Читать я любил, и научился этому ещё до школы по афишам, которые на круглые городские тумбы наклеивал сутулый расклейщик афиш, одетый во всё серое. Я караулил момент, когда он с рулоном афиш под мышкой и ведром серого клейстера с похмелья хмуро подойдёт к тумбе, что стояла на тротуаре напротив нашего постоялого двора.
Мне нравилось наблюдать, как этот тщедушный мужичок вытаскивал из ведра макловицу и щедро мазал клеем тумбу. Затем он разворачивал рулон, брал афишу и иногда нежно прилаживал её на намазанную клейстером тумбу, а иногда совсем небрежно прихлопывал её грязными ладонями, затем снова окунал кисть в клей, и крест накрест проводил макловицей по афише, окончательно выравнивая её. Отнимать время и спрашивать у хмурого небритого мужичка, что значат эти крупные значки на афише я не решался, и поэтому спросил об их предназначении у матери.
После того, как мать объяснила мне, что это буквы, и каждая буква обозначает звук, я стал приставать к ней, какие звуки обозначает та или иная буква. К счастью, моя мама не отмахивалась от моих вопросов, и не сопротивлялась, когда я, завидев незнакомую букву, тащил её за руку к новой афише с незнакомой мне буквой. Так моя любознательность, постепенно была удовлетворена, я изучил, пусть и не по порядку, весь алфавит, а затем и начал читать задолго до школы, лет в пять, намного раньше, чем мои сверстники.
Напротив тумбы какое-то время стоял ларёк, в котором продавались газеты и книжки. Однажды, когда я уже достаточно бегло читал афиши и обрывки найденных во дворе газет, за витриной ларька появилась книга, красивее которой я ничего до сих пор не видел. На твёрдой обложке большого формата верхом на небольшом, словно игрушечном, коньке, распластавшемся в воздухе, летел куда-то странно одетый паренёк, уцепившийся за длинные уши лошадки. За его спиной виднелись чудесные терема, а надпись на обложке гласила – «Конёк-Горбунок» . Афиши в то время всегда были чёрно-белыми, иногда с красными буквами, и цветные картинки я увидел впервые в жизни. Это было редкое послевоенное издание с цветными иллюстрациями. Надо ли говорить, что я был потрясён красотой иллюстраций и пристал к маме с просьбой купить эту замечательную книжку.
Мама первым делом посмотрела цену на обороте, 7 рублей, тяжело вздохнула и вернула книгу продавщице. А мне сказала, что купит книжку позже, после зарплаты, в надежде, что я забуду или появится уважительная причина: кто-то купит книгу раньше. Но книга была дорогой, и покупателей её в нашем послевоенном городке не нашлось.
На мамину небольшую зарплату уборщицы постоялого двора мы были вынуждены жить втроём: бабушке по тем временам государственной пенсии не полагалось: колхозницам в СССР пенсии тогда не платили, не полагалась пенсия и за сына, пропавшего на войне без вести. Мудрый вождь решил, зачем платить, вдруг пропавший без вести выжил и найдётся, вдруг он сам сдался в плен или, того хуже, стал предателем. Зачем старухам платить в тяжёлое для страны время? Я тогда плохо знал, что такое деньги, совсем не представлял цену труда и какова зарплата матери в советских рублях. Только поэтому, после материнской зарплаты, я вновь пристал к маме с просьбой купить эту замечательную книгу. Мама всегда выполняла обещания, которые давала мне, и когда она накопила деньги первой моей книгой стала не «Азбука», а «Конёк-Горбунок», и любимым занятием стало чтение.
Так как городок наш, как и Рим, расположен на семи холмах, над ровной площадью нашего постоялого двора находился небольшой выступ. На этой террасе стояла школа - восьмилетка, а ещё выше над этой школой возвышался двуглавый католический собор Сердца Иисусова - самые высокое здание города.
Единственное окно нашей кухоньки, в которой мы получили пристанище, выходило на постоялый двор, и смотрело на выступ, на котором и находилась школа. Дети, которые учились в школе, говорили на непонятном мне языке. Бабушка называла этих детей латышами.
Каждое утро латыши чинно шли в школу, и я им завидовал, так как на спине у них были одинаковые громоздкие коричневые ранцы, а на аккуратно стриженых затылках торчали маленькие тёмно-синие фуражечки, меньше тюбетейки, с белой окантовкой и лаковым козырьком. Амуниция обязывала латышат держать спину прямо: ранцы не позволяли сутулиться, а фуражки могли слететь в любую минуту. И тогда ученику, чтобы поднять фуражку, надо было снимать ранец. Ранец, случалось, бывал так велик и тяжёл, что натянуть его лямки без чужой помощи было невозможно.
Эти гордые ученики никогда не обращали внимания на меня, гадкого утёнка с постоялого двора. И в моём сознании зародилась мысль о собственной неполноценности: я ведь не говорю, так как они, и не хожу в школу.
Чтобы как-то стать на них похожими, я стал поднимать и листать тетради двоечников, выброшенные из окон школы, и тщательно срисовывал синим и красным карандашом всё, что было в них изображено. Мать объяснила мне, что это прописные и строчные буквы, из них тоже составляются слова. Но не все буквы латинского алфавита мать знала, а смысла чужих слов она вообще не понимала. И тогда мать оправдывалась тем, что имела только 4 класса образования в русской школе родной Сибири. А если я бежал к бабушке, то бабушка сокрушённо вздыхала: она родилась ещё при императоре Александре III, и вообще была неграмотной. Тем самым школяры - латышата вознеслись в моём сознании на недосягаемую высоту: даже моя мать не могла постичь той премудрости, которой учили в латышской школе.
С арифметикой у меня было всё гораздо проще. Мать до войны работала в посёлке счетоводом, и могла мне помочь. Я быстро усвоил, как складывать, вычитать, умножать и делить числа, и особого трепета к этой науке не испытывал никогда. Но вернёмся к письму.
Порывы ветра частенько заносили тетради и вырванные листы школяров к нам на постоялый двор. По моей просьбе мама купила мне тетрадь в линейку за 2 копейки, и я карандашами стал копировать в свою тетрадь упражнения в письме, разумеется, не отличников, а двоечников, которые стремясь избавиться от домашней порки за плохие оценки: они якобы «забывали» в школе тетради с оценками, а на деле выбрасывали их за окна. Иногда мне попадались и вырванные страницы дневников, с которых я красным карандашом срисовывал замечания учителей, не забывая при этом подделывать и их подписи. Моё прилежание в срисовывании каракулей привело к тому, что волей - неволей я с помощью матушки всё-таки научился писать прописи, разумеется, по-русски, но испортил себе почерк настолько, что старания моей первой учительницы оказались тщетными: ей так и не удалось научить меня писать ровно с правильным наклоном и нажимом.
Далее "6. Как я стал русским":
http://proza.ru/2020/05/19/568
Начало:
http://proza.ru/2020/05/19/427