Обедня безбожника

La Messe de l'athеe,
или как Иван Григорьевич попал под особое покровительство Божией Матери


Молитва - это не сентиментальное настроение, не стихотворение, не мольба о помощи и не внутренний голос поддержки. Это многочасовая редукция сознания. Считалось, что молитва по возможности должна быть НЕПРЕРЫВНОЙ.

Д. Галковский, философ-атеист


Жизнь всех тех, кому Всевышний даровал возможность посетить «Четвёртый жребий Матери Божией на Земле», делится на две части: на жизнь до посещения, и жизнь после оного… Последствия такового для каждого из паломников оказываются самыми разнообразными, а порою – весьма неожиданными.

Официальный сайт Серафимо-Дивеевского монастыря



Однажды Иван Григорьевич прожил несколько дней при монастыре в Дивеево. Он вовсе не был паломником и очутился в Дивеево почти случайно. Впрочем, жизнь, чем дальше, тем настойчивее убеждала его, что все случайности – не случайны.
Во главе рабочей группы своих сотрудников он тогда направлялся к месту работ из Нижнего Новгорода. Стояла середина осени, но было уже довольно холодно. Небо было серое, российское, но вдоль дороги и далеко вокруг, сколько хватало глаз, еще зеленели поля и леса, словно ехали они не по России, а по какой-нибудь Европе.
Впрочем, в части организованности здешним обитателям до Европы было, как до Луны. В течение всего пути Иван Григорьевич вел из машины напряженные телефонные переговоры с клиентом, который должен был их встретить и разместить у себя. В конце концов стало ясно: клиент принять их у себя не готов и предлагает им до поры до времени поселиться в гостинице в Дивеево.

Как только они высадились в Дивеево, как по волшебству, повалил густой снег. А когда  добрались до гостиницы, которая называлась «Монастырское подворье» и стояла несколько в стороне от поселка, все вокруг было уже укрыто сплошным снежным покрывалом.

Иван Григорьевич организовал размещение сотрудников по номерам, пользуясь своими привилегиями, взял себе одноместный номер, затем провел общий инструктаж, где и объявил всем волю, поскольку продолжения рабочего дня уже не предвиделось, а впереди было два выходных, за которые клиент вряд ли разродится новостями.
Номер в гостинице Ивану Григорьевичу понравился: спальня и гостиная в бревенчатом домике, очень мило и уютно. Только запах противопожарной пропитки мешал поверить, что ты в настоящей родной избе. Иван Григорьевич принял душ, вскипятил чай, проверил Wi-Fi. Wi-Fi, естественно, в номере не ловился. Ну, не очень-то и хотелось! По телевизору, как он всегда делал в новых местах, поискал местный канал. Новости по центральным каналам он давно не смотрел: словно пропустил  пару сезонов в некоем сериале, и теперь смотреть сериал дальше уже не имело смысла. На местном канале шла религиозная передача. Это напомнило Ивану Григорьевичу о его нынешнем статусе: раз он живет на монастырском подворье, стало быть, он теперь паломник.

 «Раз уж так сложилось, надо идтить в церкву, да и осмотреть местные достопримечательности» - решил он.
 
Он быстро собрался и вышел на улицу. Остальные тоже собрались в поселок: в магазин. Всей гурьбой они пошли навстречу порывам ветра, снежным хлопьям, месили на плохой дороге снежную кашу. Купола церквей вдали не давали сбиться с пути.
Сразу после разведки магазинов Иван Григорьевич направился к монастырю. Обычно он загодя готовился к пребыванию в новых местах: запасался картами, изучал сведения об объектах, планировал маршруты. Сейчас же он оказался не готов и заранее не знал ничего. Поэтому, завидев информационный стенд у ворот, он сразу направился к нему и стал изучать.  Отметил для себя дороги, мосты, основные ориентиры - соборы Троицкий, Спасо-Преображенский, Благовещенский, Казанский, колокольня…  Еще была там отмечена какая-то непонятная Святая Канавка.
 
Пока не стемнело, нужно было осмотреть территорию. Иван Григорьевич пошел по дорожке вдоль монастырского сада к Троицкому собору. Сад был очень ухоженный и даже красивый, несмотря на некоторую прямолинейность в расположении деревьев. Впечатление испортила табличка: «Рвать яблоки в монастырском саду не благословляется».

«Да, ласково так тут гостя встречают: «Мой руки перед едой! Плюй в урну! Уррод!»» - проворчал про себя Иван Григорьевич.

Соборы производили странное впечатление.
 
Троицкий собор был обычным храмом, каких много по России, и поэтому казался самым родным. Рядом с ним было то ощущение, которое, должно быть, испытывает американец в чужой стране рядом с Макдональдсом.

Преображенский собор был каким-то… никаким. Очень красивый, выстроенный в древнерусском стиле, казался самым новым, даже скорее, новодельным, и как бы не совсем настоящим. Возле него Иван Григорьевич ничего в душе не почувствовал.

Зато от Благовещенского собора определенно исходило что-то темное, злое. Возможно ли это? Иван Григорьевич хотел подойти поближе и исследовать странный феномен. Оказалось, проход туда был закрыт: собор достроен, но еще не украшен изнутри. Слева виднелась табличка: «Конец Святой Канавки».
 
«Какая, в сущности, печальная надпись», - подумал Иван Григорьевич. Он увидел информационные стенды, где надеялся найти пояснения, но все стенды были уже залеплены мокрым снегом
.
Уже темнело, и он решил направиться в Троицкий собор.
 
Народу там было немного. Две молоденькие монахини, похожие на медсестричек, пели акафист, пели обе на один голос, чистыми, но слабенькими голосами. Такая скромность как-то не соответствовала размерам и важности храма. Иван Григорьевич был избалован роскошным многоголосым пением, но здесь его тронула какая-то скромная душевность исполнения. Ему вдруг очень захотелось чем-то ободрить «медсестричек», но сразу он вспомнил виденную раньше в одном из храмов табличку: «Подпевать хору не благословляется». Поэтому лучше всего было хотя бы не мешать.
Легко сказать – не мешать! Все привыкшие быть в церкви, даже старухи, двигаются там почти бесшумно. Шаги же тех, кто в церкви еще не стал своим, звучат там чересчур бодро и отчетливо. Ивану Григорьевичу казалось, что он не идет, а марширует по брусчатке коваными сапогами, крестится, словно по команде выполняет строевые приемы. Естественности не выходило! Конечно, он сумел бы даже и в кованых сапогах двигаться почти бесшумно, и жесты нужные умело воспроизвести: хоть католическое коленопреклонение, хоть реверанс, хоть выходной театральный поклон. Но для этого следовало СЫГРАТЬ, а играть-то именно здесь и не хотелось, что-то в душе не позволяло играть.
 
Он написал поминальные записки – за здравие и за упокой - и купил свечки. Взял, сам не зная зачем, три свечки. Конечно, цены здесь были смешные по сравнению с привычными ему, но не поэтому же он взял три вместо двух!  Поставил, одну свечу - за упокой - к распятию, другую свечу, как всегда делала жена, - за здравие – к иконе Пантелеймона, и стал думать, куда пристроить третью.

Кому из святых поставить свечку? Казалось бы, выбор представлялся однозначным: конечно, к Батюшке Серафиму, мощи которого лежали в этом храме, любимому святому своей жены. Однако, в приделе возле мощей шла служба, и туда со свечкой было не протолкнуться. Тогда кому?

Вообще, со святыми у Ивана Григорьевича были сложные отношения.
В святость основной массы «святых» он не верил. Не верил, уже просто хорошо зная, как пишутся подобного рода истории. Словно под копирку сочиненные жития древних «святых» в своей массе оскорбляли не только здравый смысл, но и эстетическое чувство.

С «новыми» святыми все было еще сложнее. Он, например, напрочь отказывался признавать канонизацию царской семьи. Царь – дезертир и предатель, покинувший во время войны свой боевой пост, по его мнению, определенно заслуживал расстрела, а не канонизации. А не признавать мнение Церкви – это дело серьезное!

По поводу же святого благоверного князя Александра Невского вышел у него однажды какой-то совершенно неправдоподобный, сюрреалистический спор. Еще при советской власти, в разговоре со своей бабушкой зашла у них речь про Александра Невского. Бабушка обычно в практических делах никогда ни с кем не спорила, а просто все делала по-своему. В теоретических же вопросах она всегда соглашалась со своим образованным внуком-школьником. Но тут вдруг она уперлась и заявила: никакой Александр Невский не святой! Внук доказывал, что, конечно, святой! Вон какие у него заслуги! А бабушка, что никакой не святой! Вон сколько грешил! Образованный школьник в ту пору много читал, и про грехи Александра Невского знал даже и побольше своей бабушки. Тем не менее, пионер и атеист упорно отстаивал правильность постановления  Святейшего Синода, а глубоко верующая бабушка категорически это постановление не признавала. Дополнительную пикантность ситуации придавал тот факт, что единственной действующей церковью на весь район был в то время как раз собор Александра Невского, куда бабушка, естественно, ходила на службы.

Но было у Ивана Григорьевича и двое любимых признанных святых.

Первый -  Сергий Радонежский. При этом имени всегда чувствовалась ему какая-то неожиданная теплота, словно при поминании хорошего дальнего старшего родственника. И еще Ивану Григорьевичу почему-то странно везло на друзей и хороших знакомых по имени Сергей. Каждый раз, когда жизнь близко сводила его с каким-нибудь Сергеем, он сразу мысленно говорил себе убежденно: «Споемся!». Словно святой Сергий передавал ему привет через своих опекаемых.

Вторым был Игнатий Брянчанинов. Это совсем другая статья. Иван Григорьевич прочитал его труды, и с тех пор относился к нему как к коллеге, интеллектуально честному, и в то же время, искренне верующему, и поэтому напряженно искавшему пути, чтобы устранить противоречия между церковной догматикой и научной картиной мира.

Искать, однако, иконы этих святых по всему храму было делом малоперспективным. Тут его внимание привлекла одна икона Божией Матери. Не колеблясь, он направился к ней, зажег свечку и стал внимательно рассматривать икону.
 
Икона, видимо, была особо почитаемая: возле нее висели пожертвованные драгоценности, и горело много свечей. И была она какая-то необычная: Богоматерь без младенца. Руки, которыми она обычно держит младенца, сложены на груди, и какие-то они непривычно свободные, словно готовые двинуться. Голова наклонена набок, глаза опущены. В лице может почудиться самое разное выражение.

Возле иконы полагалось молиться и чего-то просить. Но Иван Григорьевич ничего просить не стал, а просто прочел мысленно «Богородицу».
 
«Хорошая молитва, - подумал он, - главное, короткая!»
 
Потом он стал наблюдать за службой, которая велась у мощей Серафима Саровского, и к своему удивлению увидел среди молящихся на коленях Войцеховского из своей бригады - «молодого ученого», как называли у них защитивших диссертацию.

 «Вот уж, чудны дела твои, Господи», - подумал Иван Григорьевич. – «Никогда не знаешь, чего от людей ожидать!»

Среди занятых своим делом молящихся, да еще коленопреклоненных, чувствовал он себя неловко. Поэтому, когда к нему вдруг подошла пожилая монахиня и попросила помочь, он с радостью согласился, чтобы заняться, наконец, делом. Дело было такое: после вечерней приборки в храме осталось множество ведер с грязной водой, нужно было их вынести и вылить в указанных местах. Иван Григорьевич подхватил два ведра и зашагал, сопровождаемый монахиней. Следуя ее указаниям, вылил одно ведро с более чистой водой на траву, другое ведро – в какое-то канализационное зарешеченное отверстие за кустами.

«Ну, спаси вас Господи», - сказала монахиня, - «Как говорил Батюшка Серафим: «Послушание паче поста и молитвы! Кто даже помогать будет обители моей, и те муки будут избавлены».

Иван Григорьевич хотел было в ответ пошутить, что он, мол, не ради чинов и наград, но воздержался. Дальнейшие ходки он проделал уже самостоятельно, руководя при этом еще двумя привлеченными к работам мужиками. Наконец, ведер не осталось, и он с сожалением покинул храм.

***

Ночью он отлично выспался. На простой деревянной кровати под легким одеялом, очень похожим на бабушкино лоскутное. В бревенчатом доме легко дышалось. И главное: тишина здесь была необычайная, какой в городах не бывает.
Утром потеплело. Небо просветлело и очистилось. С крыши началась капель, но снег еще лежал ровным покрывалом.

Иван Григорьевич вместе со своими пришел на завтрак в ресторан при гостинице. Там тоже все было на уровне: еда вкусная, разнообразная, для постящихся были замысловатые овощные салаты и даже грибы. Не хуже, чем в Европе. А может, и лучше! Одно раздражало: хотелось просто побыть в тишине, а в уши лились песни советских композиторов. Записи, которые Иван Григорьевич не выносил с детства, крутили, как на дискотеке «Назад в семидесятые».

Официантками и буфетчицами работали очень симпатичные девушки. Иван Григорьевич украдкой оглядывал свою бригаду: не намечается ли какого флирта. Не намечалось. Даже странно. Парни все молодые, до тридцати, но в основном, семейные, ответственные. Это не солдаты или матросы, за которыми нужен глаз да глаз.

«Ладно, мне же спокойнее», - подумал он.

***

К монастырю шагалось веселее, чем накануне. Хотя под ногами была прежняя снежная каша, потеплело и выглядывало солнышко. На деревьях сквозь налипший снег проглядывала какая-то весенняя ярко-зеленая листва. В поселке народу на улицах заметно прибавилось. Местные жители, рабочие, охранники из службы безопасности, церковнослужители и монахини – все были одеты похоже: в почти одинаковые на вид черные куртки. Головные уборы и обувь также не отличались внешним разнообразием. Почти так же, как все, был одет и сам Иван Григорьевич.

«Зря хохлы нас ватниками называют, - подумал он. – Незаслуженно!»

На улице открылось множество лавок, где торговали разной околоцерковной и псевдонароднопромысловой ерундой: свечками, платками, ни на что не нужными сувенирами, иконками… Ну зачем человеку покупать здесь свечки? Со своим самоваром в церковь ходить? Ему вспомнился Фатимский монастырь в Португалии, где торговали отлитыми из парафина человеческими органами: руками, ногами, почками, печенью… Разве что половых органов там на лотках не было. Впрочем, возможно и были, просто их быстро раскупали на сувениры, а может, торговали ими из-под полы, втридорога. А идея была примитивная: у кого что болит – купи и поставь свечку в виде соответствующего болящего органа. Тогда от такой дикости культурных европейцев его аж передернуло. Хорошо, что мы не Европа!

Чуть в стороне от монастырских ворот кучковались профессиональные нищие. Заметно было, что монастырские секьюрити их не жаловали.

Когда Иван Григорьевич проходил мимо нищих, раздался нестройный хор «ПоможИте!» Один попрошайка слишком уж навязчиво тянул сложенные лодочкой руки. Иван Григорьевич брезгливо крутанул ладонью в воздухе, отстраняя от себя попрошайку, и неожиданно для себя сказал ему по-немецки:
«Ich mach’s nicht mit.»

Внезапно проскользнувший мимо них прохожий повернул голову. На его потемневшем лице выдавался крупный нос с горбинкой, глаза  ярко горели, зубы ощерились в улыбке, и он явственно согласился с высказанным мнением:
«Ich auch nicht.»

Иван Григорьевич вздрогнул от нереальности происходящего. Черный человек с почти черным лицом. Вязаная шапочка, не круглая, как носили теперь, а такая, как раньше, – петушком. Уголки ее топорщились в виде рожек и делали прохожего удивительно похожим на черта. Иван Григорьевич ощутил себя Фаустом, однако, сам Мефистофель новоявленным Фаустом явно больше не интересовался и быстро исчез впереди за монастырскими воротами. В сущности, ничего сверхъестественного не произошло: мало ли людей, знающих немецкий, в черном здесь почти все ходят, от работы на воздухе лицо у всех темнеет, а рожки – это так, мимолетное впечатление, не хвост же!

На службе в том же Троицком Соборе народу было битком. Было душно, и так хотелось на воздух, что Иван Григорьевич едва дождался, когда прочитали «Верую».
Побродив по территории монастыря, он опять вышел к Канавке. От Благовещенского Собора, как и вчера, несло чем-то недобрым. На одном из стендов возле церковной лавки были прикреплены поминальные записки за донецких ополченцев, написанные так коряво и прилепленные сбоку, что, очевидно, это была не совсем одобряемая начальством инициатива снизу.

На другом стенде удалось выяснить, что такое была эта Святая Канавка. Канавка была создана по воле Божией Матери, которая явилась преподобному Серафиму, и указала ему, каким образом необходимо обносить рвом и валом место ранее основанной православной общины. Начал копать Канавку сам Батюшка Серафим и вдохновил на это дело сестёр общины. Большевики в свое время надругались на Канавкой, а сейчас - в период духовного возрождения (угу-угу!) - Канавка была полностью восстановлена. Чудотворец Серафим говорил, что «Канавка – это стопочки Божьей Матери. Тут её обошла Сама Царица Небесная, взяв в удел Себе обитель».
Самой интересной оказалась практическая часть сообщения: метод достижения особого покровительства Божьей Матери. Батюшка Серафим обещал, что «кто Канавку с молитвой пройдёт, да полтораста «Богородиц» прочтёт, тому всё тут: и Афон, и Иерусалим, и Киев».

Ни в Афон, ни в Иерусалим, а уж в Киев и подавно Иван Григорьевич не собирался, но про себя признал, что «три в одном» - это сильный рекламный ход! А главное – особое покровительство Божьей Матери! Это уж всегда пригодится!

Он мысленно провел SMART-анализ проекта.
 
«Цель - «особое покровительство», звучит пока не совсем конкретно. Но можно условно переформулировать так: «постоянный бонус плюс пять очков мне к удаче». Заодно цель будет и измеримая. Достижимая? Для меня – да, а для Божьей Матери тем более! Реалистичная? С точки зрения выполнения указанных условий, вполне реалистичная: всего-то ровно 150 циклов чтения из двух-трех строк. Своевременная? Самая своевременная, раз я волею судьбы оказался в этом самом месте с кучей свободного времени! Вот только нет ли тут особых условий, вроде тех, что в договорах пишут самым мелким шрифтом внизу страницы? Должно еще быть что-то важное! А то окажется, что господин Пургон велел мне по утрам ходить по комнате двенадцать раз взад и вперед, а я забыл спросить его, как надо ходить, вдоль или поперек».

На стенде был приведен текст молитвы и предупреждение: на дорожке читать только про себя, а не в голос. Других условий не было. Паломники, перекрестившись, вступали на дорожку и двигались по ней против солнца вокруг собора. Иван Григорьевич тоже перекрестился, выдохнул, вступил на дорожку и, шагнув с левой ноги, начал проговаривать про себя:

"Богородице Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобою; благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших. Раз…"
Четки ему были не нужны: счет он обычно держал в памяти хорошо. Его удивляли и казались умственно убогими те, кто не мог обойтись в таком деле без подпорок и костылей: четок, книжек-молитвенников, листочков распечатанным текстом молитвы, которыми торговали в лавке поблизости, или переписанным тут же у стенда от руки.
Ему сразу наскучило просто проговаривать слова, поэтому он перешел на традиционный распев, и сразу еще раз ощутил свое превосходство над остальными паломниками:

«Эх, вы, тюти, в церковь каждый день ходите, а молитвы всё по бумажке читаете, как доклад на партсобрании.»

Между тем, он стал прихрамывать. И дело было даже не в том, что высокие берцы, надетые первый раз в этом сезоне, ощутимо натерли стопы и голени. Шагать в такт распеву было крайне неудобно: поневоле получался сильно хромающий шаг, эдакий «Marche des Eclopes». Краем сознания он подобрал темп, в котором удобнее всего было идти в потоке со всеми паломниками: «Marche de la Garde Consulaire». Не очень уместная и благочестивая мелодия, зато неудобство от обуви заметно отступило. Но едва облегченно выдохнув, он осознал тут же, что и молитву уже больше не читает, и со счета сбился.

Справа от дорожки за монастырской оградой виднелось старое двухэтажное здание вроде тех, что строили в наших краях еще пленные немцы. Оттуда доносились фортепьянные аккорды. По всей видимости, то была музыкальная школа, что и задало мыслям Ивана Григорьевича новое направление. Марш Консульской Гвардии сменился в голове увертюрой к «Мещанину во дворянстве», прерывать которую было бы уже совсем жалко ради каких-то там молитв.

Трава на склонах вала, по которому шла дорожка, была неестественно ярко-зеленая с пятнами белого снега. В листве лип и берез вокруг преобладала зелень с отдельными пятнами золота и снежного серебра. Солнце пригревало, и серебро стекало громкой капелью. В такт капели Bourgeois Gentilhomme в голове сменился на Largo пятого клавесинного концерта Баха, которое замолкло, только когда дорожка кончилась, и Иван Григорьевич снова оказался на площади перед Собором.

Гиды излагали группам паломников историю Святой Канавки. Оказалось, что проход Канавки с «Богородицей» был у них в программе весьма важным этапом.

Иван Григорьевич, недовольный собой, пошел на второй приступ.
 
Сначала все, вроде, получалось. Он уже начитал тридцать «Богородиц», как внимание его привлекла группа мальчишек за оградой возле школы. Шестеро мальчишек, лет по восемь, готовились играть в войну, пользуясь лежащим повсюду мокрым, хорошо лепящимся снегом. При этом они очень странно поделились на команды: не трое на трое, как следовало бы ожидать, а двое на двое («наши» и «немцы») при двух судьях-наблюдателях.
 
«Гитлеры, давайте уже нападайте!» – кричали «наши», но «Гитлеры» тоже упорно не хотели нападать и ждали «наших» в безопасности за своей снежной горкой. «Наблюдатели» же гнали и тех, и других в бой.

«Как странно! С одной стороны, кажется, ничего за полвека не поменялось, всегда была война, всегда были «наши» и «немцы». И всегда самым трудным было не «убить» противника, а доказать ему, что ты его «убил». А с другой стороны, все поменялось. У нас же никогда не было «посредников»! И никто нас в «бой» не гнал! А тут какой-то мутный договорняк, и без журналистов CNN они воевать ни за что теперь не начнут.»

Тут ему вспомнились поминальные записочки за донецких ополченцев.

«Со Святыми упокой! Вот вам и Киев!»

При этой мысли его как осенило:

«Киев! Этот Благовещенский Собор – ну копия же Киевской Софии! А какая теперь там София? Известно какая: священник не посмеет служить в таком месте! Нечисть осталась там, завязнувши в дверях и окнах, и никто не найдет теперь туда дороги. Вот и с этого теперь злом веет!»

С этими размышлениями, незаметно для себя он снова оказался на площади перед Собором.
 
Экскурсовод, низенький человечек в круглых очках, скорбным голосом вещал своей группе что-то о падении нравов и бездуховности людей Запада, особенно, американцев. Паломники, в основном, пожилые тетки, кивали и поддакивали. Видимо, сами себя они считали Светочами Духовности. Ивану Григорьевичу стало противно, но пересилив себя, он пошел на третий приступ.

Еще тридцать «Богородиц» начитал он, как произошло совсем уж странное происшествие: навстречу ему шел черт. На дорожке было строго одностороннее движение. Сейчас же наперекор общему потоку - по «встречке» – быстро шагал утренний темнолицый Мефистофель с рожками. Ивану Григорьевичу показалось, что, поравнявшись с ним, черт глянул на него с едкой улыбкой.
 
«Мати моя Пресвятая! – подумал Иван Григорьевич и уже не мог заставить себя дальше читать молитвы. За поворотом снова было почудился ему черт, но это оказался всего лишь рабочий в черной одежде, пилящий какую-то доску на дне рва Канавки.

«Хватит уже на сегодня духовных упражнений!», - решил Иван Григорьевич и пошел прочь из монастыря.

 ***

Утро в воскресенье выдалось пасмурным. Заново выпал снег и укрыл собой на земле равно и грязную серость, и веселую зелень.

Настроение у Ивана Григорьевича было деловое и благостное одновременно: выпала ему сегодня свобода, редкая в его напряженной жизни, и в то же время, не бесцельное прозябание: надо было завершить Дело, начатое вчера на Святой Канавке.
Дойдя по дороге до моста, он вдруг решил поворотить направо к бревенчатым сооружениям, где, если верить указателям, били чудотворные источники.

Часовня была еще закрыта. Тогда он зашел в избушку, где обнаружил оборудованную купель.

«Хоть сейчас в воду полезай», - подумал он, – «полотенца только не хватает.»
Иван Григорьевич любил купаться во всех местах, куда приезжал. Ледяной холод не пугал его, наоборот, бодрил, делал купание своего рода подвигом, которым можно гордиться. Только вот полотенце действительно было необходимо, а возвращаться в гостиницу не хотелось. В раздумьях он вышел от купели и очутился рядом с церковной лавкой.

«Может, прямо здесь удастся купить полотенце?» - стоял он некоторых в сомнениях.
 Из окошечка лавки выглянула продавщица-монахиня:

- Помочь вам чем-нибудь? Рассказать про наш чудотворный источник?
- Расскажите, - легко согласился он.
 
И она начала рассказывать заученную историю про то, что это источник матушки Александры, течет он из-под самого монастыря, истек прямо из могилы матушки Александры, большевики его закапывали, а выходил он в разных местах. И сколько людей здесь исцелилось по молитвам своим матушке Александре. Но надлежит помнить, что исцеляет не вода источника, а святой, которому посвящен источник. Поэтому окунаться в купель надо правильно: только с молитвой, и ни в коем случае без одежды, а только в нарочитой рубашечке, которую можно купить в этой самой лавке.
 
Уловив главный посыл сообщения, дальше он слушал ее уже вполуха: пошли рассказы про тех, кто купался неправильно, и купание им не помогло, и кто потом купался правильно – в рубашечке, – и купание помогло.
 
После этого купаться ему совершенно расхотелось. Он попрощался с монахиней и отправился в монастырь.
 
Народу вокруг монастыря было великое множество.

Когда он подходил к воротам, мимо него прошла группа солдат без строя. «Корпус внутренней стражи», как он их про себя называл. На рукавах бушлатов у каждого была эмблема с прыгающим оленем. Один солдатик как-то просительно глянул на Ивана Григорьевича, и тот, поймав взгляд, кивнул в ответ. Солдатик попросил закурить. Сам Иван Григорьевич не курил, но специально носил при себе нарочито купленную пачку синего уинстона именно для таких случаев. Угостив солдатика, он подозвал и остальных, предложил им сигареты, разрешив брать и больше одной. Они, довольные, разобрали всю пачку.

- У вас сегодня здесь культпоход?
- Точно, культ-поход! – весело загоготали они.
- А кто вас привез? Замполит?
- Митрополит и митрозамполит! – ответил один, и все вместе они снова загоготали.
Иван Григорьевич тоже улыбнулся и пожелал им успехов в боевой и политической. Он не одобрял религиозных перегибов в армии, да и в государстве вообще.
 
«Эдак, скоро опять всех нас заставят строем молиться!»

В собор едва удалось протолкнуться. Дышалось в толпе тяжело, он едва достоял до «Отче Наш», вышел из храма и некоторое время бесцельно блуждал по территории монастыря. К нему подошла монахиня и попросила помочь: высадить женщину из машины на инвалидную коляску. У ворот стояла машина, за открытой дверью спиной наружу сидела пожилая монахиня в черном, рядом была коляска.

Иван Григорьевич взял было монахиню сзади под руки, но та завизжала и обругала его. Он попробовал было подхватить ее, как обычно тащат раненых – снизу за ремень, но ремня на ней не нащупал, а монахиня между тем визжала еще громче и ругалась совсем уж нехорошими словами. Кое-как с помощью водителя и сопровождающей усадили ее в коляску и повезли к храму. Монахиня, которая привела его на помощь, извинилась:

- Спаси вас Господи! Не обижайтесь на нее. Эта сестра не из нашей обители. Ничего, побудет здесь – успокоится.
- А что, у вас все успокаиваются?
- Все. Матушка Царица Небесная каждому дает утешение. Вы сходите на Святую Канавку!

Ему недвусмысленно задали направление. К тому же, на Святой Канавке была самая ухоженная дорожка и с красивыми видами вокруг. Гулять все равно было больше негде, так почему бы и не там?

Вступив на дорожку, он был решительно настроен покончить с вчерашним делом. Сосредоточившись, он начал движение и стал читать. Но к концу первого круга его внимание рассеялось, и он вдруг осознал, что потерял счет: сколько начитал? 65 или 85? Приходилось начинать заново.

После десяти «Богородиц» он почему-то перешел на счет по-немецки. На vierzig, не прерывая чтения, краем сознания задался вопросом, а благочестиво ли в таком деле вести счет по-немецки? Край сознания ответил, что немецкие цифры ничем не хуже четок или любого другого приспособления для счета, и здесь в части идеологии все в порядке.

Как бы в ответ на это заключение, но уже из другого края сознания всплыл иной текст той же молитвы:
«Hail! Mary, Mother of God, Virgin full of grace, the Lord is with Thee: blessed art Thou among women and blessed is the fruit of Thy Womb, For Thou hast borne the Saviour of our souls. Zweiundsechzig…»

Тот край сознания, который отвечал за благочестие, находился в недоумении. С одной стороны, это была та же самая молитва, и формальное условие вроде бы соблюдалось. Но с другой стороны…

Тут с третьего края сознания зазвучала мелодия из «Крестного отца», и всплыла сцена из фильма, где читалась эта самая молитва: сцена циничного убийства, даже братоубийства! Это уже никуда не годилось! Включилось полное сознание и безжалостно велело обнулить счет.

Иван Григорьевич злился на себя, что не может сделать такого, казалось бы, простого дела, и упрямо погнал себя на третий круг.

В третьем раунде, не дойдя до конца дорожки и досчитав только до sechzig, он мысленно нажал «Save» и прервал чтение.

«Лучше пройду три круга, но чисто, чем опять собьюсь и потеряю счет!»

Край сознания, отвечавший за благочестие, недовольно скривился, но пока промолчал.
В четвертом раунде счет сам собой переключился на французский. Все шло спокойно, пока…

«… яко Спаса родила еси душ наших. Quatre-vingt-neuf…
… яко Спаса родила еси душ наших. Nonante…»

С какого-то края сознания вылез анекдот про француза с раком мозга и Nonante. В голове включился внутренний диалог:
«Этому французу тогда сделали лоботомию и выжгли девяносто процентов мозга, прежде чем он сказал «Nonante». Ты сейчас занимаешься сам с собой такой же лоботомией. Ганнибал поджаривал мозг своей жертвы и этот же мозг ей же и скармливал за приятным разговором, а жертва постепенно, незаметно для себя впадала в слабоумие. Сколько мозга ты сам себе выел, раз сказал «Nonante»?»
Иван Григорьевич разозлился на себя, зашагал молча.
 
Тут случилось чудо. Дорожка, обычно заполненная многочисленными паломниками, впереди него оказалась пуста. По ней, метрах в сорока впереди, плыла одна лишь Дама в Белом. То есть, на ней была надета еще и маленькая черная курточка, но длинная юбка или платье и какой-то высокий головной убор были белыми. Ничего подобного в этом монастыре Иван Григорьевич еще не видал.

«Мати моя Пресвятая, Царица Небесная!» - подумал он. - «А почему бы Царице Небесной и не надеть черную курточку? Она же на земле одевается, как все люди, а все люди здесь носят черные куртки».

Больше всего он боялся, что видение исчезнет: появятся люди, Дама окажется обыкновенной женщиной-паломницей, а он - дураком. Он старался не смотреть прямо туда, чтобы не заметить чего-нибудь неподобающего, но посматривая краем глаза, убеждался: на дорожке перед ним по-прежнему никого, кроме плывущей Белой Дамы. Наконец, за поворотом дорожки Дама исчезла. Он невольно замедлил шаг, чтобы не подойти к повороту слишком рано и не увидеть чего-нибудь неподобающего, не возвышенного. Слава Богу, за поворотом никого не оказалось!

В задумчивости он отправился обедать.


***


На вечернюю прогулку Иван Григорьевич опять пошел к монастырю, но другой дорогой, и зашел от ворот у главной колокольни. В проходе под колокольней он обнаружил на стене мраморные доски с именами спонсоров монастыря.
 
«Ба, какие люди! Сергей Кириенко, Олег Дерипаска, Геннадий Ходырев…  Всё лица, отмеченные печатью добродетели и честности, известные своим бескорыстием и праведной жизнью! Как трогательно! Воры снесли малую толику награбленного в храм и выправили себе бумагу о святости! А надпись нам пригодится на будущее: для расстрельного списка!»

Иван Григорьевич озлобился на всех сразу: на воров, на попов, на перекрасившихся коммунистов, на путинскую гвардию… В таком самом неблагостном настроении подошел он к Троицкому Собору к началу вечернего крестного хода.
 
Из ворот выходила процессия и направлялась, по-видимому, на Святую Канавку. Пели «Богородицу». Пели на непривычный распев и с воодушевлением, а не так, как читал он днем. Он пошел было за крестным ходом, потом остановился и долго стоял, заслушавшись и задумавшись. Потом, приняв решение, повернулся и отправился к себе.

***

В гостинице он первым делом уселся со своим планшетом и наушниками в кресле в приемном корпусе, там, где ловил Wi-Fi. Прошелся по поисковикам и закачал себе на планшет и в телефон все молитвы Богородице, которые только нашел, в самом разном исполнении.
 
Потом он отправился в свой номер и слушал, слушал их, одну за другой, иногда одну и ту же по нескольку раз. Почти все записи отличались чудной красотой многоголосого исполнения. Но одна вдруг поразила своей простотой и искренностью. Женский хор пел «Царице Преблагая», на один голос, без вычурности, без мелизмов и украшений. Слова были простые и понятные без пояснений и шли от души. Он повторил запись раз десять или больше, прежде чем попробовал запеть сам. У него ничего не получалось: в горле стоял ком, ни один звук не выходил!
 
И тут он позволил себе то, чего никогда себе не позволял: расплакался. Плакал он долго, пока не почувствовал несказанное облегчение. Ком в горле прошел.

Он снова попробовал спеть молитву, но звук шел глухо и фальшиво.  Никогда так трудно не выходила у него такая простая мелодия! Но он упорно продолжал настраивать голос, подбирал высоту, октавы на две ниже, чем пел хор, и в конце концов у него начало что-то получаться. Он позволил себе тихо-тихо подпевать хору. И только после десятка более или менее удачных повторений позволил он себе прервать упражнение.

Затем он нашел запись «Богородицы» на новый распев и отрепетировал его. Получилось красиво, совсем не то, что он исполнял там на дорожке. Но такого душевного подъема, какого он испытал с «Царице Преблагая» уже не случилось.
Потом он еще полночи пролежал в кровати в наушниках, слушая одну за другой молитвы Богородице.


***

В понедельник с утра полдня все просидели в боевой готовности. До обеда продолжались бесплодные телефонические переговоры с принимающей стороной. Наконец, стало ясно, что и сегодня никуда они отсюда не выедут. Иван Григорьевич ругался и настаивал больше для порядка. Выслушанные им в ответ слова в вольном переводе означали:

«Послушай, доминус Иван! Никакой черт тебя не спрашивает, хочешь ты тут оставаться или не хочешь».

Казалось, время в монастыре зациклилось. Чтобы вырваться из этого циклического времени, из круга вечного повторения, нужен был Подвиг. Деяние. Иван Григорьевич утвердился в том, что он должен совершить то, что должен.

«Будем читать!» - решил Иван Григорьевич. – «Разве я не казак? Будем читать! Оно только сначала страшно, а потом оно уже не страшно! А потом оно уже совсем не страшно!»

По дороге к монастырю он читал про себя «Царице Преблагая». До чего легко при этом шагалось! Вот если бы условия дозволяли читать там, на дорожке, именно эту молитву!

Службы в соборе не было. Иван Григорьевич прямиком направился на Святую Канавку.
Перед тем, как ступить на дорожку, проверил, помнит ли новый распев. Придумал для себя мысленный визуальный трехразрядный счетчик с зелеными цифрами для счета повторений, проделал дыхательное упражнение. Выдохнув, шагнул с левой ноги и начал.

«Богородице Дево, радуйся…»

Он замедлял шаг и старался сосредоточиться на правильности мелодии. На счетчике загорелась зеленая единица. Сделав паузу, он продолжил:

«Богородице Дево, радуйся…»

На счетчике загорелась зеленая двойка.

Когда он сошел с дорожки, на счетчике горело «75». Он боялся верить своей удаче, и пока шел от конца дорожки к началу, уже не нараспев, а скорым речитативом читал свою любимую молитву:

«Царице моя Преблагая, надеждо моя Богородице,
приятелище сирых и странных предстательнице,
скорбящих радосте, обидимым покровительнице!
Зриши мою беду, зриши мою скорбь,
помози ми яко немощну, окорми мя яко странна.
Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши:
яко не имам иныя помощи разве Тебе,
ни иныя предстательницы,
ни благия утешительницы, токмо Тебе, о Богомати,
яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков. Аминь.»

Когда он сошел с дорожки второй раз, на счетчике горело «150». Над поселком раздался крик петуха. Особого чуда здесь не было, петухи в поселке периодически кричали, но этот крик показался важным знаком.
 
Мысленный визуальный счетчик исчез, а на его месте возник образ Божией Матери. Она как бы говорила: «Вот так вот!».

Ивана Григорьевича распирало от восторга, и он чуть не в голос запел:
«Взбранной Воеводе победительная, яко избавльшеся от злых, благодарственная восписуем Ти раби Твои, Богородице...»

Снова перед ним возник образ Божией Матери. Она как бы недовольно отмахивалась рукой: «Ладно, ладно, хватит уже!».

Ему хотелось допеть торжественный гимн, и не один раз, но по какой-то деликатности он заставил себя замолчать.

По дороге в гостиницу он зашел в магазин «Магнит».

«Полпуда черного хлеба да фунта четыре сала сейчас бы запросто схомячил! Помози ми яко немощну! Окорми мя яко странна!»
Образ Божией Матери явился с поднятой к глазам рукой – файспам: «Боже, ну с кем приходится работать!».

Сала в магазине не было, а хлеб был невкусный. Вместо них Иван Григорьевич взял пирогов «Штоллен» и местного живого пива, вроде «Жигулевского».

Образ Божией Матери смотрел строго: «Не стыдно? Чуть полегчало, и сразу жрать!».
«А что такого? – возразил он Образу. – Помимо духовных радостей, пироги и эль нам тоже необходимы! Хотя… хотя с хорошей водкой из фруктов никакому элю не сравниться!»

Образ Божией Матери, прикрыв глаза рукой, беззвучно смеялся.


***

По пути из магазина в гостиницу Иван Григорьевич в голос распевал несвоевременную песню:

«Stille Nacht, heilige Nacht,
Alles schl;ft; einsam wacht
И с улыбкой Младенец глядит,
Взгляд Его о любви говорит.
Спи Младенец Святой,
Schlaf in himmlischer Ruh!»

Если бы он спел это здесь месяца через два с небольшим, вероятно, местные жители вынесли бы ему и хлеба, и сала, а то и водки из фруктов
.
Проходя мимо чудотворного источника, он подумал, что мог бы сейчас искупаться, даже и без полотенца. Но на душе была такая совершенная радость, прибавить к которой было уже ничего невозможно.

Засыпая в постели, он знал, что завтра он уже непременно покинет поселок и монастырь.

***

Циклическое время снова превратилось в линейное. Утром клиент, наконец, разродился решением и прислал за ними транспорт. Пока ждали машины, подошел Войцеховский:

- Иван Григорьевич, а мы с Сашей вчера все-таки искупались в источнике!

Саша Хаджимуратов – абрек Хаджимуратов - почти что крестился! Это воистину было чудо! Конечно, Хаджимуратов не был никаким абреком, но орешком был крепким: черпал он свою духовность из всяческих мутных альтернативных источников. Но, видно, зацепила его Царица Небесная за закаливание и экстремальные водные процедуры. И так, верно, для каждого из нас у Нее предусмотрен свой собственный метод.
 
Образ Божией Матери смотрел на него с довольной полуулыбкой.


Рецензии
Этот рассказ сначала как неизвестный читатель прочитала - мало ли...)
Со знанием дела написано. Юмор мягкий, четкий - интеллектуальный.

Еще не покидало ощущение дежавю... Знакомый стиль.
- Хенде хох, Лейтенант! Откуда я вас знаю?)
Успехов вам!

Людмила Винтерия   14.12.2016 19:31     Заявить о нарушении
Спасибо на добром слове!

Лейтенант Дегре   15.12.2016 10:31   Заявить о нарушении