На Ведьминой заимке

Сумрачное утро медленно, но верно наступало на лес. Тьма уходила неохотно, цепляясь за кусты и прячась за деревьями. Стояла напряжённая, словно звенящая, тишина.

Пожилая женщина, в длинном платье, подвязанная тёмным платком, остановилась, опираясь на суковатую палку.
— Дождь, видать, будет. Ну, дай Бог, успеем добраться.
— Бога нет, — сообщил её спутник, мальчик лет десяти, затем спросил: — Баба Катя, а мы куда идём-то?
Женщина вздохнула, подняла было руку перекреститься, да под взглядом пытливых синих глаз внука, вернее, внучатого племянника, передумала.
— К сродственнице моей, Евдокии. Погостишь у неё с недельку-другую на заимке.
— Это к той, что ты Дунька-ведьма зовёшь?
Тронувшаяся с места баба Катя встала как вкопанная.
— Никак, подслушивал?
— Я случайно! Честное пионерское.
— Лёнька, ты ж обещал, что не будешь поминать ни пионеров, ни деда с отцом!
— Баба Катя, лес вокруг. Савка-полицай в деревне остался. А чего на недельку-другую? Наши немцев побьют, дед за мной приедет, а я в гостях. И так к школе опоздали.   
— Некогда языком молоть, путь не ближний! — баба Катя довольно шустро двинулась дальше, забыв про палку. Мальчик широко зашагал рядом, размахивая узелком с нехитрым имуществом.

Надолго женщины не хватило. Вскоре она замедлила ход, а на краю полянки и вовсе остановилась отдышаться. 
Лёнька пробежался вокруг и вернулся.
— Баба Катя, там дерево поваленное, пойдём, сядешь, отдохнёшь.
— Не хотелось бы, место тут уж больно нехорошее. Да, видать, придётся, — бормотала женщина, плетясь к найденному Лёнькой дереву. Потихоньку бормотала, но мальчик услышал. После того, как баба Катя, кряхтя и охая, уселась, спросил:
— А почему нехорошее?
Вместо ответа женщина показала рукой на противоположную сторону полянки.
— Холмики какие-то... это что? — спросил Лёнька.
— Пристанище душ неприкаянных, — вздохнула баба Катя.
— Непонятно ты объясняешь, — Ленька, собравшийся сбегать к холмикам, обернулся.
— Самоубийц здесь хоронили, со всей округи. На общем-то кладбище — грех, вот и нашли местечко. А душеньки не отпетые, неуспокоенные маются. Привидениями по лесу летают. Правда, врать не буду, вреда никому не творят, а пугать пугают. Ты лучше туда близко не подходи.
— Баба Катя, не бойся. Это суеверия. Бабкины сказки. Смотри, вон даже табличка на палке сохранилась.
— Сказано, не ходи! Могилки старые, провалишься в яму. Ладно, посидели, дальше пошли. Мне до комендантского часа обернуться надо.

Дальше двинулись уже не так торопко. Лёньки ненадолго хватило так плестись. Он стал забегать вперёд, и сходить с тропинки. Наткнулся на обложенный камнями родник и позвал спутницу. Та послушно свернула с тропы, обрадовавшись возможности отдохнуть. Не рассчитала свои силы, путь трудным оказался. Мелькнула мысль, а не Дунька-ведьма ли порчу наслала, что ноги не идут. Баба Катя потихоньку перекрестилась: «Упаси Господь от ведьминских проклятий». 
— Это Змеиный родник, — пояснила Лёньке. И, предваряя расспросы, добавила: — В жару на этих камнях змеи любят греться.
Мальчик, усевшийся на один из камней, соскочил и отошёл на несколько шагов и сказал:
— Баба Катя, ты не подумай, я змей не боюсь, просто не люблю. Скользкие, мерзкие.
— А сейчас ты их и не увидишь. Они, как осень начинается, в норы свои уползают.
Отдохнув у родника, путники двинулись дальше. Лес поменялся. Чаще встречались ели. Некоторые были изогнутой, причудливой формы. Попался участок, где ели стояли чёрные, обугленные. На земле даже мох и трава не росли.
— Пожар, наверное, сильный был? — предположил Лёнька.
Баба Катя ответила:
— Может, и был, да вот только никто ни огня не видел, ни дыма. Говорят, черти для ада здесь дрова заготавливают. Так и зовут эту часть леса: Чёртова просека. Ну, считай, половину прошли. Осталось болото обогнуть.

Остаток пути двигались молча. Лёнька тоже устал. Однако когда они вышли к бревенчатому домику на невысоких сваях, воскликнул:
— Ух ты! Избушка бабы Яги.
— И кто из нас в сказки верит? — ехидно спросила баба Катя. — На сваях дом потому, что по весне заливает. Тут река неподалёку.
Она поднялась по деревянным ступенькам и вошла в открытую дверь, Лёнька зашёл следом и завертел головой, осматривая просторное светлое жилище, не похожее на пристанище ведьмы. Хозяйка домика стояла у стола спиной к вошедшим. Высокая, худая, в длинном чёрном платье и в чёрном же платке, из-под которого по спине до пояса струилась змеёй коса.
— Что, Катерина, и Дунька-ведьма понадобилась? — спросила она, не оборачиваясь.
— Здравствуй, Дуня, — залебезила баба Катя.

Хозяйка издала короткий смешок и обернулась. Гости попятились под пронзительным взглядом карих глаз. Всмотревшись в Лёньку, Евдокия сказала задумчиво, скорее утверждая:
— Захара внук.
— Его, его, брата моего родного внучок, Лёнькой звать, — закивала баба Катя. И неожиданно бухнулась на колени: — Выручай, Евдокия! Не к кому мне больше податься.
— Поднимись, — коротко приказала Евдокия. — Вон, на лавку сядь. А ты, дедов внук, — обратилась к Лёньке, — иди, во дворе погуляй. Нам наедине поговорить нужно.

Лёнька хотел возразить, но побоялся сердитой хозяйки. Как только мальчик вышел, баба Катя всхлипнула пару раз, видимо, пытаясь разжалобить собеседницу. Не получилось.
— Сопли не распускай. По делу сказывай, — хозяйка насмешливо уставилась на гостью. Баба Катя тяжко вздохнула.
— В деревне нашей часть немецкую расселять будут. До того комендант лишь был, да трое полицаев. Один местный, Савка, двое пришлых. А отец Лёнькин красный командир. Да и Захар в большие начальники выбился, сама знаешь. В прошлом году мы всей семьёй у него в столицах гостили, я с дуру и предложила: привози, мол, Лёньку к нам на лето. Теперь все через то сгинем. — Женщина заплакала уже непритворно, но быстро взяла себя в руки и продолжила: — Вот ты быстро узнала, что Лёнька Захаров, так похожи. Вдруг, кто из соседей донесёт? Да и мальчишка своим отцом хвастает, что скоро он всех врагов победит. Галстук красный еле уговорила в саду зарыть, спрятать. На днях Савке к двери плакат прикрепили «Смерть предателям». Тот пообещал, если найдёт, кто это сделал, шкуру живьём спустит. А ведь это Лёнька постарался. Я накануне видела, как он на большом листе что-то рисует, да внимания не обратила. Дуня, приюти мальчишку. За него ведь нас всех перевешают.
Евдокия подумала и сказала:
— Оставляй. — Глаза её при этом нехорошо сверкнули, но баба Катя сделала вид, что не заметила, хоть и помнила, как подло поступил с Евдокией когда-то давно её брат. Но страх за свою жизнь, за жизнь собственных детей и внуков перевесил опасение за Лёньку. «Не убьёт же Дунька-ведьма мальчишку, а надёжнее, чем у неё, нигде его не спрячешь», — успокоила женщина свою совесть.
— Зови мальца, обедать будем, — распорядилась хозяйка.
— Да я пойду, Дуня, до темна вернуться надо, — отказалась баба Катя.
— Неволить не буду. Иди.

Женщина быстро, видимо, опасаясь, как бы Евдокия не передумала, выскочила наружу. Попрощалась с Лёнькой, игравшим во дворе со щенками. Напоследок сказала:
— Тебя обедать зовут, — и пошла прочь.
Мальчик сполоснул руки под висевшим на улице рукомойником и легко взбежал по ступенькам.
— Садись, — кивком указала за стол хозяйка, сама же ловко вытащила из печи небольшим ухватом котелок с варевом, расставила алюминиевые миски.
— Вам помочь, бабушка Дуня? — спросил Лёнька.
— Сама управлюсь. И чтоб никаких бабушек. Я тебе — Евдокия Ниловна. Запомнил?
Мальчик молчал до конца обеда. Затем поблагодарил и сказал:
— Давайте, я посуду помою. Только скажите, где.
Евдокия усмехнулась:
— Вежливый. Ну, мой, коль охота есть. За сараюшкой бочка с водой и таз. Да на, заодно, собакам еды вынеси. — Хозяйка протянула старую кастрюльку.
— А как у щенков клички?
— Никак. Как захочешь, так и зови.

Когда Лёнька, забрав посуду и корм собакам, вышел, Евдокия открыла сундук, покопалась в вещах и достала деревянную шкатулку. Открыла, слегка помедлила и извлекла оттуда венок от фаты. Тканевые цветы, когда-то белые, пожелтели от времени.
— Ну, что, Захар, — обратилась Евдокия к бросившему её много лет назад накануне венчания жениху, — ты надо мной посмеялся, теперь мой черёд. Весь в тебя внук и с лица, и нравом. Знаю, нет для тебя никого дороже — кровь от крови твоей, плоть от плоти твоей. Сердце, небось, заходится от неизвестности. Придёт время, от радости вздрогнет: выжил малец в лихолетье. Да только недолгой радость та будет. Ох, недолгой.
Женщина зловеще засмеялась. Спрятала венок, подошла к двери. Лёнька сворачивал за сарайчик, щенки дружно семенили за ним.
 
Евдокия вгляделась в даль, во что-то только ей видимое, и сказала уже себе:
— Тьма, тьма сгущается вокруг. Зло торжествует. Моё время. Ведьминское. Что же так нерадостно? Видать и для ведьмы «сторонка родная» не звук пустой.
Она присела на ступеньки, сама не заметила, как по щекам потекли слёзы. Зато это заметил Лёнька, возвращающийся с чистой посудой.
— Евдокия Ниловна, — присел он рядом на ступеньку, — не плачьте. У всех сейчас горе. Война. Плакать не надо. Мстить надо.
Врагов бить надо.
— Мстить, говоришь? — Евдокия с интересом глянула на мальчишку, слёзы высохли. — Пойдём-ка, мститель, сарай дровяной в порядок приведём.
Остаток дня занимались хозяйством. А в ночь хозяйка кинула для гостя на лавку волчью шкуру, подушку и лоскутное одеяло. Лёнька затих сразу, да и Евдокия, что было для неё не характерно, быстро уснула.

Утром встала рано. Растопила печь, поставила воду в котелке, принялась ловко чистить картошку, поглядывая на безмятежно спящего Лёньку. Решила было подумать, как его извести, чтоб по Захару больней ударить, да отложила. Не к спеху. Неожиданно сердце пропустило удар и забилось, мысли заметались. Евдокия знала эти ощущения — так всегда бывало перед видениями. Приготовилась и почувствовала. Идут. Трое. За мальчишкой идут. А потом увидела. Всех троих до каждой мысли их потаённой, до каждой чёрточки высмотрела. Гнев заставил ноздри затрепетать, а губы сжаться. Никто не посмеет отнять у неё мальчишку. Слишком долго ждала она возможности отомстить. Никто!

Евдокия соскочила, расплела косу, скинула платье, оставшись в длинной белой рубашке.
— Ну, Катерина! Не смогла умолчать, сразу сдала Лёньку. Чтоб у тебя за это язык отсох. Тьфу, напасть, чтоб тебе пропасть!
Ведьма плюнула на пол и растёрла босой ногой плевок. Открыла дверь. Подхватила тряпицей котелок и принялась плескать на ступени кипяток, приговаривая:
— По земле стелись, ветром несись, пути разведи, глаза отведи. Туман, туман, навей дурман, нагони страх, оставь впотьмах.
От ступенек поднялось лёгкое белое облако и понеслось в сторону леса, медленно увеличиваясь в размерах, клубясь подобно дыму и приобретая зловещий кроваво красный оттенок.
Евдокия метнулась к столу, схватила нож, отрезала прядь волос, свила в змейку, швырнула в топку печки. Туда же последовали скрученная из верёвки петля и кусочек угля. Затем ведьма резанула себя по запястью и протянула руку над огнём, кровь струйкой потекла в пламя, шипя и спекаясь с брошенными раньше предметами в один красный шар.
— Прах к праху, тлен к тлену, земля к земле, из змеиных нор, из-за дальних гор, из адова пекла приди, врагов изведи, не спасёт и крест, когда страх душу ест.
Шар запульсировал и лопнул тысячей брызг, поднявшихся вместе с дымом в трубу.   
Ведьма затёрла рану на запястье золой, кровотечение прекратилось.
Сполоснула нож, надела платье. Заплетать косу не стала, накрыла волосы платком. Прошептав: «Нет надёжней колдовства, чем заряженная берданка», — достала из-под лавки холст, развернула, проверила ружьё, вновь завернула, сунула обратно. Затем сама повалилась на эту же лавку без сил. Её потряхивало — знобило. Погружаясь в короткий восстанавливающий сон, успела почувствовать, как кто-то накрывает её одеялом. Не кто-то, мальчишка, жертвенный агнец, которого она... которому она... потом придумает, что сделать. С этими мыслями ведьма и уснула...

Демьян Кривой на все лады мысленно костерил Савелия, черти понесли в лес в такую рань, всё выслуживается перед комендантом, и им с Остапом никакого покоя не даёт. Ещё туман этот. В двух шагах ничего не видать. Полицай поёжился. Пахнуло в лицо сыростью, запахом только вскопанной земли. Детство вспомнилось. Забрёл как-то в тумане на кладбище. Долго плутал между могилами. Перепугался до того, что лицо перекосило. Да так и осталось. Неожиданно Демьян понял: он отстал от остальных. Позвал громко:
— Савелий! Остап!
Никто не отозвался. Стояла особенная звенящая тишина. Туман клубился как дым, словно щупальцами тянулся, постоянно меняя форму. Демьян сделал несколько неуверенных шагов. Впереди показался смутный силуэт человека в плаще с капюшоном.
— Савелий, Остап, — на этот раз Демьян позвал тихо, и внезапно вспомнил: никто из дружков не носит такой плащ. Он достал пистолет и стал осторожно приближаться к чужаку. Человек не двигался, стоял лицом к полицаю, опустив голову. Что-то странное было во всей его фигуре. Демьян сделал ещё пару шагов и замер. На лбу и спине выступил ледяной пот. Человек не стоял. Он висел в петле, привязанной к толстой ветке. Откуда-то подул холодный ветер, раскачивая тело висельника. А потом повешенный начал медленно поднимать голову.

Демьян вскрикнул, развернулся и кинулся бежать, забыв про оружие. Он бежал, пока не споткнулся и не упал на землю. Рука с пистолетом угодила в невысокий холмик. Земля стала осыпаться. Демьян упёрся уже обеими руками, но продолжал съезжать вперёд головой в какую-то яму. Он пытался пятиться назад, но не остановился, пока не уткнулся во что-то деревянное. Туман отступил, открыв старую могилу и угол гроба. Полицай сначала оцепенел от ужаса, затем по-бабьи взвизгнул, извернулся, окончательно свалился в яму, и попытался оттолкнуться от гроба уже и руками, и ногами. Ему удалось выпрямиться и ухватиться за край могилы. От этого рывка крышка гроба сдвинулась, и ноги полицая провалились внутрь. Раздался хруст костей обитателя домовины. Отчаянный страх словно подкинул вверх. Демьян выскочил из могилы, и пополз на четвереньках, старательно огибая встречающиеся холмики могил. «Без крестов. Почему без крестов?» — заметалась мысль. Он остановился, тяжело дыша. Туман вновь слегка отступил. На земле лежала деревянная табличка. Можно было разобрать буквы. Демьян прочёл надпись. Волосы на голове зашевелились. Его собственные имя и фамилия, дата рождения и ещё одна дата — сегодняшний день. «Вот тебе и крест. Крест... крест...» — полицай лихорадочно рванул ворот рубахи и достал крестик на суровой нитке. Слова молитвы никак не вспоминались, и он зашептал: «Господи, спаси, Господи спаси», — поднялся на коленях, сложил руку в щепоть, хотел перекреститься и упёрся взглядом в уже знакомый плащ.

Повешенный стоял напротив, лицо скрывал капюшон, обрывок верёвки свисал на грудь. Демьян вскочил на ноги. Повешенный сделал шаг к нему. Полицай попятился. Ещё шаг — Демьян снова попятился и, споткнувшись, кубарем полетел в свежевырытую могилу. Он не ударился (гроба на дне ямы не было), но остался лежать в странном оцепенении. Сверху на него упал какой-то предмет. «Мой пистолет», — сообразил полицай и взял оружие, машинально взведя курок. Стены могилы зашевелились и из земли высунулись полуразложившиеся руки. Они не потянулись к Демьяну, а принялись соскребать и скидывать на него землю. «Живьём закопают», — пронеслось в голове полицая. Существовал лишь один способ избежать мук удушья. Демьян засунул пистолет в рот и нажал на спусковой крючок.

...Остап, самый молодой из троих, туману обрадовался. Он намеренно приотстал от дружков, достал из кармана плоскую флягу и приложился к горлышку. Сделав глоток, удовлетворённо крякнул — крепок спирт. Зря комендант ругался, не разрешал из цистерны спирт брать, врал, что яд. Все послушались, поверили, дурни, а он, Остап, исхитрился фляжечку набрать. По животу, а затем и всему телу разлилось приятное тепло. «Эх, хорошо! Ещё б водицы испить», — парень с хрустом потянулся. Он прислушался, откуда-то справа донеслось журчание воды. Остап  пошёл на звук. Туман слегка развеялся, и среди деревьев показался обложенный гладкими камнями родник. Остап прилёг на камни и долго с наслаждением пил чистую ледяную воду. А когда поднялся, увидел плавающую в прозрачной воде прядь длинных чёрных волос. Парень не отличался брезгливостью, но тут его передёрнуло от отвращения — волосы напоминали змей, а их Остап боялся, сколько себя помнил. Он, городской житель, никогда не сталкивался с ними близко, видимо, отложились в памяти побасенки приезжавшей погостить бабки. «Не спи с открытым ртом, змея заползёт и нутро выест». «Волосы» зашевелились. «Змеи, водяные змеи», — пригляделся получше парень. Мелькнула совершенно безумная мысль: а вдруг он проглотил одну, когда пил воду. Словно в ответ на эту мысль внутри что-то заворочалось, обжигая, паля нестерпимой болью. Остап согнулся, прижав руки к животу. Краем глаза он увидел подползавшую чёрную большую змею. Змея приподняла голову и зашипела, высовывая раздвоенный язык. Остап кинулся бежать. Придерживая живот, в котором что-то продолжало ворочаться и жечь, он плутал между деревьями в густом тумане. Неожиданно деревья кончились, и туман опал. Остап увидел, что стоит на маленьком островке суши, а кругом болото. Покрытые зеленью кочки с красневшими кое-где ягодами клюквы, зашевелились. И из каждой начали выползать на поверхность змеи, тысячи, миллионы змей. В глазах потемнело. Остап попытался бежать и по пояс провалился в трясину. Он стал выбираться, но чем больше барахтался, тем глубже и вернее засасывало болото. И до самого конца Остап слышал ужасающее змеиное шипение.

...Савелий не сразу заметил отсутствие остальных. Он зло скрипнул зубами, подумав: «Вернусь, сочтёмся». Один справится. Уж с бабой и пацаном справится. Жаль, нельзя сразу щенка прихлопнуть. Дед — крупный военспец, папаша — комбриг, за такую «птичку», знатно наградят. В другое время не сунулся бы в лес в такой туман. Но сейчас край как были нужны деньги, да и расположение новых властей не помешает. Савелий присмотрелся, увидев впереди обгорелые стволы елей. Всё правильно — вот Чёртова просека. Половина пути пройдена. Откуда-то издалека повеяло запахом гари. Как-то разом припомнились связанные с этим местом байки. Раздался звук топора, на Чёртовой просеке рубили деревья. Савелий перекрестился, сплюнул и двинулся дальше.
Из тумана навстречу словно выплыла высокая красивая женщина в чёрном. В руках она держала древко косы. Лезвие только угадывалось, скрытое туманом.
— Здравствуй, Савка. А я уж заждалась.
— Ты... ты... кто? — попятился от неожиданности Савелий.
— Не узнаёшь? — женщина хрипло засмеялась. От смеха лицо её затряслось и принялось сползать вниз, обнажая кости.
Савелий выхватил револьвер, выстрелил, не целясь, и закричал:
— Сгинь, нечистый дух.
Только сморгнул, а впереди никого нет. Подумал: «Не буду больше у Степанихи самогон брать, видать, не врут, что она туда мухоморы добавляет. Вон что привиделось».

Савелий решительно двинулся вперёд. Шёл долго. Звуки топора стихли. Проклятый туман сгустился — руку вытянешь, и не видать её. По всем прикидкам Савелий уже должен был дойти до болота, но когда туман рассеялся, он по-прежнему находился на Чёртовой просеке. В самом её центре. На небольшом пятачке голой земли, окружённом чёрными от копоти елями. Внезапно подул ветер. Словно принесённые им из-за деревьев появлялись люди и становились плечом к плечу. Савелий знал всех. Ведь он их и убил. Партизанку Полину, раненого красноармейца, бабку, его спрятавшую, школьного комсорга, еврейского мальчишку и ещё многих других. Они стояли измученные, истерзанные, поддерживая друг друга, и молчали. Но это молчание говорило красноречивее слов. Воздух пропитался болью, отчаянием, злостью, ненавистью. А ещё стойкостью и невероятным мужеством. Казалось, сама Смерть растрогалась и отпустила жертвы расправиться с палачом. Савелий понял — пришёл его последний час. Полицай трясся от страха, но не собирался сдаваться. Он достал револьвер, а второй рукой взялся за крестик, висящий на шее. Но люди не двигались. Они ждали. Земля под Савелием затряслась и разверзлась, открыв бездну с бушующим на дне пламенем. Палач падал в огонь, испытывая все муки, какие причинил другим. Все до одной...

Евдокия проснулась после короткого сна полной сил. Она чувствовала — врагов больше нет. На столе стоял котелок со сваренной картошкой, лежали хлеб и миски с ложками. «Мальчишка постарался», — подумала Евдокия и невольно улыбнулась. Со двора зашёл Лёнька, сказал хозяйке:
— Доброе утро!
Они позавтракали, и мальчик с серьёзным видом произнёс:
— Евдокия Ниловна!
— Зови уж бабушкой Дуней, — махнула рукой женщина.
— Бабушка Дуня, я тут подумал. С тобой поживу. У бабы Кати помощников много, а ты одна в лесу, без защитника. И мужские руки в доме нужны.
— Живи, — разрешила растерявшаяся Евдокия.
Лёнька заметно обрадовался и сообщил:
— Ну, я пойду, воды из реки в бочку натаскаю, а то на дне осталось.
Он подхватил пустое ведро и весело запрыгал по ступенькам. Со двора донёсся его голос: «Джульбарс, Верный, за мной» и щенячий лай.

Евдокия подошла к окну. Она посмотрела вслед убегающей компании и подумала вслух:
— Как бы его извести, чтоб боли не почувствовал? Ладно, потом решу, время ещё есть.
— Да ничего ты, Дуняша, Лёньке не сделаешь, потому, как душой к мальчишке прикипела, — раздалось за спиной.
Только один человек называл её Дуняшей. Евдокия резко обернулась и воскликнула:
— Захар!
Он сидел на лавке. Красивый, молодой. С ясным взглядом синих, как у Лёньки, глаз. Такой, как тогда, в пору их с Евдокией юности. Женщина похолодела, ведь если Захар здесь в таком виде, то...
— Да, я умер, — просто ответил Захар на незаданный вопрос.
Дикая ярость затопила ведьму, она схватила нож, по рукоять воткнула в столешницу и закричала:
— Как ты посмел умереть, пока я тебе не отомстила!!! Как ты посмел!
— Не бушуй, Дуняша. Времени у меня мало. Знаешь ведь, надолго нас не отпускают, — Захар печально улыбнулся. — Тут вот какое дело... Лёнька один у нас остался. Вся семья погибла. А доверить его могу лишь тебе. Так получилось. Катерина без выгоды шагу не ступит. Одно дело — внука брата-начальника привечать, другое — сироту воспитывать. Дуняша, ты дар речи-то ей верни. Какая-никакая, сестра она мне.
— Заклятье, в сердцах сказанное, долго не держится. А Катерине пару неделек помолчать не повредит, — отмахнулась Евдокия, и тут до неё дошло. — Как это: Лёньку мне? Ты это что удумал, Захар? Я же ведьма! Ведьма! Эй, ты где? Захар, вернись! Немедленно вернись!

На скамейке, да и в доме никого не было. Лишь со двора доносился голос вернувшегося Лёньки и звонкий лай щенков.   


Рецензии
Талантливо.

Троянда   26.05.2017 20:53     Заявить о нарушении
На это произведение написано 12 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.