Шантаж

Моя семья была странной семьёй. Сейчас мне уже двадцать лет, но когда-то я была маленькой девочкой. Нет, с виду мы казались совершенно обычной семьёй, мы, как и все, ходили гулять в парк по выходным, мои родители останавливались побеседовать с проходящими мимо знакомыми, в свою очередь приходящими со своими детьми отдохнуть от повседневной суеты, которая была привычным укладом многих семей. Как и все, мы появлялись на людях и казались вполне благополучным семейством. Если надо было, мои родители вместе ходили в школу уладить возникающие по мере учёбы сложности. Правда, моя мать никогда не прибегала к лёгким способам, она никогда не «давала на лапу» учителям, хотя многие другие родители делали так, лишь бы избавить ненаглядных чад от лишних невзгод. Моя мать была не такой. Даже если бы она купалась в золоте (а она хоть и не была миллионершей, но, будучи деловой женщиной, не нуждалась в средствах), она никогда бы не пошла на унижение. Что касается моего отца, то он в нашей семье ничего не решал. Он был просто тенью. Стоило вернуться нам с прогулки, как видимость нашей сплочённости моментально исчезала и отец становился для матери пустым местом. Она и от меня требовала того же. Конечно, прямыми словами она не говорила об этом, даже не намекала, но стоило мне подойти к отцу и заговорить о чём-то с ним, как мать становилась особенно сурова со мной. А в те дни, когда я, как ей казалось, не замечала отца, мать была, наоборот, крайне благосклонна ко мне и задаривала меня всяческими подарками, начиная от шоколадок и заканчивая модными «прикидами». Наверное, всякий ребёнок отчасти глуп в силу своей наивности, и я покупалась на её дары, но не потому что они мне были нужны, а потому что я думала, что так и должно быть. Раз мать не позволяет мне общаться с отцом, значит, на это у неё есть причины. И неужели я, маленький и глупый ребёнок, стану лезть в их взрослые дела? Впрочем, я знаю, почему отец впал у неё в немилость. Когда-то он очень сильно провинился перед ней. Однажды, когда она была на работе, а мы с отцом дома, он не уследил за мной, а я нашла на полу гвоздь и засунула его в розетку. Что было потом, не стану описывать, поскольку меня до сих пор бросает в лёгкую дрожь при воспоминании. Скажу только, что я, к счастью, осталась жива, но мать так сильно орала на отца, что я не знала, куда деться. Весь вечер я просидела на диване, забившись в дальний угол, а из кухни доносились ужасающие крики матери. С этого дня наша жизнь стала совсем другой. Отец превратился в тень. По какому-то молчаливому согласию они не стали разводиться. Видимо, матери было удобно, что почти всё хозяйство было на отце, который работал три раза в неделю в какой-то мелкой фирме. Да и от лишних денег она бы никогда не отказалась. В самом начале нашей новой жизни в те дни, когда отец был дома, мы ещё как-то разговаривали с ним, но это не укрывалось от всевидящего взора матери, которая всегда чувствовала, видела по особым выражениям лиц, по взглядам, что мы с отцом беседовали. Казалось, она боялась, что мы – тайные заговорщики против неё, и она стала усиленно отсылать куда-то отца, чтобы не оставлять его со мной вдвоём. Вскоре он вошёл во вкус и его уже и не нужно было уговаривать отлучаться. Когда я оставалась одна, я любила зайти в его комнату (мать выделила ему отдельную комнату, в которой обычно мы принимали гостей), подышать воздухом, которым он дышал, почитать книги, которые он читал. Мне нравилось сидеть на его стуле, раскладывать локти на его столе, ведь во время завтрака и ужина (обедала я одна) мне не позволялось их раскладывать на кухонном столе, а я всегда была очень упрямым ребёнком, мне непременно нужно было навёрстывать упущенное. И вот я стала замечать, что у отца появились какие-то странные журналы. В них были напечатаны всяческие рассказы, но, казалось, отец читал только одну девушку – некую Инну Пяткину, потому что только её рассказы были исчёрканы вдоль и поперёк красной ручкой, как будто отец был учителем, а Инна – нерадивой ученицей. Я и сама не стала читать никаких других рассказов. Я только мельком пробежала их глазами для очистки совести и остановилась на загадочной Инне. Что она писала, пожалуй, смогу написать и я, хотя я и не отличаюсь литературным талантом. Сквозь красный цвет я прочитывала блёклые чёрные слова. Сначала меня пробирало нестерпимое любопытство, потом отвращение к её пошлой бульварной прозе, а потом негодование, что она заняла моё место. Почему отец так внимателен к какой-то Инне Пяткиной, а не ко мне? Почему он перечёркивает её писанину, а не мои записи в школьных тетрадях? Да, мне было всё равно, что перечёркивать мои записи – не его дело, а учительское. И тогда я решила спародировать Инну Пяткину. Поизучав ещё какое-то время её «шедевры», я написала свой. В нём были примерно такие фразы:

«Танюша опустилась на одно колено перед мужчиной, восседавшим в кресле, как на утолить смертельную жажду, она дразнила его и играла с ним. Ей ещё хотелось надышаться своей чистотой, которая вскоре будет смята огромными лапами этого зверского тигра. Ей ещё хотелось вплести в свои девичьи косы немного незабудок, ведь она знала, что скоро все лепестки опадут на ложе любви и сгинут в бесконечном всепожирающем огне мужских объятий».

И ещё подобной чепухой я исписала целую тетрадку, которая предназначалась для русского языка. Она даже была подписана как школьная тетрадь, но я предусмотрительно взяла другую чистую тетрадку и подписала её так же. Вот она и будет у меня для занятий, думала я. Как я была глупа! По ошибке я принесла в школу мой опус и сдала его учительнице, думая, что в нём старательно выполненные моей собственной рукой упражнения по русскому языку. Мне и в голову не пришло проверить, открыть тетрадку хоть на минуточку, и я со спокойной совестью сдала её. Даже сейчас у меня не получается посмеяться, когда я представляю, как вытянулось лицо чопорной Тамары Антоновны, когда она читала моё творение, троне. Грудь мужчины вздымалась, он сладостно дышал в лицо Танюше и хотел наброситься на неё необузданным тигром. Но Танюша не спешила дать ему хотя понимаю, что по закону жанра именно здесь и нужен смех. Смех сквозь слёзы. Когда Тамара Антоновна попросила меня остаться после уроков, моё сердце внезапно не просто ушло в пятки, но как-то шмыгнуло туда, а класс на секунду пошатнулся. Я поняла, какую оплошность допустила. Не знаю, как я высидела до конца уроков, как что-то записывала в тетради, ведь я даже не слушала учителей. У меня перед глазами стоял лёгкий туман, я только и представляла, как Тамара Антоновна будет вычитывать меня. Но произошло кое-что ещё более ужасное. Достопочтенная Тамара Антоновна не стала мучить меня бесконечными грозными и нравоучительными речами, не стала втаптывать меня в грязь, заставляя почувствовать себя маленькой испорченной девочкой, она просто сказала, что если я не хочу, чтобы родители узнали о моих фантазиях, я должна принести ей такую-то кругленькую сумму. Она смело и в открытую сказала мне об этом, потому что имела все основания шантажировать меня и не бояться, что поплатится за это. Естественно, если кому и суждено было поплатиться за что, так только мне, самому ужасному ребёнку из всех, что были у неё за всю долгую учительскую практику. Я спросила, сколько времени у меня есть, чтобы достать эту сумму, и Тамара Антоновна конфиденциальным тоном ответила, что будет ждать меня ровно через две недели на том же месте в тот же час. На этом мы и простились, и я стала мучительно думать, как выпутаться из положения. Я знала, что просить деньги у матери бесполезно, и вдруг мне пришла гениальная идея. В один из дней, когда мать была на работе, я делала вид, что делаю уроки, а отец поспешно собирался куда-то (наверное, в кино или в ресторан с Инной Пяткиной), он вдруг замешкался и стал выказывать все признаки нервозности. Ещё бы, ведь я потихоньку стащила у него все журналы и спрятала их к себе в ящик письменного стола. Отец осторожно зашёл ко мне в комнату и тихо-тихо, как будто боясь, что его услышит мать, которой не было дома, спросил:
– Тигрёнка, ты не заходила ко мне в комнату?
Минуту назад я смотрела на отца почти с вызовом, но в этот момент у меня сжалось сердце и на секундочку перехватило дыхание. Я вспомнила, как он называл меня Тигрёнкой, когда я была совсем маленькой. Я всегда очень любила, когда он называл меня так, и почему-то мне захотелось плакать. Я всегда была глупой девчонкой, готовой разреветься из-за любого пустяка. Но я не позволила скатиться ни единой слезинке, приняла суровое выражение лица, подражая матери (недаром мне все её подружки говорят, что я пошла в неё), и почти выкрикнула:
– Заходила!
Отец, казалось, опешил и даже испугался. Мне было лестно, что он испугался меня так же, как боялся мать, но в то же время мне стало горько от этого. Я не хотела, чтобы отец кого-либо боялся. Я бы даже предпочла, чтобы он подошёл ко мне и ударил меня за мой дерзкий тон. Но его страх был хуже всего! Он жалил моё сердце, я чувствовала себя виноватой перед кем-то, то ли перед отцом, то ли перед матерью, то ли ещё перед кем-то. Я в этот момент даже была готова простить всё на свете Инне Пяткиной.
– Тигрёнка, а ты не брала мои журналы? – спросил отец таким тоном, будто прекрасно знал, что я их почитываю и извинялся за это.
– Брала... – тихим и сдавленным голосом ответила я.
– А ты не вернёшь мне их?
– Сначала я покажу их маме! – вдруг снова выкрикнула я.
Я посмотрела на отца, и мне показалось, что он собирается упасть в обморок.
– Папа, не надо! Папа, я пошутила! – взволнованно и торопливо прошептала я, но он меня не слышал.
– Что ты хочешь? Я всё сделаю, только не говори маме... – зашептал отец, вплотную подойдя ко мне и еле-еле шевеля бледными губами.
– Познакомь меня с Инной Пяткиной! – с угрозой в голосе ответила я.
– Хорошо, – ответил отец. – В воскресенье сделай вид, что идёшь гулять, я через какое-то время тоже выйду из дома, будто пойду по своим делам, и мы с тобой встретимся на конечной и поедем к Инне (его голос зазвучал особенно нежно, когда он произнёс это имя). 
Мы так и сделали. Когда мы благополучно улизнули от матери и сели в метро, каждый из нас погрузился в свои мысли. Отец, видимо, рисовал себе в мечтах очередную приятную встречу со своей милой писательницей, я представляла тоже встречу с ней и то, как я воплощаю в жизнь свою задумку.
Мы вышли из метро, отец по дороге купил букет жёлтых роз, мы подошли к серой девятиэтажке, вошли в подъезд, сели на скрипучий лифт, отец вдавил кнопку девятого этажа так, что, казалось, она уже навсегда останется вжатой, и мы поднялись наверх. Отец позвонил в знакомую ему квартиру. Нам открыла эффектная блондинка в синем кимоно и в чёрной шляпе с чёрным пером.
– Здравствуй, Инночка! – обмякшим голосом произнёс отец и поцеловал в щёку эту несомненно талантливую даму.
– Привет-привет, Юрасик! А это кто с тобой?
– Знакомься, Инночка, это моя дочка Тигрёнка. Она очень хотела с тобой познакомиться.
– Не знала, что ты рассказываешь обо мне в семье, – Инна Пяткина как-то недовольно и недоверчиво прищурилась, и мне захотелось в этот момент выколупать её накрашенные глазки.
– Он не рассказывал про вас, я сама взяла у него журналы и прочитала ваши романы! – вдруг выкрикнула я, разглядывая ту самую легендарную Инну Пяткину.
– В самом деле? – с лёгкой иронией произнесла писательница. – И как вам?
– А вы нас лучше в квартиру пустите, чего нам у порога стоять? – продолжала я свои издевательства.
Мы вошли в квартиру и сразу же отправились в комнату. Отец не знал, куда деться от стыда, его не спасло даже то, что он сам поставил розы в вазу. Он то краснел, то бледнел и смотрел виноватым и выразительным взглядом на Инну. А Инна смотрела на меня и качала головой:
– Боже мой, какая наглая девочка!
– Вы поосторожнее с выражениями, Инна Пяткина! Папа, поставь нам чай. Наверное, Инна Пяткина нас чем-нибудь угостит, правда, Инна Пяткина? Вы ведь всегда угощаете папу, когда он приходит без меня? Наверное, у вас винцо найдётся, правда, Инна Пяткина?
Я с наслаждением смотрела, как у Инны раздувались щёки при каждом моём обращении к ней по имени и фамилии. И чем сильнее раздувались её щёки, тем сильнее возрастало моё довольство собой. Отец помчался на кухню ставить чай, я проводила его победоносным взглядом и обратилась к моей новой знакомой:
– Знаете, что я хочу предложить вам, Инна Пяткина?
– Что же, Тигра? – в тон мне ответила она.
– Я написала рассказ и хочу продать его вам.
Инна Пяткина расхохоталась.
– Что ты такое болтаешь, девочка? Я, опытная писательница, стану покупать твою писанину?
– Да вы хотя бы послушайте... Я с собой принесла... – уже робко и с грустью прошептала я.
– Ну хорошо, я послушаю, но только для того, чтобы посмеяться, – обмахиваясь веером и отдыхиваясь, ответила она.
Я моментально достала тетрадку из портфеля, лежащем подле меня на красивом пушистом ковре, в котором тонули мои ноги, и начала читать тот самый рассказ, который так неудачно попал в руки учительницы. Читая, я поглядывала на Инну Пяткину, и, к моему величайшему удивлению, её лицо начинало всё сильнее светлеть и сиять. Конечно, я на это и рассчитывала, но, признаться честно, я побаивалась, что эта дама забракует мою пробу юного и неопытного пера. Ведь я не была настолько уверенной в себе, какой пыталась казаться, и в присутствии Инны Пяткиной я ещё сильнее чувствовала свою неловкость и неуклюжесть. Но теперь я видела, что Инна Пяткина уже полностью принадлежит мне. Когда в комнату вошёл отец, всё с таким же виноватым видом неся поднос с чашками и с печеньем, я быстро шепнула Инне:
– Ни слова отцу!
Инна понимающе и заговорщически кивнула, а я продолжала чтение.
– Инночка, ты дала Тигрёнке почитать твой новый рассказ? – улыбнулся отец такой улыбкой, будто ему надо было загладить мировой конфликт.
– Да, это мой новый рассказ, – ответила писательница, – и как приятно порой послушать со стороны свои произведения, тем более из уст такого милого цветочка.
«Милый цветочек», то есть я, закончил читать, и отец зааплодировал нам обеим – Инне Пяткиной как автору, мне как чтецу, даже не подозревая о том, что аплодировал, по сути, мне одной. Мы провели милейший вечер, послушали музыку, полистали альбом с фотографиями, и когда отец мыл руки, собираясь уже уходить со мной, я быстро назвала Инне ту сумму, которая мне требовалась, Инна так же быстро вручила её мне в белом конверте, я наскоро убрала конверт в портфель, и отец вышел из ванной. Он нежно потрепал руку Инны, не смея при мне проявить бОльшую нежность, красноречиво посмотрел на неё, и мы попрощались. По дороге у меня было великолепнейшее настроение, полученные деньги грели мне сердце, и я стала удивительно разговорчива. Я стала расспрашивать отца, как и где он видится со своей пассией, и он охотно рассказал мне, что ходит на её вечера, где она читает свои произведения, а потом наступает время «свободного микрофона», когда каждый желающий из зрителей может почитать что-нибудь своё. Я взяла с отца обещание, что он сводит меня на такой вечер, и мы вышли из метро.
– Тигрёнка, ты иди вперёд, а я ещё погуляю, – испуганно произнёс отец и шёпотом прибавил: – Мама не должна видеть, как мы вместе возвращаемся.
– Мог бы ещё у Инны Пяткиной тогда задержаться, – насмешливо произнесла я, заставив отца покраснеть, и пошла вперёд.
Когда я вернулась, было только девять вечера, а отец вернулся далеко за полночь. Видимо, он послушался моего совета и поехал обратно к своей подружке.
И вот наступил творческий вечер Инны Пяткиной. Я взяла диктофон, чтобы записать всё, что услышу, и на досуге развлекаться прослушиванием «материала». Поначалу я с интересом вслушивалась в то, что читала Инна, но потом мне порядком надоели страстные излияния её героинь и героев, в которых она, несомненно, вкладывала собственную не менее страстную душу. Я даже начала засыпать, но когда наступил черёд читать зрителям, произошло нечто невероятное, что разом разогнало мой сон. На сцену вышла... Тамара Антоновна! Моя достопочтенная учительница! Я вздрогнула и инстинктивно полезла под стол, не обращая внимания на недоумённые взгляды отца и сидевших за соседними столиками зрителей. Я прибавила звук и стала записывать отрывок из романа моей дорогой русички. Она читала:
– Мерседес была очень пылкой испанкой, она знала толк в любви и учила любовному искусству утончённых русских гусаров, которые в сладкой истоме лежали подле неё в ожидании, когда же Мерседес одарит их своей дивной лаской. Но Мерседес не спешила. Она видела муку гусаров и томила их, томила, томила до бесконечности, до безобразия. Она играла своей шаловливой ручкой по самым чувственным и потаённым уголкам горячего тела гусаров. Как же гусарам хотелось укусить эту мучившую их ручку! И в конце концов, не в силах терпеть муку, гусары набрасывались на смеющуюся Мерседес, которая только этого и ждала.
И много всего прочего читала моя дорогая чопорная Тамара Антоновна. Мне было жаль, что у меня только диктофон и нет видеокамеры, иначе я бы сняла её покрывшееся красными пятнами лицо. Так-так, Тамара Антоновна, я про вас кое-что знаю!
На следующий день в школе я чуть не каталась от смеха, видя снова это чопорное лицо, которое отчитывало нерадивых учеников. Я с нетерпением ждала того дня, когда должна буду заплатить ей. Уж я вам заплачу, не сомневайтесь, моя бесценная учительница!
И этот день настал. После уроков я с конфиденциальным видом подошла к Тамаре Антоновне, которая так и ждала, когда же получит наконец свои денежки. Я снова еле сдерживалась от смеха, представляя, на что она их потратит. Но вместо денег я, к её величайшему изумлению, достала и включила диктофон. Что было с Тамарой Антоновной! Это надо было видеть! Сначала она побледнела, потом стиснула дрожащими пальцами голову и несколько раз взвизгнула:
– Выключи! Выключи!
Но я медлила выключать, как и Мерседес медлила в своих ласках с гусарами. К чему спешка, когда всё только начинается? А Тамара Антоновна уже затыкала уши своими костлявыми указательными пальцами. Казалось, пальцы так и вросли у неё в уши. Тогда я с видимой неохотой выключила диктофон и убрала его в портфель, позёвывая и принимая самый равнодушный вид.
– Откуда у тебя это? – запинаясь, проговорила моя бедная учительница.
– Места надо знать, – с хитрым видом ответила я.
– Ну что, что ты хочешь? – Тамара Антоновна смотрела на меня с таким убитым видом, что мне даже стало её жаль.
– Разве это я хочу? – с показным удивлением спросила я. – По-моему, это вы хотите получить от меня деньги.
– Оставь их себе... – прошептала она.
– Тамара Антоновна, а признайтесь, это мой рассказ вдохновил вас на написание вашего шедевра?
Тамара Антоновна с виноватым видом качнула головой, и мы подружились. Я хотела потребовать с неё денег, как в тот раз она требовала их с меня, но наша дружба стала настолько крепкой, что я решила бескорыстно никому не рассказывать о тёмной стороне моей учительницы. Я рассказывала ей о своей семье, а она сочувственно трясла головой, повторяя: «Бедная деточка!» Ох, как же она злила меня этой «бедной деточкой»! И когда она в очередной раз доконала меня столь трагическим словосочетанием, я пригласила её к себе в гости и с её помощью вынудила моих родителей помириться. Но это уже совсем другая история. Одно хочу сказать: мораль сей басни вы поняли. Тигрёнка никогда не упустит своё. И пусть там Инна Пяткина пишет свои романы курам на смех, а мои мама и папа созданы друг для друга. Между прочим, мне пора заканчивать писать, ведь мы готовимся к моему юбилею, который будет через два дня. Я соврала вначале, когда сказала, что мне двадцать лет. Мне пока что только девятнадцать.


Рецензии