Близкие люди. Глава 8. Книжные герои

      О моих дальнейших школьных годах рассказано уже достаточно. Если коротко повториться – всё было хорошо. В конце концов, с одноклассниками и одноклассницами отношения сложились неплохие, очень даже приемлемые для повседневного общения. Наша физическая разница ни меня, ни их не напрягала.

     Я постоянно была в центре всех учебных мероприятий, лидировала в общественных делах, но во внеклассной жизни по-прежнему намеренно отрывалась от коллектива. Всякие экскурсии, походы, демонстрации, спортивные и самодеятельные конкурсы обычно проходили без меня.

      Роль безучастного зрителя несколько угнетала. Я тщательно пряталась за шаткой стеной показного безразличия.
      С одной стороны, привыкла периодически быть «за бортом», а с другой – не желала с этим мириться. Часто обнаруживались не только внешние, но и внутренние несовпадения – наши с ровесниками взгляды заметно отличались. 
      То, что для них являлось простым, меня затрудняло. Здоровым людям нет необходимости ежедневно обременяться преодолением. Ведь человек, пока не болен, не замечает, какое это счастье – видеть, слышать, свободно дышать, ходить.

      Я ненавидела физические ограничения. И, размышляя о своих «не могу», искала точки приложения для сохранившихся возможностей.
      А одноклассники всячески избегали дополнительных усилий. Девчонки пытались выглядеть взрослыми и вместо того, чтобы готовиться к урокам, пробовали курить, пить пиво, вызывающе ярко одеваться.
      Они неумело накладывали пятнистый макияж и вовсю строили глазки старшим мальчикам. Нехитрые приёмы привлечения мужского внимания срабатывали, то и дело завязывались школьные и внешкольные романы.
      Такую «романтику» я что-то не воспринимала. 

      Девичьи интересы, как в раннем детстве, были чуждыми. Дружба с мальчиками тоже не клеилась. Мимолётная влюблённость меня коснулась лишь слегка.
      Она не была взаимной, потому рассыпалась бесследно. 

      Дневник, успевший стать другом, переполнился довольно складными чувственными стихами, картинками с пронзёнными стрелами сердечками и всякой лирической ерундой, присущей возрасту.
      Пока мамы не было дома, я доставала допотопный компактный проигрыватель-чемоданчик и прокручивала любимые пластинки десятки раз, если находила созвучные настроению песни.
      Томилась в ожидании великой любви. До которой, казалось, всего один шаг.

      Я бы с готовностью его сделала, но никто меня не звал и не ждал. Иногда я желала свернуть с пути здоровых людей, да не знала в какую сторону направиться.
      Нуждалась в другом общении, но детей-инвалидов видела лишь в поликлиниках. И то мельком. В основном были они хмурыми, неулыбчивыми, на приветливые взгляды не реагировали.
      Так странно, неужто им не хотелось знакомиться, искать понимания? Или это я была «не от мира сего»? 

      Жизнь без конца запутывала мысли и чувства. Следовало чем-то себя занять, чтоб не вязнуть в неплодотворных раздумьях. 
      Ни одного серьёзного увлечения, кроме чтения, я не имела. Даже в чудесный сад приходила с книгами.

      Цветочками и букашками досуг уже не заполнялся. Душа просила иной подпитки. В школе выплёскивалась только образцовая моя часть, внутренние противоречия и сомнения оставались незамеченными.
      Не давали учебники ответов на тревожащие вопросы о предназначении человека, об ошибках, грехах, чести, долге. Надо было самой думать, наблюдать, делать выводы. А как удостовериться, что заключения верные? 

      Взрослых друзей рядом ещё не было. Иногда я чувствовала себя глупой и беспомощной. Искала поддержки у настоящих и вымышленных книжных героев, но никогда не отождествляла себя с ними, какими бы близкими они не казались -  слишком чётко осознавала телесное отличие.
      Их жизнь, правильная, нередко понятная, обычно воспринималась как параллельная реальность – вроде рядом, а не соприкасаемся.
      Я окончила седьмой класс, когда две действительности неожиданно пересеклись и слились в единый конгломерат - ничего чужого!   

      Повесть Альберта Лиханова «Солнечное затмение» стала любимой сразу после прочтения, потому что посвящалась нездоровой девочке.
      Я знала, что инвалиды – иные люди, но не думала, что об их особенностях можно и нужно писать. 

      Случилось невероятное – рассказ был настолько правдивым в деталях и убедительным в переданных волнениях, что запросто поверилось: колясочница Лена не придумана автором, а знакома с ним. Может, живёт где-то недалеко от меня.
      Мы были удивительно похожими!
      Я враз забыла про одиночество и стала растерянно вглядываться в своё литературное отражение. 

      Ровесницы-инвалидки, мы имели схожие мысли, мечты, сновидения и даже умные фразы в записных книжках. Переживали взросление болезненно, навсегда смиряясь с ущербностью тел.
      Обе сторонились сцен и зеркал, избегая вольной или невольной демонстрации физических недостатков, умели стискивать зубы и удивлять учителей рассудительностью, не свойственной возрасту.
      Боль тоже была общей. Каждая из нас вела спор с неизлечимым недугом, мы стеснялись своего несовершенства, но стойко придерживались убеждения: жить хорошо, даже если у тебя нет ног.
      Характер Лены будто срисовали с моего - жёсткий, правдолюбивый, включающий в себя запрет на тоску, отчаяние и слёзы.

      Альберт Лиханов настойчиво утверждал, что «думать исключительно о себе – чистейшей воды эгоизм». Я внимала ему беспрекословно и собиралась делиться с окружающими радостью, а не инвалидской грустью.
      Мы с Леной усердно боролись за каждый полноценно прожитый день и остро воспринимали не только свои, но и чужие страдания.
      Что-то чистое, ясное, возвышенно-тревожное сквозило в растущем желании быть кому-нибудь полезной. Категорично отвергая жалость и собственную слабость, я собиралась доказать людям, лишённым недостатков, личностную состоятельность.
      Не сомневалась, случай скоро представится!
 
      Лене было чуть легче – она  училась в интернате среди подобных себе мальчиков и девочек, а в моём окружении не нашлось ни одного особенного ребёнка. Даже сомнения закрались, что это хорошо.
      Я нуждалась в настоящем равноправии, стремилась к жизни, в которой костыли и коляски не играют никакой роли. И полагала, что всем больным людям присущи доброта и сердечность.
      Проникнуть бы в их мир, где человеческие ценности только со знаком «плюс»!

      В гуманные идеи весомую лепту внёс мудрый папа Лены, который постоянно внушал нездоровому ребёнку, что не быть – гораздо проще, чем быть. Мои родители на такие темы не разговаривали.
      Оставаться наедине с собой порой было опасно – мысли не всегда проходили правильные. Я отгоняла их и верила отцу Лены и ей самой, считающей, что все беды – это солнечные затмения, а жизнь – само солнце.

      Первая любовь была для моей ровесницы его согревающе-ослепляющим лучиком.
      С одной стороны, я тянулась вслед за Леной к высоким чувствам, с другой – намеренно тормозила романтический интерес к мальчикам. 
      Полувзрослая жизнь больно задела Лену, и, казалось, вот-вот оцарапает меня. Предчувствие любви вызывало не радость, а тревогу. Я предвидела, что неравенство, от которого никуда не денешься, ещё не раз воткнет в меня свои иголки.
      Знала, что переживу его колючие нападки, но отодвигала будущие невзгоды на неопределённый срок. Потому избегала знакомства с хорошим пареньком, который мне очень-очень нравился. 

      Саша был на два года старше и казался почти взрослым. Значит, умным. Я хотела убедить его и себя, что по душевной сути все люди одинаковы – внутренний мир не зависит от увечий. Он, скрытый за кулисами внешности, может быть прекрасно-многогранным, добрым, ярким.
      Не зная, как начать заветный разговор, я молчала, молчала, молчала. 
      Саша ни малейшего интереса ко мне не проявлял. Он сносно учился, в общественной жизни школы участвовал редко, часто играл с мальчишками в футбол, всерьёз занимался велоспортом.
      На каждой перемене я украдкой поглядывала в его сторону и грустила о том, что никаким образом не могу оказаться рядом.

      Звонок на урок приводил в чувство и возвращал к учебникам и книжкам.  Ответов на мои очередные «почему?» в них не было. Зато появились примеры потрясающей стойкости - Павел Корчагин и Алексей Маресьев.
      Я поражалась воле и мужеству этих людей, но никак не могла связать наши судьбы. У Павки за плечами были бои, победы, революция, как великая цель, у Маресьева – самолёты, война, возвращение в строй.
      Болезнь накрыла их взрослыми, не тронув детство и юность. Они познали счастье полноценной жизни. А мне не на что было оглянуться. 

      Я искала не книжного героя, а хоть одного настоящего друга, имеющего физический недостаток. Живого, обыкновенного, без громкого имени, которому можно доверить свои сомнения. Просто хорошего человека, но обязательно сильного, чтоб тянуться к нему и за ним.
      Остро нуждалась в точке опоры, воплощённой в ком-то конкретно. Ещё не знала, что человек выбирает для себя примеры, как судьбу.

      Рассказ Владимира Амлинского о жизни Эрнста Шаталова пришёлся очень кстати. Он «перепахал» моё подростковое сознание.
      Как Алиса в Зазеркалье, я вдруг оказалась в исковерканном, но отнюдь не бессмысленном, мире главного героя.
      В силу своих лет не могла оценить масштабность произведения, но главную установку Эрнста усвоила навсегда: «Пока у тебя есть голова и сердце, ты обязан существовать не как раб немощи, а как личность». 
    
      Всю специфику счастья Эрнста удалось принять и разделить лишь много лет спустя.
      До самых мудрых слов книги мне надо было расти и расти: «Бедные здоровые люди, они не понимают, что весь покой и здоровье их условны, что одно мгновение, одна беда – и всё перевернулось, и они сами уже вынуждены ждать помощи и просить о сострадании». В полной мере такую правоту ребёнку не понять.
      Однако непостоянство я уловила – застраховаться от инвалидности нельзя. Зато жить с ней можно! Что и требовалось доказать.   
      На этой оптимистичной ноте книжные знакомства с товарищами по несчастью закончились.
      Заботливая Судьба потянула меня на следующий виток взросления. Она подготовила череду самых настоящих долгожданных встреч.

      Фото из сети Интернет. Продолжение - http://www.proza.ru/2017/04/01/391


Рецензии
Вот думаю, хорошо или плохо это, что раньше интернета не было и людям с особыми возможностями было труднее находить себе подобных. С одной стороны, вроде, хорошо, что такая возможность сейчас есть. А - с другой... Часто бывает, что как только инвалид заявит о себе, на него наседают либо аферисты, обещающие инвалидам мгновенное выздоровление (естественно за плату), либо "тролли", самоутрверждающиеся за счёт других. И инвалиды сейчас снова начали "шифроваться", скрываться.
Мне этот вопрос известен, поскольку близкий мне человек помогает (часто бесплатно) инвалидам в реабилитации, да и сама я начала приобщаться к этому вопросу, поскольку у нас в институте пошла политика обучения студентов с особыми возможностями.

А что касается тех мыслей и чувств, которые у Вас описаны в этой главе, то они очень остры и реальны. Пусть это звучит банально, но личность рождается через боль. Но часто это рождение происходит уже во взрослом возрасте. Подросток, который через это проходит, заслуживает уважения и восхищения.

Вера Куприянович   20.10.2017 09:28     Заявить о нарушении
Абсолютно согласна с Вами, Вера. Личность рождается через боль. Именно она учит нас понимать и принимать чужие беды. Душа человека жива состраданием.
С огромным уважением

Марина Клименченко   20.10.2017 09:35   Заявить о нарушении
Спасибо! И спасибо, что рассказываете о том пути, по которому прошли сами!

Вера Куприянович   20.10.2017 09:54   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 33 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.