Рождение мысли

    «Осторожно, двери закрываются! Следующая станция – ВДНХ». Ну-ка, армейская привычка, любой повод – тренировка, успеть пораньше, в автобусе – стоя, вверх на эскалаторе – бегом, раз – два, левой – правой. Так прямо в переход, или взять бутылец? Нет, завтра фортепиано, надо хоть экспозицию сонаты выучить, а нот в глаза не видел, так и валяются в тумбочке.
     Ну что за манера открывать окна в душевой, да на первом этаже. Вот иду по Космонавтов, как и все… А, это мужская, вспомнил! То-то никто не останавливается. Буфет или сразу за инструмент? Сразу и quickly через ступень на пятый, училищный, вузовские живут на нижних этажах. Аристократия, конкурс-то обалденный, со всего Союза слетаются, плюс москвичи, fifty-fifty, если не больше. Ну, англичанин задолбал: неси ему каждый урок десять слов в его любимый словарь. Может, он и нужен, но сидеть часами в Иностранке… Так, обгоняем эти ножки. Чёрт, за восемь лестничных маршей восемь пёстрых мыслей, вот и пятьсот четвертая.
    Дверь дверь целует – шкаф открытый (куда ты прёшься, неумытый), разгильдяи (разогнали из гильдии, мысль как мышь юркнула в норку, напросился сам на порку…), плащ в шкаф, портфель – бросок – на пианино, которое как ширма поперёк входа, пятой октавой упирается в левый шкаф, а между правым и субконтроктавой – как раз просочиться бедному (еврею) студенту. Не дорос, у ч а щ е м у с я! Опять лезет –«учи щи, Муся»! Дверь открыта, а в комнате – тишина. Где народ? Шаг к инструменту – великолепная четвёрка за столом.
     Так, пиво и карты, вечер веселья. Нет, это трудяги, работают без дураков: Витька Калинский (стал первой домрой Андреевского), Витька Кривоносов (профессор Ростовской консы), Саня Скляров (из соседней комнаты, лауреат-разлауреат, президент Европейской ассоциации аккордеонистов, живет в Париже, профессор в Воронеже: родом из Борисоглебска) и Беляев – ушёл, баянист несчастный, в артисты.
Ну, и играйте. А я буду играть своё: ботинки под кровать, красную гимнастёрку в шкаф (заказал после дембеля шерстяной аналог армейской, под широкий ремень, теперь понимаю, как гнесинка потешалась, а тогда – ничего, нормально!), Бетховена на пюпитр. Поехали…
     Через час вполне прилично первую часть двадцать седьмой сонаты изображаю, главная партия вообще здорово, а вот в побочной левая слегка не выигрывает. Ну, Людвиг, сделал побочную в си миноре, а по правилам-то должен быть соль мажор!
Всё, подсаживаюсь к игрокам, а они уже сбросили карты, допивают пиво. Санька Скляров, медленно приподнимаясь, потягиваясь, спрашивает: «Миш, что учил-то, первый раз слышу, но вещь классная». – «Это первая часть двадцать седьмой сонаты Бетховена, редкий случай – всего две части, как у Шуберта в «Неоконченной», вот первую часть бетховенской сонаты я и учил». Не успел я договорить, а Санёк уже сидит за пианино и… играет мою сонату! В первые мгновения я ещё думаю про «красное словцо» - «слышу в первый раз», а сам шпарит наизусть, потом начинаю замечать, что местами что-то пропускает, что-то не выигрывает, что-то не доигрывает – в аккорде пять нот, а он берёт четыре! Хватаю сонату (сам-то наизусть не помню!) – ну, почти точно, собака, как по нотам.
    Всплывает, как на прошлой неделе, в понедельник, где-то ближе к вечеру, Санёк постучался в комнату: «Можно я у вас полежу полчаса, а то у нас Вовка Виардо так за стенкой громыхает!». – Да ложись, Калинский поздно будет, на его кровать и ложись. Продолжаю за столом решать задачу по гармонии, завтра Степанов опять будет улыбаться моим ошибкам, надо бы всё причесать и пригладить. Стоп, а если всё перевернуть вверх дном, как мы с Кадомцевым, сговорившись, ля минорную решили -  я в fis-moll, а Игоряша в Es-dur, вот потеха была! Но Алексей Алексеич, как мэтру и положено, все наши ноны и ундецимы квалифицировал, проверил алгеброй гармонию. И ведь подправил наши несусветные фантазии, на самом деле стало звучать логичнее, не так дико. Нет, не буду фокусничать, скоро конкурс, надо классику – так классику, а додекафония (скорее, како фония, без «доде» - тот ещё альфонс) всегда успеется.
    Встаю, открываю крышку у пианино (без ф-но решать задачу? а ошибки?!) и смотрю на лежащего Склярова – не спит ли? Нет, что-то читает лежа, уже почти час. Уловил мой жест с крышкой и, мотая головой, промычал – пропел: «Не играй, погоди, лучше тихо посиди». Тут только да меня дошло (осенило): Скляр держит перед глазами не книгу, а ноты, ХТК!
    Вышел я, как помню, на перерыв после первой музлитературы у Барановской – Кушнир (вот из-за нашей общей фамилии она меня и просватала на заочное в Гнесинку, на втором-то году армейской жизни!), стою в коридоре скромно у окна в своей красной гимнастёрке, рядом Ленка Авербах. Подкатывает к ней Беринский: «Лен, посмотри мою сонату, что-то у меня связующая не звучит, не нравится – и всё, а сделать модуляцию нормально – не получается. Ты всё-таки теоретик, посмотри». Берёт Авербашка ноты (во, опять осенило, осень дембельнутого сержанта – патриарха, в 67-ом самый старший на курсе, в августе шестнадцатого самый старый среди педагогов области на компьютерной аттестации – под сенью девушки в Гнесинке Авер – over – Bach – башка…), берёт, значит, Елена ноты двумя руками, скользит глазами по нотным строчкам, качает головой, мурлыкает, вздыхая: «Нет, Беринский дорогой, отлично звучит, тебя самого твои гроздья пугают. Вот, смотри (тычет пальцем), как же здорово! Какая модуляция?! Ты просто соскальзываешь в новую тему этими аккордами, и очень логично!».
    Заглянул в ноты через Ленкино плечо: черным-черно, нота на ноте, действительно, аккорды, как грозди винограда. – «Лен, а что значит «отлично звучит», где что звучит?»  В ответ: «Чудишь, Миша, ты книгу читаешь, текст озвучиваешь?» С трудом соображаю, о чём она. – «Да, читаю и перевожу, на самом деле, ё-моё, текст в мысленную речь, да ещё на разные голоса. Но ноты, клавир, это как?» «Да так же, как и слова, смотришь на мелодию, на аккорды – они и звучат в голове!»
    У кого звучат, а у кого молчат… Теперь, глядя на Скляра, соображаю, что он читает, просто читает какую-то прелюдийную фугу или фугированную прелюдию Баха из его «Хорошо (даже слишком хорошо) Темперированного Клавира». Нарочно выделил три знаменитые буквы для тех, кто с раннего (можно «с раненного», а можно «с» и «р» соединить, три в одном!) детства их навсегда не усвоил. И у него (у Санька) рояль (орган? баян?) в голове играет то, что глаза (глаза, нет, мозги!) разглядели.
     Захлопывает Скляров клавир и встаёт, собираясь выйти из комнаты. Подтверждая свои мысли, спрашиваю: - «Наслушался?»  Умный Скляров останавливается, поворачивается лицом ко мне и как-то даже назидательно, как старший по таланту, бросает: -«Почему «наслушался»? Наигрался!» Открываю рот и Санёк, глядя на мою изумлённую физиономию, опережая мой вопрос, объясняет: - «Я учил наизусть фисмолльную фугу, завтра шефу сдавать, надо срочно выучить. Запомнить сначала наизусть по нотам, учить не играя, заставлял меня мой учитель в Борисоглебске, в музшколе. Усваивается текст намертво, без ошибок и намного быстрее. Вот и часа не прошло, как вся фуга (прелюдию-то я раньше выучил) - и ноты, и пальцы, и мех, и штрихи – всё готово, пойду пару раз сыграю. Ты, Мишка, попробуй, вдруг получится. Виардо Вовка тоже запросто глазами учит. Это, конечно, игры не отменяет, тренаж нужен обязательно, но результат обалденный. Валяй, дерзай!»
     Ну, Саня, озадачил! Продолжаю решать задачу по гармонии, включая рефлексию на полную мощность. Но это я теперь знаю не только про рефлексию, но и про метарефлексию, с последней конференции в Институте психологии РАН. Выражаясь обычно, нормально (не на «птичьем языке», как обозвал терминологию психологов на другой конференции, в Психологическом институте РАО председатель Ученого совета, многоуважаемый профессор, академик Виталий Рубцов), очень серьёзно и скрупулёзно (почти слёзно) обдумываю каждый шаг, каждый этап решения задачи: почему написал именно этот аккорд под этой нотой, сначала услышал аккорд – или сначала вычислил; зародила внутреннее звучание, внутреннее мысленное слышание нота, которую надо гармонизовать – или логика, инерция самой последовательности аккордов.
     Почти часовое сражение с задачей прерывает ворвавшийся как порыв свежего, ершистого ветра Кривоносов: «Над чем корпишь – тоскуешь, Мишка?» - протискиваясь мимо чёрного ящика «Калуги». Бросил мимолётный, казалось, взгляд на пюпитр и вдруг застыл. Секунд десять – двадцать пристально вглядывается в мою задачку, буквально «вперил взгляд», причмокивает, качает головой и потом спокойно, как само собой разумеющееся: «Зачем в шестом такте вторую низкую поставил? И звучит плохо, и не к месту. Ты её в каденции, в предпоследнем такте (тычет пальцем) поставь.
    Рефлексия продолжается: «Вить, а ты вот так, с ходу, всё слышишь?» -«А что тут слышать? Кондовая задачка, и слышать нечего, примитив, это ведь не партитура». Ага, у него есть дирижирование… Значит, один гений Скляров затылком видит-слышит-читает-запоминает Людвига Вана, а другой Кривоносов запросто типовую задачу на бегу, в один момент, как семечки… Вот они все такие, Алёны, Викторы, Александры, Виардо-Беринские. Ладно, завтра ещё Игоря расспрошу, недаром его отец Кадомцев–старший у Лундстрема работал (а как классно готовит, всякий раз закармливают тамбовского бездомника), дома нот невпроворот, да и диктанты Игоряша иногда Векслеру сдаёт быстрее меня. 
      Через четверть века на очередной международной конференции в Гнесинке мы встретились с Александром Сергеевичем Векслером: я из Тамбова, а он из Вены, австриец с десятилетним стажем! А тогда, на следующий день после дембеля, я его, своего педагога по сольфеджио и гармонии за заочном в училище Гнесиных, спросил о возможности перевода на очное. Как он замахал на меня руками! –«Вы, Миша, представляете уровень учащихся на очном? И не мечтайте!» Мечту пытаюсь осуществить в тот же день в кабинете директора Юрия Чернова: -«Я, вот, демобилизовался, можно мне перейти на дневное отделение?» Высокий, худощавый, будущий директор Большого театра очень вежливо: -«Что Вы, голубчик, такого быть не может! С дневного на заочное – бывает, а с заочного на дневное – исключено». Прощаюсь, и, пытаясь объяснить свой нелепый визит, бросаю на ходу, открывая дверь: «Я до армии-то учился на очном…». «Как - на очном?» - почти кричит   Юрий Константинович, - «Татьяна Васильевна, посмотрите в личном деле Кушнира Михаила, 3 курс заочного теоретического отдела, он до армии был на очном?». Я застываю около открытой двери в приёмную, Чернов погружается в лежащие на директорском столе бумаги, тишина. Буквально через пару минут секретарь, Татьяна Васильевна, входит с папкой в руках: «Вот, Юрий Константинович, Михаил Кушнир призван в армию с первого курса очного отделения теории музыки». «Это меняет дело. В приказ, Татьяна Васильевна: в связи с демобилизацией - перевести на дневное, мне на подпись.»
       Бегом на вокзал, срочно в Тамбов за дембельским паспортом и немедленно назад, в Гнесинку, в учебной части взять расписание занятий в неведомой экстрагруппе (утру нос Векслеру!), ордер в общагу, ещё устроиться на работу (сестра обещала помочь в свою Солнечногорскую музыкалку) – и это в ноябре, в разгар учебного года…  Очнулся ночью на второй полке под грохот колёс: «Да он просто представить не мог, что забрили меня с Тамбовского очного, а не имени Гнесиных! А секретарша справку не дочитала и -  чудо свершилось!»
       Вечером в очередную пятницу, не возвращаясь из Гнесинки в общагу, еду на электричке в Солнечногорск, к сестре и на работу – ночую (с ванной и питанием), у Михаила, всем нашим семейством обожаемого сестриного мужа, всегда поллитровка в запасе; а к 8 утра из главного городка ракетных войск Тимоново на автобусе в Солнечногорск, в музыкальную школу. Занятий в субботу в училище нет, и я целый день до позднего вечера внедряю азы (и не только) сольфеджио в головы и души подмосковных мальчишек и девчонок. Интересно – раз, начал-то ещё в 62-м году (давно полвека миновало, но помню, как оно бывало): «хормейстер Дома пионеров». Юнармейцев тех лет называли пионерами.
      Пригодилось: мой самодеятельный солдатский хор в/ч 32108 генштабовских радистов (все слухачи по роду службы, хор узами завязан дружбы) занял в 1965 году первое (?!) место в Московском военном округе! Мне – звание «солиста ЦДСА» и лично маршала Леонова разрешение радисту 1 класса учиться параллельно со службой. Так я и попал в Гнесинку.
      Деньги за работу платят, и немалые – два. Опыта набраться на будущее – три, рядом работает ну просто выдающийся мастер-сольфеджист Кузнецов. Везет мне на Кузнецовых… Председатель Всероссийского фонда образования, у которого я работал в Белом Доме уже в 90-х, и который доверенность подписал на пятимиллионный кредит моему Тамбовскому городскому фонду образования – тоже Кузнецов… Да и директор школы тоже не бросает новичка: нет-нет, да и просидит весь урок, потом «разборки полётов». Так от месяца к месяцу и закладывается фундамент…
      И четыре -  сколько молодых женщин в педагогическом коллективе. Но сестрина квартира на седьмом этаже почти сразу табуирована: в одночасье две последних ученицы сестры заболели, вернулась на два урока раньше, а её молодая коллега, Светлана Сергеевна, не успела лифчик застегнуть. В школе, понятно, бекар, и домой никто на приглашает. Но даже после всех армейских приключений дилеммы общежития обжигают: «все спят» - ты полночи в комнате девчонок, «все в буфет» - дама у нас в гостях, «визит отца» - ворвался с пистолетом (?!) предок Евы, было дело. А я ей ещё задачки по гармонии решал, специалист великий…
      Теперь я пытаюсь раскладывать по полочкам: основы профессионализма, основы будущей теории, основы учебных пособий. Это реверс, обратные результаты учёбы, работы, жизненных коллизий. А вот чем всё скреплено, сцементировано – глазами и ушами мальчишек и девчонок, их лисьим, хитрым и неожиданным любопытством. Да чего греха таить – и благостной, взаимной любовью. Оборачиваясь на пятидесятилетнюю извилистую учительскую тропу, с христианским смирением вспоминаю и вижу (слава, Господи, Тебе за это!), что ни единого раза не коснулся греховно ни одной из своих любимых учениц, ни Боже мой. Замечать – замечал, видел, понимал. Отрывал от себя с трудом, мучительно, но однозначно: - «Вот скажете: «Выходи за него замуж», я так и сделаю. Но люблю я Вас…» - «Ты глупости свои забудь. Приказываю, хоть ты мне уже не ученица: выходи за Александра, не сомневайся. Там, с ним любовь твоя настоящая будет».
       Несколько лет последних сидят у меня в классе внуки и внучки моих учениц, я их называю «внучатые ученики». Их бабушки на праздники шлют мне панегирики. Грешен: принимаю, воспаряю; не зря-мол, заработал.
        В электричке устраиваюсь у окна, достаю ноты «Детского альбома» Петра Ильича и, начиная с самой лёгкой пьесы, с «Утренней молитвы», фактура-то задачки по гармонии, от Ленинградского до Химок, глаз не отрывая, про девок забывая, воздух ртом хватая, вгрызаюсь в слышание, мучительно, до скрежета ещё целых и здоровых зубов пытаюсь представить, создать в голове звучание каждого звука, каждого аккорда, всю вертикаль клавира.
        В Химках меняю произведение, берусь за «Сладкую грёзу». Там всё наоборот: надо мелодические линии озвучивать, соединять в голове верхний и нижний голос. Всё, Крюково, надо потихоньку приходить в себя, готовиться к выходу. И вот так каждую неделю, в субботу час десять до Солнечногорска, в воскресенье (или в понедельник, коли сестра продлит на день гостевание с питанием) обратно в Москву. Станции конечные, места всегда занять можно. К концу года читаю ХТК, фуг пять одолел, бетховенские сонаты (которые полегче, посветлее фактурой, густые нотные грозди не даются никак, приходится их собирать по одной нотке – темп пропал, одни паузы. Тогда конец – музыки нет, так, звуковые пятна.
      Где-то через пару месяцев стал замечать, что позади внутреннего диалога - ну, как все на свете люди (а точно, только люди? сны и собаки видят, может, они сами с собой – что, гавкают? – нет, это какой-то следующий уровень, уровень чего? стоп, потом обдумаем) – позади бесконечного монолога – диалога (а с кем это я всё время разговариваю, интересно...) как второй план, как фон, нет: то фон, то рельеф, появляется музыка! Появляется всё чаще и чаще, начинается как бы сама по себе, я спохватываюсь, когда она уже звучит в голове, просто я сначала её не замечаю, занят своими мыслями, но, когда спохватываюсь, ловлю окончание предыдущего, неизвестно откуда появившегося музыкального водопада, и слышу, слушаю, нет, сам создаю звучание.
      Объяснить словами «что» я слышу – можно: своя музыка звучит или чужая, задача по гармонии или музыкальная феерия, струнные или духовые. Могу нотами, клавишами, могу как акустический поток. Но выразить, обозначить словами «как» я слышу – невозможно. Придумал сравнение, которое показывает, что вот – абсолютно понятное, ясное и конкретное, а объяснить, определить, выдать знаково-символическую конструкцию – невозможно: «Объясните, как Вы различаете красный и жёлтый цвет, чем они отличаются друг от друга?» Ясно, что длина волны фотона и есть фактор цвета, в частота колебаний звуковых синусоид определяет все краски звуковой палитры. И что дальше? Сознание подсчитать количество колебаний или длину волны явно не может, «мощности» не хватает, значит, считает только подсознание и передает в сознание в виде образа. Ладно, потом разберемся. 
       А пока – Склярову и Алёне Авербах спасибо – слышание здорово помогает! И в оперный клавир можно вгрызаться глазами, без рук, и фугу можно за столом молча сочинять, звучит, проклятая, хоть в органе, хоть в фортепьяне (по пьяни, слава Богу, редко, да метко…). Фуга, фуга, лучшая подруга. Не так много я их в Гнесинке написал, хоть и музыковеды, а вузовскую полифонию заканчивали с квартетом! Квартетную фугу мне Игоряша Кадомцев разруливал. А я ему «разруливал» диплом по китайской музыке. Первая памятная фуга была сочинена ещё в училище. Там полифонию вёл сам Чугаев.
 

Продолжение следует…


Рецензии
Супер Михаил! Приглашаю на мою страницу.

Олег Рыбаченко   11.01.2017 20:04     Заявить о нарушении
Бегу, Олег!

Михаил Кушнир 2   11.01.2017 21:45   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.