Der ewige Jude

Der ewige Jude, или как Иван Григорьевич стал антисемитом


- Вы семит или антисемит? Да или нет? ДА или НЕТ?!
                                                       Народное


- Так ведь Иван Григорьевич не один! Бывают и другие!
- Другие тоже не будут в обиде…
                                                    Н.В. Гоголь «Мертвые души»


Однажды весной Иван Григорьевич проводил отпуск в путешествии по Испании и Португалии.

Прилетев ранним утром в Барселону, он удачно поселился в гостинице: номер, забронированный с полудня, был свободен уже с утра. Оставалось только переодеться в почти уже летний костюм и можно было пораньше отправляться на разграбление многовековых культурных сокровищ Барселоны.

На рецепции его предупредили:
- Номер у вас двуместный. С вами будет сосед.
- Я в курсе. А кто этот сосед, не подскажете?
- Так… Американец. Из Нью-Йорка.

«Опаньки! Придется англомову вспомнить. Ну, вот и хорошо!»

Иван Григорьевич кинул в номере вещи, принял душ, и еще находясь в ванной, услышал, что кто-то вошел в номер. Выйдя из душа, он увидел низенького лысоватого человека, лет шестидесяти пяти-семи, похожего на одного из диснеевских гномов, только без бороды. Тот заговорил по-русски:
- Здравствуйте, молодой человек! Меня зовут Борис.
- Здравствуйте, - Иван Григорьевич не обижался на «молодого человека», - Я Иван. Из России. Так это вы американец из Нью-Йорка?
- Я из Нью-Йорка, но я раньше тоже был из России.
- А откуда, если не секрет?
- Из Ленинграда.

Из дальнейшего разговора оказалось, что они едут в один и тот же тур до самого конца. Иван Григорьевич уже готов был «к бою и походу» и собрался было на выход, как Борис вдруг спросил:
- Молодой человек, хотите мацы?

Иван Григорьевич почувствовал, что это неспроста: должно быть, это был некий тест на совместимость. Времени было жалко, но, как бы то ни было, разделить трапезу – это святое, отказываться нельзя! Он вскипятил чайник, приготовил два стакана чаю из пакетиков и выставил на стол свое сокровище: домашние черные ржаные сухари.
Они сели за стол. Иван Григорьевич пожевал невкусное белое печенье, а Борис подержал во рту, но так и не разжевал один черный сухарик. Посидели некоторое время за разговором не о чем. Потом Иван Григорьевич отправился грабить Барселону и вернулся далеко за полночь. Борис уже спал.

***

Утром Борис пожаловался:

- Молодой человек, вы ночью так страшно храпели, что совсем не давали мне спать!

Иван Григорьевич знал за собой такое: после напряженного дня и сильной физической усталости он и вправду мог заснуть довольно громко. Находящиеся рядом, в зависимости от степени благожелательности, обычно описывали его храп как богатырский или как кабаний.

- Простите, притомился вчера.
- Я не знаю, что мне делать! Я так не могу отдыхать!

Иван Григорьевич уже извинился и считал, что этого было вполне достаточно. Зачем было педалировать тему? Если боишься соседского храпа – не жидись и бери себе отдельный номер.

- Вы потом поймете, молодой человек, как в моем возрасте необходимо ночью отдыхать в тишине!

Это было уже похоже на натуральный наглый наезд!

«А вот фигу тебе, новая жертва холокоста, - решил он, - не на того напал! Не собираюсь «платить и каяться»!»

***

В экскурсионном автобусе Иван Григорьевич успел занять место у окна и поближе к гиду. Борис сел на соседнее место. Гид предупредил всех:

- Так, как вы сидите сейчас, на тех же местах будете сидеть до конца поездки.
Иван Григорьевич этому сообщению вовсе не обрадовался.

Потом гид проинформировал их о программе поездки, общих правилах, и, среди прочего, сказал:

- Прошу возвращаться к автобусу точно в указанное время или заранее. Ждать никого не будем. Если кого-то не будет, мы считаем, что вы догоните нас на такси на следующей остановке. Стоит это примерно пятьдесят евро.

Начались экскурсии, автобусные и пешеходные. Иван Григорьевич быстро задружился с одной дамой, которая оказалась профессиональным картографом. Она легко опровергла его сложившееся мнение о женском географическом кретинизме, и вообще была умная тетка. Иван Григорьевич пожалел, что не занял место рядом с ней в автобусе: уговорить кого-нибудь пересесть к Борису было нереально. Вместе с картографом они стремительно метались за гидом, успевая забежать вперед и даже вбок и нафотографироваться всласть. Борис едва плелся за группой где-то позади, к рассказу гида не успевал, потом плелся дальше, все больше отставая.

Гид это заметил, но вместо того, чтобы сделать замечание Борису, обратился почему-то к Ивану Григорьевичу:

- Иван, поговорите со своим соседом, с Борисом. Мы не успеваем его ждать.
- А почему вы меня об этом просите? Вот и поговорите с ним сами!
- Ну… вы же…
- Разве я сторож… брату моему?

Гид неохотно подошел к Борису:
- Борис, вы рассчитывайте свои силы. Если не успеваете за группой, будете догонять на такси.

***

Когда на выезде из Барселоны проезжали Монжуик, гид обозвал ее «Веселой горой». Иван Григорьевич сделал вслух довольно громкое замечание, что «Монжуик» - это «Еврейская гора». Борис повернулся к нему подозрительно:

- Иван, вы антисемит?

Иван Григорьевич обалдел от такого наезда, не зная, плакать ему или смеяться, потом ответил с серьезным видом:

- Я не антисемит. Я все нации ненавижу одинаково. Просто «Монжуик» по-каталански означает «Еврейская гора».
- Вы-таки ненавидите! Значит, вы-таки антисемит!
- Хорошо, Борис, договорились: раз вы настаиваете, для вас персонально я буду антисемитом.

***

Взяли курс на Сарагосу. Гид объявил публике, что, если все сдадут мимо кассы по пятьдесят евро с носа, никто об этом не пожалеет, и всем будет хорошо.
 
Иван Григорьевич, прослышавши о подобной практике заранее, не колеблясь, вытащил полтинник. Что характерно, ни у кого в автобусе сомнений не возникло, все легко сдавали деньги. Борис, с недоверием глядя на остальных, заворчал:

- Пятьдесят евро - это почти семьдесят долларов! За что? Семьдесят долларов! Для меня это очень много!

Но побоялся остаться в одиночестве и деньги в итоге сдал.

***

Дорога была долгая. Гид время от времени замолкал. Борис, казалось, позабыл, что общается с персональным антисемитом, и они с Иваном Григорьевичем разговорились.

Борис рассказал, что в начале девяностых они с женой перебрались к дочери в Америку. Живет он один, жена умерла. Дочь, зять, внук живут где-то далеко, в другом штате. Он там очень хорошо живет! Получает пенсию. Ему дали большую квартиру. У него есть машина. Ездит он на машине, куда хочет, и паркуется, где хочет, так как считается инвалидом. Масса льгот. Ездит на океан, когда захочет.
На расспросы о прежней жизни он почему-то отвечал неохотно. Жил в Ленинграде. Работал конструктором. Тут Иван Григорьевич к нему даже потеплел. Он вообще из всех технических работников почему-то особенно уважал конструкторов. Конструктор – это не паразит! Не какой-нибудь там банкир или ростовщик, а настоящий труженик!
Однако, где он жил в Ленинграде, на каком предприятии работал, Борис не говорил, уходил от ответов. Скрывал? Вряд ли! Скорее, почему-то не хотел вспоминать! Сам Борис о Питере не спрашивал. Неужели ему было неинтересно?

Иван Григорьевич завел речь о Штатах. Но тут выяснилось, что за пределами города Нью-Йорка Борис почти ничего не знает. Не знает номеров знаменитых шоссе, в курсе цен на бензин только до Нью-Джерси. Самая же дальняя его поездка, та самая, которая на океан, и оказалась поездкой в Нью-Джерси.

Разговор за отсутствием предмета для обсуждения прекратился сам собой.

***

После Сарагосы сосед неожиданно обратился к своему персональному антисемиту:
- А вы знаете, как я решил поехать в Испанию? Моя жена всю жизнь мечтала побывать в Испании! А я всю жизнь мечтал побывать в Италии! И вот, он умерла, так и не побывав в Испании! И я решил, что поеду в Испанию вместо нее!

Иван Григорьевич думал про себя:
«Какая, казалось бы, трогательная история, а меня все-таки почему-то не трогает! Странно, однако, хвастаться тем, что живешь чужой жизнью! Неужели у них было такое редкое родство душ? Тогда почему их тянуло в разные места? Странно. Что-то не так!»


***

При приближении к Мадриду гид среди прочего помянул, что именно сегодня вечером в Прадо по графику бесплатное посещение.

Сосед спросил гида, почем там обычно билеты, и очень взволновался:
- Двенадцать евро - это почти пятнадцать долларов!  Это немало! Надо пойти! Шестнадцать долларов!

«А сэкономленный цент - все равно что заработанный», - закончил его мысль про себя Иван Григорьевич голосом дядюшки Скруджа. Сам он с сожалением отказался от нежданной возможности, ибо уже плотно расписал для себя всю программу визита в испанскую столицу. Жадность к впечатлениям пересилила в нем жадность обычную.

Борис уже спал, когда опять далеко за полночь, стараясь не шуметь, вернулся Иван Григорьевич в гостиницу и, уже проваливаясь в сон, успел подумать:
«Неужели он и во сне услышит мой храп?»

***

Утро началось предсказуемо – с жалоб и наезда:

- Я так не могу отдыхать! Молодой человек, вы опять так храпели!
Персональный антисемит вместо того, чтобы платить и каяться, нагло предложил:
- А вы возьмите себе одноместный номер! Наверняка у них здесь есть.
Борис сначала обалдел от такого неожиданного заявления, потом затараторил:
- Да-да, я у них спрошу другой номер! Мне же нужно отдыхать! Спрошу другой номер!
В Мадриде, к счастью, днем они пересекались только изредка: в автобусе в коротких поездках. Персональный антисемит равнодушно выслушивал причитания о трудностях переселения в другой номер:
- Они сказали, доплатить за другой номер! Просили почти сто долларов! Сто долларов! Я так не могу, мне это очень дорого! Сто долларов! А несколько ночей это выйдет…

***

Утром в тот день, когда выезжали из Мадрида, по программе было втиснуто посещение Прадо. Как ни странно, Борис тоже пошел вместе со всеми, хотя ему и пришлось купить билет. Может, ему было больше некуда пойти, и он боялся одиночества? Или неужели он так любил искусство?

Так, по дороге на Саламанку разговорились они об искусстве, причем Борис спросил первым:
- Как вам понравился Прадо?
- Да так… Посмотрел «Второе мая» и «Третье мая» Гойи. Оказались обычные агитплакаты. Посмотрел «Сдачу Байлена» Касадо дель Алисаля. Оказалась маленькая картинка, не лучше своих копий в интернете. Оставшееся время любовался Брейгелем, Босхом и другими старинными немцами. А вы что смотрели?
- Гойю и импрессионистов. Великие картины! Гойя – великий художник!
- Гойя, конечно, умел рисовать, этого у него не отнять. Портреты королевской семьи очень приличные. Но к концу жизни, должно быть, он повредился умом. Нехорошо было всех заражать своей депрессией!
- Вы не понимаете! Так нельзя говорить! Вы ничего не понимаете!
- Чего нельзя? Чего я не понимаю?
- Он страдал! Он так страдал!
- И что? Всем нам теперь из-за этого страдать?
- Вы…вы не понимаете! Это … фашизм!
«Опаньки! Приехали! Мало мне антисемитизма! Теперь и фашизм шьет! Называется, поговорили об искусстве!»

***

В Саламанке Иван Григорьевич ужинал с группой девушек из своего автобуса. Пили вино. Он развлекал их рассказами, смешил, а они смеялись, качаясь на стульях, и отдавали ему часть хамона из своих порций, ссылаясь на свои диеты.
 
Иван Григорьевич вдруг подумал:

«Интересно, а мой персональный семит: тоже не ест хамон? Или ест? До какой степени он ортодоксальный? Хотя, какое мое собачье дело! И все же, мы в ответе за тех, кого мы приручили. А кажется, я его ... ну не то, чтобы приручил, а…».

***

Утром Борис подошел к Ивану Григорьевичу с деловым видом:
- Я придумал! Я не могу платить по сто долларов за номер! Лучше я вам куплю коньяк, если вы не будете храпеть! Вы ведь любите коньяк? Нам обоим будет хорошо!
«Какая странная идея! Неужели он думает, что я храплю нарочно, чтобы ему досадить? Вымогаю с него плату? Если захочу, то силой воли остановлю свой храп? Как такое может зародиться в голове? Может, он сам так бы и поступал, будь его воля?»

Вслух он высказался неопределенно:
- Коньяк – дело хорошее…

***

На другой день были уже в Португалии, приехали в Порту. Сначала была дегустация портвейнов, потом – уже сверх основной программы – предложили им всем покататься на кораблике по океану. Мнения группы разделились. Молодые в основном хотели кататься, пожилые и солидные – ехать в гостиницу отдыхать. Решить дальнейший маршрут автобуса мог буквально каждый голос. Сам Иван Григорьевич в жизни уже так накатался на разных корабликах, что лучше бы подался на отдых в отель. Но то ли черт его дернул, то ли портвейн ударил в голову, он, глядя на девушек, которым хотелось на кораблик, решительно поддержал молодежную группу.

Переглянувшись с одной из девушек, Иван Григорьевич запел:
- Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал!

Она подхватила песню, а следом за ней и другие. Это решило исход голосования. Автобус с песней направился к пристани.

Внезапно узнали, что на море намечался шторм. «В такую шальную погоду нельзя предаваться волнам!» Все прогулочные рейсы были отменены. Автобус свернул на дорогу к отелю. Петь при этом, однако, не перестали, и Иван Григорьевич окончательно уверился, что сегодня он наверняка заработает себе коньяк.
Борис всю дорогу ворчал что-то неодобрительное.

Вечером, после того как в номере раздался телефонный звонок, Иван Григорьевич подхватил бутылку портвейна и, уходя, сказал Борису:
- Спокойной ночи! Утром с вас коньяк!

***

На следующий день катились по Португалии на юг.
- Борис, вы уже купили коньяк?
- Нет… я подумал… что нет… пока…пока еще нет.
- Будете должны.

Роли поменялись. Теперь Борис «был неправ», а Иван Григорьевич имел право «требовать компенсаций».

***

По дороге новый местный гид гнала пургу про португальскую историю. Ивана Григорьевича откровенно забавлял бред про династические хитросплетения психопатов, некрофилов и прочих кровосмесителей, сочиненный, должно быть, извращенцами в пьяном угаре. Жалко только было бедных португальских школьников, которых заставляли все это учить. Но когда речь зашла о победе героического португальского народа над Наполеоном, Иван Григорьевич не выдержал и высказался довольно громко:
- Да что вы такое несете! Когда генерал Жюно с восемью тысячами босых и оборванных солдат пришел в Португалию, тутошняя многовековая прогнившая монархия за день слиняла и исчезла, аки дым, а славный португальский народ даже не почесался. А король со всем своим королевским двором до конца войны у бразильского султана из милости за печкой просидел. Португальские батальоны служили в армии Наполеона даже и в Русском походе. А здесь воевали англичане, а прислуживало им всяческое отребье, нанятое за ротшильдовские деньги.
 
Гид отреагировала довольно спокойно:
- Вы, наверно, интересуетесь историей?
- Да, я кое-что в этом понимаю, особенно в истории наполеоновских войн.

Гид понимающе кивнула и сказала, почти извиняясь:
- Понимаете, мы должны озвучивать для туристов определенную программу. Нам положено рассказывать об этом так.

Иван Григорьевич тоже кивнул. Он понимал, но все равно не одобрял, когда человек зарабатывает себе на жизнь, делая что-то против совести. Тут он заметил, что Борис буквально задыхается от возмущения:
- Так нельзя! Так нельзя говорить, как вы! Это… Это антисемитизм!
- Как это, антисемитизм? Может, антипортугализм?
- Все равно, это фашизм и антисемитизм!
- Ничего себе, фашизм и антисемитизм! Да я пока даже к отрицанию холокоста еще и не приступал, так что лучше меня не провоцируйте! Здесь гои убивали гоев, а при чем тут евреи? И при чем тут фашизм?
- Вы оправдываете Наполеона, все равно, что оправдываете Гитлера!
Иван Григорьевич не оправдывал ни Наполеона, ни, тем более, Гитлера. Личность Наполеона он оценивал трезво, но ему всегда было обидно, что Россия в наполеоновских войнах воевала не на той стороне. За исключением краткого и закономерного эпизода второй половины 1812 года. Во всяком случае, в его системе координат в наполеоновских войнах на Пиренейском полуострове французы определенно были «нашими», англичане – «немцами», а всякие прочие вообще не были субъектами.
Однако, объяснять все эти тонкости Борису было невозможно. Отбить открытое нападение со столь наглыми обвинениями можно было только одним: встречным нападением.
- Так, кстати, где мой коньяк?
Дальше – тишина.

***

В рамках ознакомления с португальской культурой гид в автобусе поставил записи фаду. Ивану Григорьевичу не нравились эти туземные жалостливые песни, а Борис явно навострил уши. Иван Григорьевич неделикатно пошутил:
- Вам, видно, близка и понятна тысячелетняя скорбь португальского народа.
- Опять этот ваш фашизм! Люди страдают! Смеяться над страданием – это фашизм!
- Так, а где мой коньяк?

Вечером открылись две культурные возможности: пойти на португальскую, то есть не совсем настоящую, корриду или послушать концерт с исполнением фаду. В номере Борис долго вслух сомневался, идти ли ему слушать фаду: там надо было платить.
Иван Григорьевич пожалел его и положил конец его сомнениям: поставил на ноутбуке в список воспроизведения на реверс десятка два разных фаду.
- Когда надоест, просто захлопните крышку. Спокойной ночи, с вас коньяк.
На протяжении всего их пребывания в Лиссабоне у Бориса были все шансы спать спокойно.

***

Выехали из Лиссабона рано утром как раз на Пасху. Веселые девушки отправились в Андалусию и далее в Марокко, а Иван Григорьевич и Борис - в Эвору.

В Эворе осмотрели местную церковь из человечьих костей. Рядом была еще одна церковь, где, как видно, шла пасхальная служба. К церкви шли группы людей совершенно православного вида. Женщины в платочках несли корзинки с куличами и яйцами.
- Христос Воскрес! – поприветствовал их Иван Григорьевич.

Люди посмотрели на него искоса и исподлобья.

- Нэ розумием, - злобно отозвался один.
- Бандеровцы, что-ли?

Группа явно зарозумила, заволновалась, но связываться с москалем не решилась.
«Эх, жаль, что сегодня праздник», - подумал Иван Григорьевич, а вслух сказал:
- Борис, вы лучше не отставайте, а то бандеровцы устроят вам здесь аутодафе.

Тот всерьез обеспокоился:
- Не спешите так, я пойду вместе с вами.

Всю дорогу он держался вплотную к своему персональному антисемиту.

***

Когда из Эворы возвращались в Испанию, скорее всего в благодарность за охрану от бандеровцев Борис внезапно предложил:
- Хотите я расскажу, как я оказался в этом путешествии? Мой зять - юрист. Он много летает по Америке. Однажды в аэропорту ему задержали рейс, так он устроил им такой скандал! Такой скандал! Он же юрист! Такой скандал, что они предложили ему компенсацию: бесплатный перелет в оба конца на любой рейс! Представляете! Так он выбрал билет в Европу и обратно. По Америке билеты дешевые, а через океан билеты дорогие. Так вот он выбрал билет в Испанию.
- А в Италию у них не было билета?
- Нет, у них были билеты в Испанию. И вот они с моей дочерью подарили мне билет в Испанию!
«С какой гордостью он рассказывает о том, что его зять устроил скандал! У нас скандалить – это же так стыдно, а тут – явная гордость, хвастается, как особенной доблестью…  Заодно, разрешилась и загадка столь странного исполнения мечты своей жены.»

***

В Испании после Мериды Борис заболел. То ли съел что-нибудь не то, то ли простудился, то ли и то, и другое, но к врачу обращаться не хотел. Иван Григорьевич поделился с ним углем, аспирином и вьетнамской «Звездочкой» из своей походной аптечки, заваривал ему в номере чай. Борис чувствовал себя плохо, но в номере отлеживался только ночью и ни разу не пропустил ни одну экскурсию. Даже в Куэнке поплелся, чуть не шатаясь, за группой в гору по крутому склону на пронизывающем горном ветру. Что гнало его? Иван Григорьевич этого не понимал.
«Откуда у него такая бессмысленная «охота к перемене мест»? Неужели, это у него такой серьезный, немецкий подход к развлечениям, привычка ходить на «мероприятие» только потому что «уплочено»? Вот я – другое дело! Я попутешествую, утащу зернышко знаний или впечатлений к себе в норку, потом буду переваривать. Заодно, может, и норку потом переустрою по-умному. Я езжу, чтобы домой вернуться. А он? Может, у него и дома-то нет, так, пристанище одно временное. Пристанище только везде, а в доме ему отказано?»

Внезапно его осенило:
- Борис, а вы не были, случайно, в Иерусалиме?
- Я сам не был. А зять с дочкой ездили лечиться. Вы знаете, там можно очень дешево лечиться!
«Ой, врешь! Был ты в Иерусалиме, две тысячи лет назад был!»
- А в Киеве не бывали?
Борис не понял перехода, что-то заподозрил, но ответил:
- Нет, в Киеве я не был.
«И правда, только в Киеве ты ЕЩЁ, пожалуй, и не был!»

***

В Толедо Иван Григорьевич внезапно купил разом все сувениры и подарки, которые должен был привести домой из путешествия. Пока он заталкивал пакеты на багажную полку, Борис пожаловался:
- А я ничего не купил! У меня внук играет в соккер. Так он просил меня привезти футболку с Мэсси. Я видел такие футболки в Мадриде, но за них просили больше пятидесяти долларов! Представляете? Это очень дорого!
- Ничего, - утешил его Иван Григорьевич, - Мэсси в Мадриде – экзотика. Вернемся в Барселону, да сойдем с туристической тропы, такие футболки там вдвое подешевеет!

В Валенсии он еще обрадовал Бориса:
- Видел футболку с Мэсси: всего двадцать четыре евро.

Борис явно обрадовался и оказал Ивану Григорьевичу еще одно благоволение:
- А хотите, я расскажу вам, как я покупаю на гаражных сейлах? В Америке есть гаражные сейлы. Вы знаете, что такое гаражный сейл? Там можно купить все, что угодно, как повезет, и очень дешево! Даже золотые вещи! У меня всегда с собой лупа, я могу отличить золото от всего другого.
- Так вы ювелир? Или конструктор?

Борис проигнорировал замечание и продолжал:
- Однажды я купил там серебряный сервиз. Представляете? Настоящий серебряный сервиз! За сто долларов! Я посмотрел по каталогу: такой сервиз стоит тридцать тысяч долларов! А я купил всего за сто! Представляете?

Борис лучился, торжествовал и ликовал при воспоминании.

«Вот оно! – подумал Иван Григорьевич, - Вот она – «кульминация простого человека»! Главное событие, апофеоз всей жизни, при котором поет его душа! Его персональное солнце Аустерлица! Внешне незатейливое событие, позволяющее определить истинное предназначение человека!»

***

Гид в автобусе рассказывал о мемуарах одного русского офицера, который воевал в испанской гражданской войне за франкистов. Иван Григорьевич слушал с интересом, наметил себе после найти и прочитать эти мемуары.

Задумавшись, он решил для себя, что, будучи русским, ни за что ни пошел бы он сам на чужую гражданскую войну. А вот если бы он был испанцем… Интересно, за кого бы он стал воевать? Республиканцы были болтливы и бездарны, франкисты тоже не особо симпатичны. Своя правда была и у тех, и у других…

- Борис, вот если бы вы были испанцем, за кого бы вы воевали в их гражданскую?
- Ни за кого! Я бы эмигрировал.

«Конечно, он бы эмигрировал, что за вопрос! Он же и на самом деле эмигрировал! А мне бы такое и в голову не пришло! А он еще и из Древней Иудеи тогда тоже эмигрировал…»

***

Разъездной тур закончился. После этого несколько дней жили в отеле на берегу Средиземного моря неподалеку от Барселоны.

Иван Григорьевич днем купался в очень еще холодном море, гулял среди весенней зелени, ездил в короткие недальние поездки на римские древности и по местам боевой славы Сен-Сира и Сюше. По вечерам, сидя на балконе с видом на море, он дегустировал местные вина и продукты, выбирая, что из этого стоит везти домой. Мысли о доме посещали всё чаще.

Борис почти поправился и ходил по местным лавкам, выбирая футболку. Иван Григорьевич включился в игру: кто найдет дешевле.

Однажды вечером он сидел на балконе с бутылкой вина и хамоном, когда вошел Борис. Иван Григорьевич пригласил его за стол и угостил вином.
- Вы знаете, Борис, в одной лавке мне удалось сторговать Мэсси за девятнадцать евро.

Тот, было, расстроился, но потом передумал:
- А я уже сегодня купил за двадцать один. Но ничего, я куплю и за девятнадцать тоже! Тогда, получится, что я купил две вместо одной в Мадриде! Я не богатый человек, для меня важен каждый доллар!
Иван Григорьевич, пользуясь его благостным расположением и своим правом хозяина стола, решился задать личный вопрос:
- Борис, а вот скажите: вы уехали в Америку из Питера. Что вы приобрели там такого, за чем стоило уезжать? Вы же все равно экономите каждый доллар! Чего вам не хватало?
- Вы не понимаете!
- Да, я не понимаю, объясните!

Он ожидал выслушать очередную жалобу на советскую власть: «Меня все колотят и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу».
А вместо этого услышал:
- Я обрел свободу.
«Эвано как! «Милый дедушка Константин Макарыч! La libert; guide nos pas!»
- Да-да-да! Среди великого народа мы погибнем или победим! Наш клич: да здравствует Свобода! Мы жизнь за нее отдадим!
- Вы смеетесь, а не понимаете!
- Где уж нам, прирожденным рабам, понять! Вот и объясните, что такое для вас свобода? Какой свободы вам у нас не хватало? Что вы можете сейчас делать такого, чего не могли там?
- Вы не понимаете! Меня здесь никто никогда не назовет жидовской мордой!
Борис встал и, расстроенный, ушел, а Иван Григорьевич задумался. Он, конечно, мог себе представить склоку на питерской коммунальной кухне или в очереди за водкой, где люди как только друг друга не обзывали! Причем, «жидовская морда» было бы из всего этого почти что ласковым прозвищем. Но так, чтобы это было каждодневным, системным оскорблением, из-за которого стоило бы бежать за океан, такого представить он не мог!
«Что-то не так!» - подумал он.

Некоторое время спустя Борис снова пришел и сел в плетеное кресло напротив, словно его что-то мучило.
- Я вам не все рассказал. Один раз в Америке полицейский на меня так наорал! Он так орал! Он меня так оскорблял!

Борис чуть не плакал. Чувствовалось, что эта история мучила его давно, а поделиться ему было не с кем. Иван Григорьевич решил его утешить:
- Не принимайте близко к сердцу! Мне знакомый военный психолог рассказывал, что в Америке перенимают опыт Израиля: израильские инструкторы специально учат полицейских орать, чтобы снять внутренний психологический барьер перед применением оружия. Когда на человека сперва наорешь, уже будет легче в него и выстрелить.

Утешение получилось сомнительное, даже двусмысленное.
- Вы не понимаете! Он меня так оскорблял!
- Неужто, жидовской мордой?

Иван Григорьевич сомневался, что в потоке полицейской ругани на английском Борис мог разобрать хоть что-то членораздельное и внятное.
- Вы не понимаете! Он кричал, чтобы я убирался, откуда приехал!
- А вы жалобу на него не писали? В «Детях Арбата», помнится, по жалобе одного партийного еврея в Москве целое отделение милиции разогнали и закрыли, даже номер его стерли. За антисемитизм. Вроде, был такой реальный случай.
- Вы не понимаете! Это же Америка!

Борис резко встал и ушел, а Ивану Григорьевичу показалось, что он все-таки понимает: одно дело, когда хамят в Рашке-Мордоре, это понятно и естественно. Но когда понаехавшим хамят в Царстве Добра, в Сверкающем Граде-на-Холме, есть от чего им там впасть в отчаяние!
«Вот это его персональное Ватерлоо!»

***

Наутро Борис уехал на целый день на экскурсию на Монсеррат. Иван Григорьевич удивился про себя: экскурсия была дорогая и утомительная.

«Вот не сидится человеку: мучается и ездит, ездит и мучается. И значит, не только потому что «уплочено», тут все-таки что-то метафизическое!»

Ночью перед вылетом домой, он снова отдыхал на балконе, глядя на уже черное море с далекими огоньками и черное небо со звездами. Борис, несмотря на позднее время, еще не лег спать, пришел и сел в кресло напротив. Иван Григорьевич поделился с ним своими мыслями:
- Я понимаю, каково вам было нарваться на грубость в стране, куда вы так стремились!

Борис досадливо сморщился:
- Это ерунда! Полицейский – это чужой, случайный человек. По-настоящему обидеть могут только свои!
- А вас обидели свои?
- Помните, я вам рассказывал про сервиз? Серебряный сервиз, настоящий, за тридцать тысяч долларов!
- Вам удалось его продать?
- Нет, не удалось, и я решил подарить его дочери.
- И что?
- Они сказали, что он им не нужен! Вы представляете? Он им не нужен! Ну, когда я настоял, они его взяли. Но они его даже не выставили? Представляете?

«Нет, вот это и есть его персональное Ватерлоо! Даже хуже, чем Ватерлоо! Это солнце Аустерлица, которого никто не заметил и не оценил! Вот это одиночество и неприкаянность! Есть от чего впасть в отчаяние!»

***
Утром вместе они приехали в аэропорт.

Борис ворчал на местные порядки, очереди у стоек и мусор на полу.
 
«Ищет повод требовать компенсаций и жалеет, что не обладает талантами своего зятя-юриста!» - решил Иван Григорьевич.

Самолет в Россию улетал первым. Иван Григорьевич, проходя в салон, попросил у стюардессы американских или европейских газет. Та с сожалением развела руками:
- Вы знаете, у нас были, но все кончились!

«Я требую компенсации!» - завизжал про себя Иван Григорьевич, а вслух сказал:
- Ничего страшного! Слава Богу, что домой летим!


Рецензии
Я не антисемит. Я все нации ненавижу одинаково. - это супер!!!

Удонтий Мишия   16.12.2016 15:27     Заявить о нарушении