На охоте, или как Иван Григорьевич не стал писател

На охоте, или как Иван Григорьевич не стал писателем


                   И Владимиру Ильичу Ленину тоже показали место, где ему стоять.
                                                                        
                                                           М.М.Зощенко "На охоте"



Однажды Иван Григорьевич написал рассказ. Очень уж ему хотелось поделиться своими душевными переживаниями. С кем поделиться? Он и сам этого не знал. Но ему казалось важным, чтобы чья-нибудь родственная душа откликнулась на колебание его душевных струн. Примерно с той же целью запускают радиосигнал с сообщением о планете Земля к другим галактикам: точно зная, что никогда не получат  ответа, но с какой-то смутной надеждой, что и в другой галактике теперь узнают: живет-де, мол, такой Петр Иванович Бобчинский…

Когда Иван Григорьевич перечитал написанное, ему показалось, что у него, возможно, получилось именно то, что он хотел. Что же делать с этим дальше, он не знал. После некоторых сомнений он решил показать рассказ одному другу, который уже давно баловался писательством и даже имел у себя в активе одну изданную книжку.

Друг сразу же, не откладывая, принялся читать. Профессионально читать. Иван Григорьевич мысленно наблюдал за ним, как-бы заново и со стороны отслеживая перипетии своего собственного сюжета.

Сюжет сам по себе был незамысловатый. Герой – Иван Григорьевич стыдливо спрятался за лирического героя – вместе с приятелем поехали на охоту. Точнее, даже не на охоту… Ну, в общем, дело было так.
 
У приятеля Ивана Григорьевича был знакомый, а у того был родственник - охотовед в одном из охотхозяйств области. Этот знакомый давно уже собирался навестить своего родственники, но дорога осенью туда была такая, что не каждая машина пройдет. А Иван Григорьевич как раз тогда купил УАЗ и очень гордился своим новым танком. Приятель и предложил ему всем вместе прокатиться к охотоведу. На том и порешили. Иван Григорьевич подъехал к приятелю, приятель взял еще с собой свою дочку, подхватили по дороге и того родственника охотоведа.

Приехали, значит, на заимку. То да се, пятое-десятое... Охотовед позвал их прогуляться по лесу, предложил даже ружья взять. Заранее охоту они не планировали, да и лицензий у них не было. Но охотовед сказал, что если попадется какая дичь, он задним числом оформит и лицензии. Можно было бы даже лося взять, но, охотовед сказал, что дальше трехсот метров от дома лосей они не берут. Но зайца, а то и волка - можно попробовать.

Родственник сразу отказался идти: ноги больные, по лесу ходить он не может. Девчонка тоже осталась на заимке: по бурелому лень идти, да и с собаками там хотела поиграть. А приятель Ивана Григорьевича по лесу погулять пошел, но ружья принципиально не взял, сказал, что не хочет зверушек стрелять. Пошли они, значит, втроем: охотовед и Иван Григорьевич с ружьями и приятель без ружья. Ходили они, ходили, следы видели, но устали, и далеко уже не пошли. И тут Иван Григорьевич  увидел волка. Дистанция метров двадцать всего. А стрелять он умел. Но Иван Григорьевич  залюбовался волком, пожалел его и стрелять не стал, дал зверю уйти. Вот такая история.

Главным тут был психологический момент: переживания героя. Ивану Григорьевичу казалось, что он хорошо описал тишину осеннего леса, контраст человека (хруст сучьев под ногами) и белого безмолвия природы, девственную белизну снежного покрывала, нарушенную человеческим следом... А потом, еще было там про первобытную красоту зверя, и про свое уважение к этому сильному и красивому хищнику. А потом, про свои сомнения: что он-де - мужчина – природный охотник – должен бить зверя, но нужды бить зверя никакой нет, и убийство без причины – это дико и гадко, но, с другой стороны, он же мужчина – природный охотник… В общем, красиво и замысловато все было написано. Художественно и, кажется, достоверно.
И вот теперь он с некоторым напряжением ждал первой критики.

Друг дочитал до конца, подумал и сказал:
- Мне понравилось, честно. Охотничий рассказ – это хорошо, это классика. Но не хватает здесь… Перчика не хватает.  Событий… И композиция как-то не достроена. Вот персонажей у тебя много, а они очень слабо взаимодействуют… Зачем тебе нужен был родственник, что он делает?
- Ну он… был там. С охотоведом-то через него познакомились.
- Ну, предположим, он нужен в начале для того, чтобы замотивировать ситуацию… Но дальше что он делал?
- Если честно, он сидел и злобствовал на меня, то есть, на героя, что я взял и просто купил машину, о которой он так мечтал, а купить не мог. Хотя считал себя гораздо более достойным, чем я. Бывший спецназовец, однако. Сидел мрачный всю дорогу и завидовал. Ворчал, что и двигатель у меня троит, и что ехать надо побыстрее.
- А по дороге туда, что-нибудь произошло?
- Да ничего особенного. Сели да поехали. Туман густой был, и дождь, потом снег... Дорога скользкая. Я за дорогой следил, больше ни о чем не думал.
- Ладно. А приятель? Хоть кто-то должен же быть веселым на этом празднике жизни. Пусть тогда он шутит!
- Он и шутил! Он вообще любит поболтать, только шутки у него… Я бы их в книжку не вставлял!
- Придумай за него свои шутки!
- Что же я, как Жванецкий Райкину, буду ему шутки писать?
- Он же ТВОЙ герой! – удивился друг-писатель.
 
Иван Григорьевич прикусил язык: до сих пор не воспринимал своих героев, за исключением лирического, как СВОИХ. Для него существовал только его личный аватар в некоем, как бы объективном, мире, а положений этого объективного мира он как бы и не имел права менять. Он только управлял своим аватаром. Своим и только своим. Даже и не управлял вовсе, а лишь подсказывал мысли аватару. Или он лишь отслеживал мысли аватара? Иван Григорьевич запутался…

А друга-писателя понесло дальше:

- Слушай, а пусть он все-таки выстрелит! Красная кровь на белом снегу, кишки наружу, судороги живой плоти, укоряющие глаза умирающей жертвы…Можно красиво подать…  Тут на фоне этого всего пусть он и рассуждает об отвращении к убийству!
- Но ведь все-таки он не выстрелил! По правде же не выстрелил! Вот тебе  приходилось  убить живое существо?
 
Ивану Григорьевичу приходилось. Даже не из ружья, а руками. Он не испытывал по этому поводу никаких нравственных мук: то что тогда произошло, было необходимо и предотвращало большее зло. Но муки он все равно тогда испытывал: месяца два после этого он еще чувствовал на своих руках что-то вроде ожога. И он ни за что не хотел подвергать этому даже своего аватара.

Друг-писатель не унимался:
- Слушай, а пусть он тогда почувствует у себя в руках свое ружье как орудие зверского преступного убийства. Пусть ему покажется, как из-под приклада сочится кровь всех невинных жертв, убитых из этого ружья…
- Но вообще-то он любит оружие. Это часть его культуры. И стрелять любит. В тире.
- Тогда пусть покажет, как он оружие любит, боготворит, молится на него.
«This is my rifle.
There are many like it
But this one is mine
My rifle is my best friend...»
- У него не rifle, а гладкоствол: Вепрь. 12 калибр. 12 на 76. Добрая машинка. Тяжеловато только по лесу с ней ходить…
- Ну, пусть у него будет «Сайга»!
Иван Григорьевич недовольно скривился, и друг-писатель решил зайти с другой стороны:
- Так. У нас есть еще охотовед. У тебя он какой-то невыразительный, не играет. А кстати, почему охотовед, почему бы не егерь? Звучит лучше, короче и рычаще, по-звериному: егерррррь… А пусть он еще накинется на героя с бранью: «Что ж ты, …твою мать, упустил зверя, раззява!». И арапником так хлестанет!
- Охотовед – не егерь, это человек с высшим образованием, это как квалифицированный биолог. И отнесся он тогда ко всему с пониманием, даже, кажется, с одобрением…
Друг-писатель с тоской посмотрел на своего упрямого коллегу.
- Так, ладно. У нас есть еще в запасе девочка. А с ней что приключилось?
- Да ничего, гуляла в лесу рядом с заимкой, играла со щенками… Когда уже обратно ехали, ноги в лесу промочила, колготки пришлось сушить в машине на радиаторе.
- А сколько ей было?
- Лет 13, кажется.
Друг-писатель оживился:
- Это же возраст Лолиты! Представь: она снимает колготки…
- Я тебя умоляю, не трогай девочку!
- Это же такая тема! Дихотомия: убийство и секс! Снятие всех табу!
- Это уже педофилия!
- А других женщин там не было?
- В соседней деревне были бабы с ведрами на реке.
- Так там была река? По ней могла плыть русалка или ундина…
- Это в ноябре-то?
- Перенеси действие на июль!
- В июле охота запрещена!
Друг-писатель задумался.
- У Конан Дойла был рассказ «Как бригадир убил лису». Может, заменить волка на лису и это обыграть?
Он снова задумался, А потом вдруг встряхнул головой и сказал решительно:
- А ведь это уже было.
- Что было?
- Сюжет. Был же детский рассказ, как дедушка Ленин не стал стрелять в лису. Типа, «Ленин и печник».

У Ивана Григорьевича в голове всплыли воспоминания, как в каком-то толстом журнале перестроечных времен писали, как Ленин в Шушенском набил - то ли веслом, то ли прикладом  - целую лодку беззащитных зайцев, которые спасались от половодья на островке. Или даже две лодки: сплавал он туда и обратно. Такой получался дедушка Антимазай… А за этим всплыли еще более далекие и смутные воспоминания: воспитательница в детском саду читала рассказ из хрестоматии, где… Так оно и есть: Ленин не стал стрелять в лису!
 
Ивану Григорьевичу стало чуть не до слез обидно. Какая-то сволочь – тогдашний «типа писатель» - пачкала детям мозги, срубила по-легкому бабла, на святом для страны имени сделала тираж и популярность, а потом, небось, жировала в каком-нибудь Коктебеле или Переделкине, пока вся страна в крови и поту умывалась… А самое главное, что тему уже безнадежно опошлили. И наверняка не было в том рассказе ни тонкой психологии, ни художественности зарисовок…

Иван Григорьевич собрал свои листки, спрятал их в карман и заявил:
- Ничего менять не буду. И публиковать тоже.
Друг-писатель удивился:
- Так для чего же ты это написал?
- Ad maiorem Dei gloriam. Для вящей славы Господней.
 


Рецензии
супер!!! все как оно и бывает

Удонтий Мишия   20.02.2017 17:29     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.