Отрывок из романа Черная сирень

                                 …

-Сидела девочка на месяце, ловила удочкой звезды, - гладя Аннушку по голове, тихо и напараспев причитала Варвара Сергеевна, - сидела-сидела и тут ей раз – и надоело! Скучно стало девочке одной в бескрайней вселенной… И подумала девочка: возьму и полечу я на землю искать себе маму…
-Господи, мама, ты что, и своим подследственным такие же байки прогоняла?! Помогало?! Кололись?!
Зареванная, опухшая от слез Анька дернулась, но руки матери со своей головы не убрала.
- И вот, нашла она маму… А мама сама еще не выросла…Не ценила минуты жизни, не ценила простые чудеса, потому что не знала, потому что не умела… -продолжала, будто заговор, шептать Варвара Сергеевна.
На кухне было темно, а во всех комнатах и в коридоре ярко, тревожно горел свет.
После того, как Самоварова рассталась с Валерием Павловичем, простившись с ним напротив своего дома по ту сторону дороги, она, необычайно легкая, словно потерявшая добрую половину своего веса, вся еще горящая от их поцелуя, взлетела по лестнице на свой второй этаж.
И дурное предчувствие - подлый зверь, с порога бросилось ей на плечи. Ноги вмиг стали свинцовыми, туфли, как только отдирая их, поняла Варвара Сергеевна, за те километры, что она намотала сегодня по городу, давно уже стерли ей обе пятки до глубоких мозолей.
Поношенные ботиночки дочери, наспех скинутые, валялись прямо посреди коридора, телевизор, на полном звуке, орал дурным голосом какого-то певца, и густой, так ненавидимый ею запах алкоголя тянулся от Анькиной комнаты в кухню. Обе кошки,  обидевшись, куда-то попрятались.
-Ну, чего? Нагулялась, нашизилась? – послышался хриплый выкрик из темноты.
Теми же самыми, пьяными хриплыми интонациями, когда-то кричал здесь и ее бывший муж, отец Аньки.
“Ну что, явилась? Всех пересажала?”
Самоварова, вмиг наполнившись бессильным, давнишним страхом, горько сглотнула.
Подперев голову рукой, Анька полулежала на кухонном столе, на котором тлела свеча, бросая слабо трепещущие отблески пламени на чайную чашку с вином и пепельницу, полную окурков.
-Анюта, а что в темноте-то? Ты бы хоть окно настежь открыла!Ты что, опять закурила? – виновато забормотала она.
-Ух ты! Батюшки мои, какая трагедия! Че, помру, да?! Но ты же, вот, не померла до сих пор!
Предчувствие не обмануло: дочь была достаточно сильно и неприятно пьяна.
Несмотря на темноту, Варвара Сергеевна сейчас впервые, так отчетливо разглядела, как из тела дочери, прикрытого кое-как завязанном, расходяшимся на полной груди халатом, торчали жесткие колючки. Глаза, уже с почти бессмысленным взглядом, налитые вином, горели на ее лице, красивые черты которого алкоголь успел превратить в какую-то желейную массу, сползающую вниз.
И как же сейчас, особенно сейчас Варваре Сергеевне было больно шлепаться обратно в реальность, в ту реальность, которая была создана не без ее непосредственного участия!
-Какая же чудовищная несправедливость, - шепнула она.
-А я искала тебя! Оборвала весь телефон твоему суперзанятому полкану! Калининой звонила! – продолжала заплетающимся языком, выкрикивать дочь.
-Доча, я должна тебе сказать…
Но звуки, так и не оформившись в какие бы то ни было необходимые сейчас слова, застревали у нее в горле. Ну, что она ей может сказать?! О чем рассказать ей, у которой с самого детства бессовестным образом отобрали волшебный огненный цветок?! И растоптали его в холодном молчании, в постоянном чувстве вины, гнетущим обоих родителей, в резких и внезапных, как оплеуха, окриках, в хронической нехватке времени, в наспех приготовленной пересоленной яичнице, в вечно подтекающем кране душа, и кинули помирать на подоконник этого, большого и всегда сердитого кухонного окна, на котором маленькая Анюта, с детсада самостоятельная и одинокая, в такой же вот темноте ждала своих обреченных на несчастливость родителей…
-Аннушка, я прошу тебя…Не надо так…Ты еще молода, тебе детей еще рожать…
-Мама, да ты сейчас издеваешься надо мной?!
И она жадно припала к чашке с вином.
-Ну, хочешь, давай разъедемся? – глупо и робко вырвалось у Самоваровой.
-Угу…А когда ты голову в духовку в следующий раз засунешь, тебя кто, солдафон твой придет спасать?!
-Аня, прости, я гуляла по городу, в парке концерт был, я случайно попала…Заслушалась румынскую цыганку. Вот и не заметила, что уже поздно…Думала позвонить тебе – так батарейка села, - начала оправдываться она.
-Угу…Опять ты  врешь!
-Да нет…
- Ну, принеси и покажи!
И Варвара Сергеевна с ужасом вспомнила про свой новый телефон, который и вправду, пару часов назад как разрядился, и который Анька до сих пор так и не видела.
“Опять ты врешь!” – и она услышала уже свой голос, требующий всегда, так не вовремя, дневник, издевательски-циничными интонациями приговаривавший любой Анькин роман и еще бесконечное, усталое “опять ты врешь” – вслед ее непутевому отцу.
И то, что она так упорно все это время защищала от своей дочери, то новое, будоражащее всей полнотой жизни, отступило сейчас, как мираж, как волшебный сон, оставив лишь эту реальность, в которой две женщины, кем-то и зачем-то связанные свыше тугой веревкой, летели в темноту колодца, на дне которого валялись пустые бутылки и пачки таблеток. 
И  Варвара Сергеевна, не видя никакого другого выхода, взяла и бросилась на торчащие из Аньки колючки. Распарывая свое тело в кровь, она не думала, она знала, что это единственный шанс остановить их падение! Вот, прямо сейчас, лицом к лицу столкнуться с этой правдой, вскрыть хронически гноящийся нарыв, подобрать, наконец-то, нужные и простые слова!
Ведь где-то там, наверху этого колодца, есть спасительный солнечный свет, там обдувает ветер трепещущую листву деревьев, там в спокойной и мудрой земле, каждую новую минуту нарождаются диковинные цветы и осознание этого, давно дремавшее в ней, оно не было миражом, она же видела сегодня все это своими собственными глазами!
И обняв отяжелевшую, налитую горечью Аньку, она, продираясь сквозь невыносимую боль, перматывая в голове многочисленные кадры своего материнского позора, взяла, и не придумав ничего другого, запричитала ей эту сказку, страницы которой были давно утеряны в папках следственных протоколов, заляпанны кофейными пятнами, испачканы пеплом, замараны чужими отпечатками пальцев, но ведь не утраченные, необратимо, нет!
И Анька, потихоньку, начала сдаваться.
Взяв руку матери она положила ее себе под щеку и всхлипывая все тише и реже, она, вдруг, стала засыпать.
Дотащив дочь на себе до постели, Варвара Сергеевна погасила везде свет и выключила проклятый телевизор.
-Расскажи еще…свою сказку…ты только говори, мама, что-нибудь говори,  - тихо скулила дочь.
И Варвара Сергеевна прилегла рядом и все продолжала и продолжала, гладя дочь по голове, плести свою сказку, местами становившуюся совсем грустной.
Она рассказала ей и про влюбленного только в собственную тень Принца, который, не справившись с уроками жизни, просто сбежал, и про Страдальца, вступившегося за честь своей глуповатой жены, про то, как по ее вине, он был схвачен и попал в темницу, про то, как потом она потеряла веру в богиню Правосудия, про то, как напрасно и обреченно любила мудрого и недоступного Гудвина.
Анька, уже вконец обессилившая, но все еще наполненная невыносимой тяжестью, так и не выпускала от себя ее руки.
Черты ее лица,  сдаваясь сну, подсвеченные лишь узкой полоской света  уличного фонаря, постепенно расправлялись и принимали свои милые очертания.
Она стала похожа на большого, уставшего ребенка.
Кошки снисходительно спрыгнули со шкафа и свернулись калачиками у них в ногах.
Город, как огромный пресытившийся кит, вслед за ними тоже начал успокаивался и, все еще продолжая ворчать шорохом шин, закемарил у них под окном.
В этом, долгом, растворяющимся дне, время, словно, подарило ей несколько дополнительных жизней…
Перед тем, как окончательно провалиться в сон, Самоварова услышала чьи-то тонкие и легкие каблучки, спешащие по асфальту то ли к счастью, то ли от счастья.
Галина приснилась снова.
Она сидела в первом ряду огромного, сотканного из бархата, позолоты и лепнины, зала.
Когда раздвинулся занавес, бесчисленное количество людей, занимавших абсолютно все места этого зала, принялись рукоплескать в ожидании предстоящего действа.
На сцену вышла румынская цыганка в необычайно красивом и необычайно простом шифоновом платье.
И ноги ее, на сей раз, были чисты, но все так же босы.
И она запела невозмутимо легким, непостижимо высоким и чистым голосом, который местами, словно облетая ямы, опускался до низкого, совсем грудного…
Варваре Сергеевне было хорошо видно, как Галина, одетая в темно-фиолетовое шелковое платье, размазывает по щекам растекшуюся тушь.


Рецензии