их предположить, что Федин, так сказать, с открытым забралом выступит против ЦК и на стороне старого приятеля по дачному поселку. А в первой половине дня в понедельник 19-го он – по собственной инициативе, а не по вызову! – поспешит к Поликарпову, сдаваться и, как это у него было заведено, что-нибудь да выторговать. «Мне думается, – напишет он Поликарпову 30 августа,  – гораздо больше добра принесло бы, если бы меня поместили в «Правде» и выпустили в ускоренные сроки переводы «Фауста» и «Марии Стюарт», а также собрание моих стихотворений и роман с выпуском неприемлемостей».[89] ГОРАЗДО БОЛЬШЕ ДОБРА… Каков гусь!

Следует констатировать, что якобы заявленная готовность «искупить страданием» и «принять любое» в действительности через самое большее сорок восемь субботних и воскресных часов, когда давление на мужественного и бесстрашного свободолюбца абсолютно исключено, улетучилась без следа.

Что же до «тяжелого и мучительного разговора» с Д;Анджело, то вне зависимости от того, когда именно он состоялся, суть остается неизменной. Насквозь лживый старик ИЗОБРАЖАЕТ гнев и возмущение, требует уважения к его достоинству, не хочет выглядеть лжецом и трусом и только после уговоров, соглашается сделать то, что им уже сделано.  Уже определившись с телеграммой, уже показав себя трусом и человеком без чести и достоинства, он попросту ломает комедию. Правда, открытым остается вопрос, только ли перед итальянцем или перед Ивинской тоже. По нашему глубокому убеждению, в этой истории Пастернак использует Ивинскую «втемную». Вот почему письмо Табидзе утаивается от нее. Он сознательно и целенаправленно лжет ей о нависшей над ним угрозе ареста и о своем решительном отказе от любых компромиссов с властью, чтобы та транслировала его ложь на Д;Анджело, которому, в свою очередь, уготована роль передаточного звена. Через него провокационная ложь должна дойти до Фельтринелли, а там – и до западной общественности, стать краеугольным камнем мифа о мужественном творце, который под беспримерным давлением тоталитарной диктатуры, под угрозой неминуемого ареста, да и то только после уговоров дорогих ему людей был вынужден с тяжелым сердцем пойти на уступку.

Сокрушить, пустить в распыл одну из наиболее почитаемых сектой святынь само по себе приятно и почетно. Удовлетворение от проделанной работы возрастает, потому что процесс ознаменовался нахождением еще одного варианта заглавия для нашей книги: «Борис Пастернак, или Тот, кто петляет кривыми тропами». Не исключено, что в конце концов именно ему будет отдано предпочтение.

Уточнение дат вынуждает еще больше усомниться в том, что Пастернак только ПОДПИСАЛ не им составленный текст.

19-го, приехав в отдел культуры, он сообщает Поликарпову, что согласен затребовать у Фельтринелли рукопись. Однако тот почему-то не предлагает подписать якобы уже состряпанный им и Сурковым текст. Так может быть, никакого текста и не было? Даже если это и так, что мешало Поликарпову тут же за какие-то десять-пятнадцать минут «неграмотно и суконным чиновничьим языком» набросать ровным счетом 14 строк, представить их на подпись и тем самым «закрыть вопрос»? Только и исключительно противодействие Пастернака. По всей видимости, он сумел настоять на том, что сделает это сам, но на это потребуется некоторое время. Сошлись на том, что телеграмма будет отправлена послезавтра. А ему-то зачем вся эта канитель? Ведь и без того, о чем он будет писать Табидзе, «эти передряги, поездки в город на электричке, объяснения и прочая перепутали мне весь мой режим, обеды стали попадать в ночное время…».[90]

Он уже дал поручение молодому итальянскому слависту Витторио Страда. «Страда до сих пор помнит, как он удивился, когда, прощаясь (вероятнее всего, 11-го по завершении того самого «грандиозного обеда» - В. М.), Пастернак отозвал его в сторону и шепотом совершенно спокойно сказал: «Витторио, передайте Фельтринелли следующее: я хочу, чтобы моя книжка вышла любой ценой».[91]

Необходимо, чтобы Фельтринелли узнал о его позиции до получения телеграммы. Но как быстро Страда сможет выполнить его поручение? Поэтому важен каждый день отсрочки.

Последующая возня с телеграммами протеста малоинтересна. По настоянию отдела культуры ЦК он отправит их французскому  и английскому издателям, которые ни в каких договорных отношениях с советским писателем Б. Л. Пастернаком не состояли. Право на издание они ПРИОБРЕЛИ у Giangiacomo Feltrinnelli Editore. За немалые суммы. Так что же, из-за запоздалой блажи автора, к тому же возникшей по не вполне понятной причине, не только лишиться прибыли, но и понести прямые убытки?

«К сожалению не можем вам вернуть фотокопию рукописи, нам выданную господином Фельтринелли, – приходит вполне предсказуемый ответ из издательства «Gallimard». – Ему она принадлежит. Что же касается ее применения на французском языке мы будем во всем следовать указаниям господина Фельтринелли, с которым мы ЮРИДИЧЕСКИ СВЯЗАНЫ (курсив мой - В. М.). Он же владеет всеми иностранными правами вашего романа.».[92]  А директор издательства «Collins» выразился с подкупающей, чисто британской ясностью: «Я должен заметить, что мы по контракту обязаны издать книгу и что мы заплатили значительные задатки по ней, которые можем возместить только ее продажей».[93]

Чтобы подчеркнуть силу давления, которому якобы подвергался «папочка Боричка», Жененок приводит курьезные слова на одном из машинописных вариантов этих посланий: «На одном из них красным карандашом почерком измученного человека Пастернак написал: «Текст письма составлен в ЦК, угрожали жизнью».[94]

УГРОЖАЛИ ЖИЗНЬЮ…

На этот раз косноязычие сыграло с ним на редкость злую шутку.

Угрожали жизнью без госдачи, без Кремлевки и без сумасшедших гонораров. Кому под силу устоять?

В письмах зарубежным корреспондентам тема насилия и принуждения будет эксплуатироваться самым бесстыдным образом и на полную катушку.

«Как я счастлив, – пишет он Жаклин де Пруайяр  3 ноября 1957 г., –  что ни Г<аллимар>, ни К<оллинз> не дали себя одурачить фальшивыми телеграммами, которые меня заставляли подписывать, угрожая арестовать, поставить вне закона и лишить средств к существованию».[95] В письме Фельтринелли от предыдущего числа сами подписи объявляются «ПОЧТИ ЛОЖНЫМИ И ПОДДЕЛЬНЫМИ (курсив мой - В. М.)».[96] А еще в одном письме, которое, правда, Ивинская не отправила, о чем Пастернак, разумеется, не мог знать, он и вовсе утверждает, что его «принуждают угрозами смерти и ареста…».[97]

Все это настолько лживо, но вместе с тем так смешно и унизительно, что поневоле вспоминается Антон Антонович Сквозник-Дмухановский:

«Это выдумали злодеи мои; это такой народ, что на жизнь мою готовы покуситься».

Впрочем, в этом он мало чем отличался от прочих беспринципных переделкинских свободолюбцев, которые, конечно же, недолюбливали власть, но и отказаться от ее щедрот были не в состоянии. Эти советские литераторы, с одной стороны, являлись духовными преемниками классического русского либерала, над которым всласть поиздевался Салтыков-Щедрин, и предтечами кухонных диссидентов, которые, начиная с середины шестидесятых, плодились с неимоверной скоростью, с другой. Они вполне комфортно существовали «применительно к подлости». А чуть что, не то чтобы шли или даже бежали – не имея гордости, опрометью мчались на попятную, а потом, не ведая стыда, врали, что их принуждали к этому.

Вот, например, Корней Иванович Чуковский, поначалу не разобравшись в ситуации, вместе с дочкой явится поздравлять Пастернака с Нобелевской премией. Но как только, так сразу же и напишет в Союз писателей. Полностью приводим это лишь недавно впервые опубликованное письмо. Оно того стоит.

«Дорогой Константин Александрович
25 октября 1958.
Прочитав письмо редакции «Нового мира» к Б. Л. Пастернаку, нахожу нужным сказать Вам несколько слов о своем посещении Бориса Леонидовича  вчера, в пятницу 24 октября. Я не читал «Доктора Живаго» и не имел представления о его содержании. Издавна любя Пастернака, как поэта, как переводчика Шекспира, Гете, Петефи, я пришел к нему, чтобы выразить свои задушевные чувства, в дружеском разговоре  убедить его обратиться именно в ЦК с разъяснением своих поступков. Но в этот день праздновались именины его жены. Кроме того, я застал у него нескольких корреспондентов, русских и иностранных, при которых не хотел поднимать эту тему. Просидев за столом минут двадцать, я пошел к К. А. Федину, который и разъяснил мне ситуацию. Тогда я вновь вернулся к Пастернаку и, побуждаемый глубоким уважением к его дарованию, в течение многих часов в присутствии трех-четырех человек убеждал его написать письмо в Центральный Комитет с признанием неправильности своей позиции. Я советовал ему заявить Центральному Комитету, что он сам возмущен той отвратительной шумихой, которую подняли вокруг его романа за границей наши враги. Не знаю, удалось ли мне его убедить, так как внезапно почувствовал большую усталость, одному из приезжих гостей пришлось увести меня домой.
Ваш К. Чуковский
Это – копия письма, которое я направил в Союз писателей.
25 октября 1958».[98]

Товарищи дорогие! Я ни в чем не виноват. Опять гоголевский персонаж: «По неопытности, ей-богу по неопытности». Пожалуйста, не лишайте меня, советского детского писателя, старенького, больного и совсем-совсем безобидного, заслуженных благ: дачи, умопомрачительных тиражей и соответствующих гонораров, Кремлевки, санатория в Барвихе. Если я что-то и подзабыл, так исключительно по причине того, что внезапно почувствовал большую усталость.

Однако в дневник, в расчете на потомков, столь же  прогрессивных, сколь и малограмотных, не преминет занести: «Меня ПРИНУДИЛИ (курсив мой - В. М.) написать письмо с объяснениями – как это я осмелился поздравить «преступника».[99] И когда только успели!

По письмам советским корреспондентам, которым не так просто вешать лапшу на уши, складывается совсем иная картина.

25 октября он признается Симону Чиковани, что с легкостью идет на мало что значащие, ТАКТИЧЕСКИЕ уступки: «Разумеется я могу лавировать до поры до времени пустяками, чтобы ВЫИГРАТЬ В СРОКЕ (курсив мой - В. М.)…».[100]

О том, что он прекрасно понимал всю бесперспективность попыток предотвратить выход романа за рубежом, а также о том, что тут же соглашался на любые действия, заведомо бесполезные, свидетельствует письмо Е. А. Благининой от 16 декабря 1957-го:

«У меня были НЕКОТОРЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ, на меня было оказано НЕКОТОРОЕ НРАВСТВЕННОЕ ДАВЛЕНИЕ, отталкивающее своей двойственностью – я частично должен был ему покориться. Я должен был принять участие в попытке приостановить появление романа в неведомом далеке, в форме, НАСТОЛЬКО НЕПРАВДОПОДОБНОЙ, ЧТО ПОПЫТКА ЭТА ЗАРАНЕЕ БЫЛА ОБРЕЧЕНА НА НЕУДАЧУ (курсив мой - В. М.).[101]

От «угроз смерти и ареста» до «пустяков» и «некоторого нравственного давления» – дистанция огромного размера, но у пастернаковедов полная беда с глазомером.

Между тем, с начала 1958 г. начинают звучать отдаленные раскаты приближающейся грозы.

9 января «France Observateur» публикует материал, в котором, как утверждают Флейшман и Янгфельдт, «описывался ТРИУМФАЛЬНЫЙ УСПЕХ (курсив мой - В. М.) «Доктора Живаго», продолжающего традиции великой русской литературы».[102] Как-никак профессиональные литературоведы должны бы отдавать себе отчет в том, что к этому моменту ни о каком триумфальном успехе не могло быть и речи. Роман вышел только по-итальянски, пользовался относительно умеренным спросом и был оценен далеко не однозначно. Должны, да комплиментарность глаза застит. Статья эта[103]1 не осталась незамеченной в Советском Союзе. В переводе на русский она поступила и в отдел культуры ЦК.[104] В ней, со ссылкой на декабрьскую публикацию в итальянском «L;Espresso», высказывалось предположение, что Пастернак будет номинирован на Нобелевскую премию.

27 января Андерс Эстерлинг, престарелый шведский литератор, в масштабе европейской культуры – весьма средней руки, мало что смыслящий в русской истории и русской жизни, едва ознакомившись с романом советского писателя по достаточно скверному переводу на итальянский, который он, и в глаза не видевший оригинальный русский текст, тем не менее, счел «очень добросовестным», утверждает в газете «Stockholms-Tidningen», что история, рассказанная в «Докторе Живаго», «…приобретает красоту и яркость – свойства великой трагедии…», и сравнивает роман Пастернака с «Войной и миром».[105] В итальянской критике превалировало мнение, что «итальянская версия «Доктора Живаго» сомнительная и слабая»,[106] звучали предостережения о недопустимости поспешных оценок: «Суждение о ценности романа может быть высказано лишь экспертами, которые знакомы со всеми произведениями Пастернака и хорошо разбираются в русской и советской литературе».[107] Даже критику, чье знание России и русской литературы на порядок выше, чем  у Эстерлинга, потребовалось бы большее время для выработки взвешенного суждения. С этой точки зрения статью можно было бы признать эманацией отчасти даже болезненного гонорара бог знает что возомнившего о себе представителя периферийного сегмента европейской культуры, кабы не одно обстоятельство: Андерс Эстерлинг (1884-1981), пурист и пафосный поборник замшелой эстетики, в 1963 г. заявивший, с убежденностью поселкового пастора, обличающего греховность мира сего, что Набоков, «автор аморального и успешного романа «Лолита», ни при каких обстоятельствах не может рассматриваться в качестве кандидата на премию» – секретарь Нобелевского комитета.

7 апреля Георгий Марков, секретарь Правления Союза писателей, докладывает в ЦК, разумеется, секретной запиской о перспективах Шолохова на получение Нобелевской премии: «Недавно в Шведском Пен-клубе, объединяющем значительную часть писателей, состоялось обсуждение кандидатур возможных претендентов на Нобелевскую премию в области литературы. (…) Обсуждение носило характер референдума. Абсолютное большинство участников обсуждения высказалось за Шолохова», а также о том, что «среди высших кругов этой [Шведской] Академии существует определенное мнение в пользу Пастернака, причем речь идет о возможном разделении Нобелевской премии между Шолоховым и Пастернаком».[108] На что комиссия ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей предписала советскому посольству в Швеции действовать в соответствии с Запиской отдела культуры ЦК от 5 апреля:

«Имеются сведения о намерениях известных кругов выдвинуть на Нобелевскую премию Пастернака.
Было бы желательным через близких к нам деятелей культуры дать понять шведской общественности, что в Советском Союзе высоко оценили бы присуждение Нобелевской премии Шолохову. (…)
Важно также дать понять, что Пастернак, как литератор, не пользуется признанием у советских писателей и прогрессивных литераторов других стран. Выдвижение Пастернака на Нобелевскую премию было бы воспринято как недоброжелательный акт по отношению к советской общественности».[109]

Фантастика! Советские бойцы идеологического фронта пребывают в некой вымышленной реальности, в призрачном мире идеологически выдержанных, но абсолютно бесполезных формулировок. Там имеет значение негативное восприятие «советской общественностью» Нобелевской премии Пастернака, а мнение «шведской общественности», сформированное просоветскими «деятелями культуры» и «прогрессивными писателями других стран», способно  решающим образом повлиять на Нобелевский комитет и шведских академиков.

Разумеется, членам вышеупомянутой комиссии, не говоря уже о сотрудниках отдела культуры, ничего не было известно о том, что теперь не является тайной: за «известными кругами» маячили кадровые сотрудники Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки. А присуждение Пастернаку Нобелевской премии – вовсе не какие-то аморфные «намерения», а четко поставленная цель.

В Советском Союзе имелась служба, которой вменялось в  обязанность вскрывать замыслы иностранных разведок и противодействовать им. Так что же знали чекисты, по роду своей деятельности обязанные стоять на страже интересов государства, как они оценивали происходящее?

Время от времени мы обращались с запросами в Центральный архив ФСБ и получали ответы, в которых поставленные вопросы игнорировались, либо на них давались ответы, в сущности, издевательские. Спрашиваем: это белое или черное? Отвечают: Центральный архив ФСБ не располагает сведениями о том, было это горячее или холодное.

В очередном обращении, среди прочего, мы запрашивали, удалось ли спецслужбам СССР вскрыть замысел вражеской разведки, какие меры предпринимались для противодействия? Никакого результата.

Пришлось искать выходы на очень важное лицо: начальника Управления регистрации архивных фондов ФСБ, доктора юридических наук, генерал-лейтенанта В. С. Христофорова. Василий Степанович по совместительству руководит Центром публикации источников по истории России XX века Института российской истории РАН. Он выслушал сетования коллеги, пообещал разобраться и обещание свое сдержал.

17 сентября прошлого года был получен ответ за №10/А-4188: «В дополнение к нашему №10/А-М-217 от 26 февраля 2015 г. сообщаем, что сведений о… противодействии советской разведки попыткам американских спецслужб превратить роман Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» в идеологическое оружие в Центральном архиве ФСБ России не выявлено». Обратим внимание, на первую часть вопроса: знали или не знали – ответа нет. Спрашиваем о Нобелевской премии, а сообщают, что не выявлено сведений о противодействии совсем другому, чему, коль скоро роман уже увидел свет, и противодействовать-то практически невозможно.

Предположить, что не знали вообще ничего, весьма затруднительно. В множестве стран десятки, если не сотни цереушников действуют, чтобы  «Доктор Живаго» «был опубликован в возможно большем количестве иностранных изданий, для возможно большего распространения и признания в свободном мире и для номинации на такую награду, как Нобелевская премия (scould be published in a maximum number of foreign editions, for maximum free world distribution and acclaim and consideration for such honor as the Nobel prize)».[110] Работают над тем, чтобы периодические издания загодя прославляли «Доктора Живаго» и поднимали тему нобелевского лауреатства. В тех же странах действуют и агенты КГБ, как под прикрытием дипломатического иммунитета, так и нелегально. Созданы более или менее разветвленные сети информаторов. Отслеживание работы вражеских спецслужб – приоритетная цель. Тем не менее, не стало известно вообще ничего?    Хорошо, допустим. Эмиграция полнится слухами и домыслами, а она инфильтрована, буквально нашпигована агентами и информаторами КГБ. И по этой линии также ничего? Допустим. Но не позднее марта в «свободной» прессе разворачивается кампания за присуждение Пастернаку Нобелевской премии. И это позволяет Марку Вишняку понять, что у нее неизбежно должны быть организаторы. А что же аналитики КГБ? Совсем мышей не ловят?

Очень плохо, если заместитель начальника Центрального архива ФСБ А. И. Шишкин вводит в заблуждение исследователя.

Но поистине ужасно, если он сообщает правду.

К марту-апрелю 1958 года ситуация донельзя упростилась. Или Пастернак получит Нобелевскую премию, и престижу Советского Союза будет нанесен ущерб, или это удастся предотвратить.

Если после присуждения премии политическое руководство СССР во главе с Хрущевым сможет сохранить лицо, он станет ощутимым, но не катастрофическим. Но этот сценарий маловероятен.

К правлению Хрущева давно приклеен ярлык: ВОЛЮНТАРИСТСКОЕ.

В политике волюнтаризм – склонность к произвольным решениям, стремление достичь поставленные, но объективно не реализуемые цели без учета возможных последствий своих действий. Иными словами, крайне опасная смесь некомпетентности и своеволия. Исключительно высока вероятность того, что реакция властей окажется неадекватной, что случится то, о чем Твардовский запишет в дневнике: «…из П<астернака> МЫ сделали «мученика» – лауреата  Нобелевской премии, САМИ СДЕЛАЛИ (курсив мой - В. М.) своей высокомудрой глупостью».[111]

Иван Толстой ошибочно утверждает, что «для Хрущева выход [«Доктора Живаго»] на русском языке был самым болезненным моментом в этой истории», что «именно тогда и начались гонения на Пастернака». В действительности кампания против Пастернак, грязная, мерзкая, но, прежде всего, недальновидная, а в конечном счете, и самоубийственная, развернется только после присуждения премии. Все же он довольно близко подошел к пониманию того, что именно Нобелевская премия, в значительной мере организованная ЦРУ, «раздразнила» власти СССР, спровоцировала их. Как результат, репутации страны был нанесен огромный ущерб, ибо, хотя после XX съезда «Советский Союз позиционировал себя как страна, которая теперь не боится открытости», «западным народам становится понятно, что истинное искусство в коммунистической стране непременно давят. Этот тезис и требовалось доказать».[112]

Кому, как не генералу Серову, начавшему работать с Хрущевым еще в бытность того первым секретарем на Украине, знать об особенностях его психики, о спонтанности и непродуманности принимаемых им решений.

Кому, как не руководителю спецслужбы, отдавать себе отчет в том, что у кабинетных аппаратчиков, способных разве что сочинять докладные записки и циркулярные письма да выступать на партсобраниях, у этих ничтожных людишек, предводительствуемых Михаилом Андреевичем Сусловым и Дмитрием Алексеевичем Поликарповым, нет ни малейшего шанса переиграть искушенных профессионалов  Аллена У. Даллеса.

Кому, как не суровому мужу, поставленному на защиту интересов государства, сознавать, что грозящую катастрофу необходимо предотвратить любой ценой, и взять грех на душу. Нет человека – нет проблемы. Нобелевская премия не присуждается посмертно.

Только не надо вопить, что автор готов выдать КГБ индульгенцию за любое злодеяние. Научный подход к истории исключает опору на нормы индивидуальной морали. Она не нуждается ни в нашем осуждении, ни в оправдании. Исследовать  – не значит одобрить.

Иван Толстой в пропагандистско-беллетристическом задоре противопоставляет стороны холодной войны: «В то время как Кремль боролся со своими врагами ядом, пулями и похищения неугодных, ЦРУ не менее эффективно потрясало основы советской идеологии изданием запрещенных книг. Русская классика против тоталитарного строя – как крестное знамение против коварного черта. Эта ли не драма холодной войны!».[113]

Потрясти можно то, чему присущи количественные, сравнительные характеристики. К примеру, курсы валют. Потрясти идеологию невозможно. Попробуйте потрясти идеологию, ну, скажем, джихадизма. «Ручаюсь вам, себе свернете шею». Идеологию можно только выкорчевать, для чего ее активных носителей следует надежно изолировать, а лучше – уничтожить. Ход истории определяется не академическими дискуссиями о совершенном мироустройстве и не телевизионным ором современных пикейных жилетов. Она по-прежнему вершится священной яростью воинов, хитроумием дипломатов и шпионов, народной волей, честью и долгом. По своим  законам, а не по крохоборческим инструкциям меняльных контор.

Так на то Иван Толстой и литературовед из числа прогрессивных, чтобы никогда не понять этого.

Холодная война – прежде всего, соперничество спецслужб. Обе стороны использовали одинаковые методы. Вполне вероятно, в разных пропорциях, но достоверные данные никогда не станут известны. Что делает спекулятивными любые на этот счет заявления. И противная сторона применяла, в том числе и против собственных граждан, и не особо заморачиваясь сентенциями  об абсолютной ценности человеческой жизни, весь арсенал средств. Спецслужбы действуют в интересах СВОЕГО государства, пусть и не идеального. Честнее всего об этом некогда высказался коммодор Стивен Декейтор-младший, достойнейший гражданин Североамериканских Соединенных Штатов: «Our Country! In her intercourse with foreign nations may she always be in the right; but right or wrong, our country!». Их прямая обязанность – обеспечить победу своей страны в реальном, далеком от идеала, мире. Из чего не следует, что он не нуждается в улучшении. Но это – не их забота. И нормы нравственности – не про них писаны. Такая, видите ли, работа. Или мы, или нас. С волками жить – по-волчьи выть.

Признать это Ивану Толстому не под силу. Уже после того, как окончательно выяснилось, что целью было не сокрушить идеологию, а нанести поражение его государству, его, как ни крути, отечеству, которое поколения его предков созидали, за которое они сражались и погибали, он продолжает симпатизировать ЦРУ. И с этим ничего не поделать. Советский интеллигент из разряда кухонных диссидентов. Дурная кровь. Mauvais sang.

Показательно, что, чирикая, как перепел, о злодейских методах Кремля, он не только не дает ответа, но даже не ставит вопрос, а почему же Пастернака во время не умертвили? Ведь сделать это – куда как просто. Интеллектуальная слепота Ивана Толстого поистине удивительна, что, конечно же, не может стать основанием для того, чтобы кастетом копаться в его черепе.

А вот за то, что помянул черта – большое ему человеческое спасибо.

Если политическое руководство, не важно по каким причинам, не способно оценить всю взрывоопасность ситуации, тешит себя иллюзиями и бездействует, на жесткое решение обязано пойти руководство спецслужб. Это их долг. Их тяжкий крест. Если недостаточно высоких соображений, то хотя бы должна была взыграть профессиональная гордость: не уступить, не дать восторжествовать противнику. «Не хочу, чтобы и люлька досталась вражьим ляхам!» Тем более, когда на кону такие ставки.

Нобелевское лауреатство Пастернака – не только свидетельство крайне низкого уровня тогдашнего политического руководства, но и провал советских спецслужб. Провал болезненный. Мало того, совершенно необъяснимый. Как такое можно было допустить? Чертовщина какая-то. Документы, если они и существуют, недоступны, и это вряд ли когда-нибудь изменится. Так что ничего другого, кроме как проконсультироваться у нечистой силы, и не остается.

У каждого есть свой черт. У кого нет – не спешите радоваться или горевать. Еще не вечер. За долгие годы ночных бдений, кошмаров и озарений мы  настолько сроднились с нашим персональным чертом, внучатым племянником того досточтимого беса, который до хрипоты заклинал Гумберта Гумберта утопить Шарлотту Гейз в водах Очкового Озера, отличным малым, прекрасным собеседником и не менее прекрасным собутыльником, что уже не отличить, где наши слова, а где – дьявольское наваждение. «Все перепуталось, и некому сказать…». Ну и пусть. Чем мы, в конце концов, хуже старого хрыча Черчилля?!

 В субботу 8 февраля во второй половине дня Пастернак был помещен в урологическое отделение больницы №1 Четвертого управления Минздрава СССР. Что не помешает ему и на этот раз лгать направо и налево о причинах госпитализации: «…я лежу с приступом страшнейшего неврита правой ноги в больнице».[114] Он очень плох. «Он готов куда угодно – болезнь истомила его».[115] Так плох, что не может даже дойти до машины: «…рабочие между тем разгребли снег возле парадного входа и пронесли его на носилках в машину. Он посылал нам воздушные поцелуи».[116] Вот и стать бы им прощальными.

Уже на следующий день Чуковский пишет Федину:

«1) вопреки обещанию Б<ориса> Л<еонидовича> втиснули в палату для четверых. Его койка пятая.
2) прошло уже три дня, а его до сих пор не исследуют и не лечат (привирает дедушка Корней: и суток не прошло - В. М.).
3) он в отчаянии; к нему то и дело подходит всякая медицинская шваль и спрашивает: «Кто Вы такой?» – Поэт. – Что вы пишете? – Стихи. – Какие? – Это он воспринимает как оскорбление и плачет».[117]

Чуковский умоляет Федина позвонить главному врачу и сказать ему «… какое участие принимают писатели в судьбе своего товарища – и попросите,                  
                           чтобы его
                           возможно скорее
                           поместили в
                                     отдельной палате.
Он страдает невыносимо и требует, чтобы его взяли домой».[118]

Федин старается. Получив «спешное» письмо Чуковского вечером 9-го, он 10-го безуспешно звонит в больницу.[119] Звонит и на следующий день. Запись из дневника: «11. II., Барвиха – Звонил в больницу насчет Б. Л. Но пока одни обещания: палаты переполнены (он в Филях, где недавно лежал Мравинский)».[120] Вот интересно, Евгений Александрович Мравинский (1903-1988), дирижер с мировым именем (по данным опроса, проведенного авторитетнейшим  журналом «BBC Music Magazine», семнадцатое место в списке двадцати лучших дирижеров всех времен и народов), тоже плакал, истерически требовал отдельную палату и подключал музыкальную общественность?

Со временем его переведут в двухместную палату, но этого мало. И в середине марта он пишет Ивинской, чтобы вместо «разговоров об отдаленном будущем, пусть в ближайшем, не собственными силами, но при опоре на какое-нибудь очень решительное распоряжение сверху (Н. С.?) добьется моего помещения ЕДИНСТВЕННЫМ больным в двухкоечную палату в первом отделении, но с ручательством, что этот порядок будет выдержан до конца, и мне не поместят соседа».[121]

Кому нужен этот плакса? Полубезумный старик, утративший последние связи с реальностью, на полном серьезе полагающий, что условиями его пребывания в больницы должен озаботиться не кто-нибудь, а лично Никита Сергеевич Хрущев?

Ночь с субботы на воскресенье. Не так давно введенная в штат больницы процедурная медсестра. (Спустя короткое время она совершенно случайно погибнет под колесами грузовика, управляемого пьяным лихачем.) Один шприц. Одна доза раствора профессора Майрановского,[122] дающего полную картину смерти от сердечного приступа и…

Союз писателей СССР и Правление Литфонда с глубоким прискорбием извещают, что на шестьдесятдевятом году жизни после тяжелой и продолжительной болезни…

Что тут такого необычного? Как гласит мудрость евреев галута, скорее всего, в не совсем точной транслитерации с идиша на русский: а ингер кэн штарбен, эн алтер – дав (молодой может умереть, а старый – должен).

Тем не менее, своевременность этой кончины, наверняка, породила бы определенные подозрения, которые, впрочем, не шли бы ни в какое сравнение с подозрениями насчет своевременности смерти тридцатисемилетней Мэрилин Монро, которая, по официальной версии, переборщила со снотворным как раз накануне того, как собиралась довести до сведения сограждан, что президент их страны в похотливости далеко превосходит среднестатистического деревенского козла. Или по поводу трагедии Джонстауна, когда почти тысяча американских граждан, адептов секты «Peoples Temple», по официальной версии, совершили самоубийство, при этом умертвив около двух сотен собственных детей, и как раз в преддверии выезда на постоянное место жительства в СССР.

Большого скандала не случилось бы. У родственников, друзей и переделкинских обывателей не было веских причин усомниться в естественной этой смерти. Они-то прекрасно знали, что после перенесенного тяжелого инфаркта он продолжал вести беспорядочную жизнь и никогда не отказывал себе в лишней рюмке. А для прагматиков ЦРУ мертвый Пастернак – все равно, что прошлогодний снег.

Но он же поэт! «Поэт в России – больше, чем поэт», -- провозгласил Е. Евтушенко и спустя некоторое время отбыл в Америку. Давид Бурлюк, некогда проследовавший в том же направлении, достоин куда большего уважения – он хотя бы не шлепал губами о святом.

Оставляем за скобками вопрос, достоин ли интимный лирик звания настоящего поэта.  В 1958 году он, несомненно, уже не поэт. Процесс перерождения завершился. Двумя годами ранее ему «страшно не хочется воспользоваться утвержденной возможностью с однотомником»,[123] то есть, с переизданием его поэтического творчества. Для него это – «наихудший выход». И «Вы, – пишет он А. К. .Котову, директору Гослитиздата – осчастливили бы меня, если бы эту меру можно было заменить переизданием всех Шекспировских переводов...».[124] Доход от переиздания переводов будет существенно выше дохода от переиздания поэзии. Так кто делает выбор: поэт или литературный предприниматель?

Чего бы лишилась русская литература? «Слепой красавицы»? Пары десятков слабых и очень слабых стихотворений? Но не было бы криминальной истории с гонорарами, не было бы того, что прослеживается по его переписке, и о чем Ахматова высказалась со свойственным ей злоязычием: Ростропович  «несет свою славу как горб, привычный от рождения. А Борис – как корону, которую только что нахлобучили на него. Она сползает ему на глаза, он подпихивает ее снизу локтем».[125] Наконец, не было бы дурного примера, который, как известно, заразителен.

Эти и многие другие соображения его личный черт, являвшийся к нему – за что купили, за то и продаем! – то как черноусый хват, то как белокурый франт, но чаще всего в обличье верного пса пограничника Карацупы приводил генералу Серову, но безуспешно.

Все черт, да черт...

Черт меня дернул жить в это гнилое время! Слепцы кривого славят звездочетом, паралитики аплодируют акробатическим трюкам расслабленных, и одураченные народы благоговейно внимают речам, зачитываемым по чужим шпаргалкам. Ах, моя судьба! Что мне делать с тобой, с собой? Выходы заперты до конца представления. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Это я-то?! Что у меня за спиной? Несколько тысяч прочитанных книг. Цистерна выпитой водки. Куча грехов, ошибок и заблуждений. Книжный червь. Так и не повзрослевший архивный юноша. Недоразумение.

Сдохни.. Выпей йаду.

Но если на той неминуемой переправе меня будет принимать кто-то из низших демонов, этакая помесь трактирного полового с ражим ударником какого-то там труда, баловнем советских производственных плакатов, я надменно отмахнусь от рекламируемых им процедур и потребую соорудить где-нибудь на задворках вечной муки портативную персональную преисподнюю. Готов заранее представить главные параметры этого плачевного проекта. Вот они: черное солнце заваливается куда-то за Серебряный Бор, ликующая чернь на ступенях Белого дома, тоска, отчаяние, тлен, русская речь, кремлевские куранты, бесславная гибель Империи.

На той стороне работали профессионалы. Иван Толстой, поначалу утверждавший, что ничего, кроме издания русского «Доктора Живаго», ЦРУ не предпринимало, впоследствии скорректировал свои взгляды, отступил на, возможно, заранее подготовленные позиции: «Да, я считаю, что общественный, интеллектуальный, культурный и моральный фон для присуждения этой премии Пастернаку был создан благодаря действиям американцев и европейских СМИ. Нобелевский комитет позиционирует себя как независимая организация. Но ведь он не на необитаемом острове существует. Он живет в том же мире, где живут все. И понятно, что через сознание 18 шведских академиков проходят лучи, которые отражаются от общественного мнения».[126]

Лучезарный Вы наш. Балаболка. Как великое литературное произведение, достойное Нобелевской премии, «Доктор Живаго» –  блеф. А бесконечно блефовать невозможно. Блеф будет разоблачен, как только роман станет доступен эмигрантскому читателю и эмигрантской критике. В октябре 1958 года  все предельно ясно: проделана большая подготовительная работа, но все пойдет насмарку, если Пастернак не получит премию в этом году. Еще год утаивать оригинальный русский текст невозможно. В этом случае, скандала не избежать. И где-то в высоком кабинете старой штаб-квартиры ЦРУ принимается решение, и роман начинают печатать в «Новом Русском Слове». Блестящий тактический ход! Так опытный военачальник переправляет свою армию через реку. Отступать некуда. До даты присуждения премии ни один серьезный критик не выступит, едва ознакомившись с частью романа. А вот для тех,  кого уже обработали в Шведской Академии, это сигнал. За год русская критика не оставит от бездарного романа камня на камне. Учтите это, почтеннейшие.

Тем более что ничего сверхъестественного от «бессмертных»» не требовалось. Основная работа была проведена заранее. На Нобелевскую премию по литературе набирается изрядное количество претендентов. В 1958 году было зарегистрировано 42 кандидата. Один успел скончаться до голосования. Если бы академики всерьез рассматривали каждого – выборы длились бы до морковкина заговенья. Поэтому на голосование выносится короткий список, шорт-лист, который утверждает Нобелевский комитет, состоящий из пяти человек. У председателя два голоса. Итак, Андерсу Эстерлингу достаточно заручиться поддержкой еще двух членов – и все получится. Многие достойные были отсеяны на ранних стадиях. Например, Шолохов. С фарисейской формулировкой: «Нового произведения, способного актуализировать эту кандидатуру, в этом году опять нет».127 «Тихого Дона» видите ли, недостаточно.

В короткий список попали:
Борис Пастернак.
Альберто Моравиа. Большой, признанный мастер, но заведомо непроходной. Прокоммунистические взгляды делали его кандидатуру абсолютно неприемлемой. Как результат, один из наиболее выдающихся прозаиков двадцатого века так никогда и не удостоится Нобелевской премии.
Сальваторе Квазимодо. Поэтам не так часто вручают премию. А после того, как двумя годами ранее ее получил испанец Хименес, вероятность того, что академики предпочтут Квазимодо – исключительно мала.
Карен Бликсен? По сравнению с этой датской писательницей нелегкой женской судьбы, Вера Панова – корифей.

Весьма ловко подстроенные выборы фактически без выбора.

Андерс Эстерлинг заверил, что «Академия сможет с чистой совестью принять решение, не обращая внимания на то временное неудобство, что роман Пастернака пока не мог выйти в Советском Союзе». 128

На сегодняшний день техника присуждения Пастернаку Нобелевской премии вполне ясна. А вот в истории о том, как политические карлики, оказавшиеся во главе СССР, при попустительстве спецслужб прошляпили «дело Пастернака», остается множество белых пятен. И так будет до открытия документов КГБ, если таковые существуют. Что не столь уж и важно в свете того, что по сей день полно неясностей с тем, как через несколько десятилетий такие же недотепы при таком же попустительстве спецслужб умудрились просрать великую страну.

                     (Продолжение следует)

Примечания:
1 «А за мною шум погони…», с. 77.
2 Там же.
3 Цит. по: Карло Фельтринелли. Senior Service: Жизнь Джанджакомо Фельтринелли. – М.: ОГИ, 2003, с. 115.
4«А за мною шум погони…», с. 77-78.
5 Там же, с. 78.
6 Твардовский А. Т. Дневник: 1950-1959 – М.: ПРОЗАиК, 2013, с. 287.
7 Там же, с. 286.
8 Там же, с. 287.
9 Там же, с. 290.
10 Б Пастернак. Книга любви и верности. Письма к Нине Табидзе. Предисловие, публикация и примечания Е. Б. Пастернака // «Дружба народов», 1996, №7, с. 213.
11«А за мною шум погони…», с. 81.
12 Карло Фельтринелли. Senior Service…., с. 115.
13 Е. В. Пастернак, Е. Б. Пастернак, В осаде //«А за мною шум погони…», с. 23.
14 Б. Пастернак. Книга любви и верности. Письма к Нине Табидзе. Предисловие, публикация и примечания Е. Б. Пастернака // «Дружба народов», 1996, №7, с. 213.
15 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография – М., «Цитадель», 1997, с. 690.
16 См.: Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 248-249.
17 Там же, с. 252.
18 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 249-250.
19 Там же, с. 250.
20 Там же.
21 Ольга Ивинская, В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком», [Paris], Fayard, 1978, с. 236.
22 Там же, с. 236-237.
23.Вячеслав Вс. Иванов, Перевернутое небо. Записки о Пастернаке // «Звезда» 2009, №1, с. 117.
24 Пастернак З. Н. Воспоминания. – М., Издательский дом «Классика – XXI», 2006, с. 126.
25 Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. 1952-1962. Том 2., М.: Согласие, 1997, с. 261.
26 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 236.
27 «… Писатель с перепуганной душой – это уже потеря квалификации». М. М. Зощенко. Письма, выступления, документы 1943-1958 годов. Публикация и комментарии Ю. Томашевского // «Дружба народов», 1988, №3, с. 184.
28 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография – М., «Цитадель», 1997, с. 690.
29 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело //  Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 176.
30 РГАЛИ, ф. 1817, оп. 3, ед. хр. 27, л. 35.
31 Пастернак З. Н. Воспоминания. – М., Издательский дом «Классика – XXI», 2006, с. 140.
32 См.: Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 229.
33 Там же, с. 250.
34 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 237-239.
35 РГАЛИ, ф. 2590, оп. 1, ед. хр. 96, л. 83.
36 См.: Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 232.
37 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 248.
38 Там же, с. 249.
39 РГАЛИ, ф. 631, оп. 30, ед. хр. 28-29.
40 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 250.
41 Александр Гладков, Встречи с Пастернаком // Гладков А. К. Не так давно: Мейерхольд, Пастернак и другие. – М.: Вагриус, 2006, с. 441, 440.
42 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 250.
43 Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 63.
44 Peter Finn, Petra Couv;e, The Zhivago Affair: the Kremlin, the CIA, and the Battle Over a Forbidden Book, N. Y., Random House, 2015, p. 108.
45 См.: ibid., p. 291.
46 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография – М., «Цитадель», 1997, с. 690.
47 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело //  Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 176.
48 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 157.
49 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография – М., «Цитадель», 1997, с. 692.
50 См.: Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 260.
51 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 258.
52 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 136.
53 Там же.
54 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 258-259.
55 Там же, с. 260.
56 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 357.
57 Там же, с. 342.
58«А за мною шум погони…», с. 80.
59 Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 63.
60 Peter Finn, Petra Couv;e, The Zhivago Affair: the Kremlin, the CIA, and the Battle Over a Forbidden Book, N. Y., Random House, 2015, p. 108.
61 Ibid.
62 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 137.
63 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография – М., «Цитадель», 1997, с. 690.
64 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 297.
65 Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 63.
66 Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 231.
67 Sergio d;Angelo, Der Roman des  Romans // «Osteuropa», Stuttgart, 1968, №7, p. 492.
68 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело //  Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 176.
69 См.: Мансуров Б. М. Лара моего романа: Борис Пастернак и Ольга Ивинская – М.: Инфомедиа Паблишерс, 2009, с. 50.
70 Серджо Д;Анджело, Ответ Евгению Пастернаку // http://www.pasternakbydangelo.com/?page_id=56&lang=ru&page=6, с. 6.
71 Там же.
72 Там же, с. 4.
73 Цит. по: Мансуров Б. М. Лара моего романа…, с. 50.
74 См.: Вячеслав Вс. Иванов, Перевернутое небо. Записки о Пастернаке // «Звезда». 2010, №1, с. 158.
75 Вот образчик этого застольного трепа: «Судя по записи, сделанной мной тогда же, Борис Леонидович упомянул Гайдна из пушкинского «Моцарта и Сальери», который понадобился Пушкину, «чтобы распоясаться». Имелись в виду строки: «…быть может, жизнь / Мне принесет внезапные дары, / <…> / Быть может, новый Гайден сотворит / Великое – и наслажуся им / <…> / и новый Гайден / Меня восторгом дивно упоил!» (Там же).
76 См.: Ольга Ивинская, В плену времени…, с. 236.
77 Sergio d;Angelo, Der Roman des  Romans // «Osteuropa», Stuttgart, 1968, №7, p. 492.
78 Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 62.
79 Е. Б. Пастернак, Заметки на полях «Воспоминаний…» Серджо Д;Анджело //  Д;Анджело С. Дело Пастернака..., с. 165.
80 Е. В. Пастернак, Е. Б. Пастернак, В осаде //«А за мною шум погони…», с. 22.
81 Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Биография – М., «Цитадель», 1997, с. 690.
82 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 251.
83 РГАЛИ, ф. 1817, оп. 3, ед. хр. 27, л. 35 об.-39об.
84 Вячеслав Вс. Иванов, Перевернутое небо. Записки о Пастернаке // «Звезда». 2010, №1, с. 157-158.
85 Евгения Альбац, Вячеслав Иванов: «Если они испугаются, то начнут делать необратимые вещи» // «The New Times», 2012, №6, с. 10.
86 Там же, с. 9.
87 Там же, с. 8.
88 РГАЛИ, ф. 2590, оп. 1, ед. хр. 96, л. 83.
89 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 259.
90 Там же, с. 251.
91 Карло Фельтринелли. Senior Service…., с. 115.
92 Цит. по: Е. В. Пастернак, Е. Б. Пастернак, В осаде //«А за мною шум погони…», с. 28.
93 Там же.
94 Там же.
95 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 276.
96 Там же, с. 275.
97 Там же, с. 268.
98 Переписка К. А. Федина и К. И. Чуковского (Вступительная статья, комментарий И. Ю. Иванюшиной, подготовка текста И. Ю. Иванюшиной, Е. М.Трубиловой) // КОНСТАНТИН ФЕДИН И ЕГО СОВРЕМЕННИКИ: Из литературного наследия XX века. Книга 1. – М.: ИМЛИ РАН, 2016, с. 615.
99 Чуковский К. И. Дневник. 1901-1969: В 2 т. – М.: ОЛМА ПРЕСС Звездный мир, 2003. –  Т. 2 Дневник 1939-1969, с. .
100 Пастернак Б. Л., ПСС, Т. X, с. 269.
101 Там же, с. 288.
102 Л. Флейшман, Б. Янгфельдт, Борис Пастернак в кругу нобелевских финалистов // От Кибирова до Пушкина: Сборник в честь 60-летия Н. А. Богомолова. – М.: Новое литературное обозрение, 2011, с. 654.
103 L;evenement litt;raire: «Docteur Jivago» // «France Observateur», 9 janvier 1958.
104 РГАНИ, ф. 5, оп. 36, ед. хр. 61, л. 15.
105 ;sterling A. Boris Pasternak revolutionsroman // «Stockholms-Tidningen», 1958, 27 januari. Цит. по: Л. Флейшман, Б. Янгфельдт, Борис Пастернак в кругу нобелевских финалистов // От Кибирова до Пушкина: Сборник в честь 60-летия Н. А. Богомолова. – М.: Новое литературное обозрение, 2011, с. 654-655.
106 Паоло Милано, Ответы на вопросы журнала «Il Ponte» //  «Доктор Живаго»: Пастернак, 1958, Италия. Антология статей, с. 169-170.
107 Чезаре Казес, Ответы на вопросы журнала «Il Ponte» // Там же, с. 184.
108 Документы из архива ЦК КПСС по «Нобелевскому делу» М. А. Шолохова. Публикация А. Петрова //  «Континент», Москва-Париж, 1993, №76, с. 242.
109 Там же, с. 243.
110 Peter Finn, Petra Couv;e, The Zhivago Affair: the Kremlin, the CIA, and the Battle Over a Forbidden Book, N. Y., Random House, 2015, p. 116.
111 Твардовский А. Т. Дневник: 1950-1959 – М.: ПРОЗАиК, 2013, с. 442.
112 Иван Толстой, «Спасибо ЦРУ за то, что публиковало Пастернака, спасая русскую культуру» // http://slon.ru/russia/intervyu-spasibo-cia-1081515.xhtml
113 Толстой  И. Н. Отмытый роман…, с. 10.
114 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 312.
115 Чуковский К. И. Дневник. 1901-1969: В 2 т. – М.: ОЛМА ПРЕСС Звездный мир, 2003. –  Т. 2 Дневник 1939-1969, с. 255.
116 Там же.
117 Переписка К. А. Федина и К. И. Чуковского (Вступительная статья, комментарий И. Ю. Иванюшиной, подготовка текста И. Ю. Иванюшиной, Е. М.Трубиловой) // КОНСТАНТИН ФЕДИН И ЕГО СОВРЕМЕННИКИ: Из литературного наследия XX века. Книга 1. – М.: ИМЛИ РАН, 2016, с. 613.
118 Там же.
119  См: там же.
120 РГАЛИ, ф. 1817, оп. 3, ед. хр. 27, л. 78.
121 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 313.
122 О Майрановском и руководимой им токсикологической лаборатории 12-го отдела ГУГБ НКВД СССР, так называемой «Лаборатории-Х», например, см.: Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930-1950 годы. – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1997. Глава 9: Рауль Валленберг, «Лаборатория-Х» и другие тайны политики Кремля.
123 Пастернак Б. Л., ПСС, т. X, с. 130.
124 Там же.
125 Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. 1952-1962. Том 2., М.: Согласие, 1997, с. 361.
126 Чудо, заставшее врасплох // «Российская газета». Федеральный выпуск, 10 февраля 2015 года.
127 Цит. по: Л. Флейшман, Б. Янгфельдт, Борис Пастернак в кругу нобелевских финалистов // От Кибирова до Пушкина: Сборник в честь 60-летия Н. А. Богомолова. – М.: Новое литературное обозрение, 2011, с. 661.
128 Там же, с. 662.


Рецензии
Уж полночь... минула, но оторваться невозможно было, интереснейшая глава!

Здравствуйте, уважаемый Владимир; если позволите, вот несколько заметок под свежим впечатлением:

"манипулирование временами глаголов" - тончайшая авторская ирония и совершенная истина, подтверждённая понятными примерами,
пастернаковские моральные гримасы с телеграммой и прочим... какая пошлая комедия со стороны старого человека... а из неё "пастернаковеды" ещё и "высокую трагедию" пытаются соорудить.

Мне кажется, здесь можно думать не столько о халатности, сколько о предательстве тогдашних спецслужб - хрущёвское время, начало конца... Читала, например, что именно Андропов способствовал передаче "Архипелага" на Запад.

Пожалуй, новое название Вашей книги мне даже больше нравится )

Примите мои наилучшие пожелания дальнейшей плодотворной работы!

С поклоном и самой искренней читательской благодарностью,

Ваша Т.



Татьяна Денисова 2   13.08.2017 03:44     Заявить о нарушении
Татьяна,здравствуйте!
Извините за запоздалый ответ.
Дни напролет сижу в архивах. Как говорится, света белого не вижу.
Но, ничего. Конец виден.
Спасибо за комплименты. Глава, действительно, получилась на славу. Почти никто из литературоведов об этой записи в дневнике Федина, камня на камне не оставляющей от комплиментарных вымыслов, даже не слыхивал. О чем мы всласть посудачили с академиком Натальей Васильевной Корниенко. Она-то в теме. Надеюсь, вскоре увидит свет полная переписка Федин-Пастернак, которую она, как это ей свойственно, с блестящим комментарием, ныне готовит.
Прочитал Вашу "польскую" заметку.
Конечно, печально, что на сайте, где вольготно пасется любой залетный мерзавец, удаляют вполне невинный текст.

Владимир Молотников   16.08.2017 17:31   Заявить о нарушении
Отличные новости, ув. Владимир, Бог в помощь!

Ваша

Татьяна Денисова 2   17.08.2017 00:03   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.