букет с того света

в лето своего пятнадцатиления, когда все нормальные дети отдыхали и не думали ни о чем более своих удовольствий, мне пришла в голову новая блажь - проникнуть в отдедение гнойной хирургии, где отец работал хирургом.

меня интересовал на тот момент абсолютно фаустовский вопрос - что там внутри этого глухо заколоченного телесного гроба, в то время у меня не имелось еще болезней - сквозняков.

новенькое тело хоть и хорошо, но дышать в нем нечем и меня осенило!

- эврика!

надо попасть в хирургию, туда, где можно официально порыться внутри, заглянуть во все закоулки тела и...ну, что "и", я тогда еще не предполагала.

проникать пришлось под видом санитарки. я выдумала версию, что хочу поступать в мединститут и мне уже пора ознакомиться с профессией, прекрасной и благородной профессией доктора.

тогда еще ореол вокруг головы эскулапа не размылся серыми тонами коммерческой медицины, все было полно романтики.

хотя, если честно, я, как дочь врачей, особых иллюзий не питала и знала, что это как война - боль, грязь и адский труд день и ночь и, вдобавок ко всему, ты всем должен бесплатно давать советы круглосуточно.

вот этого мне было не понять, почему другая благородная профессия - педагог, учитель, ценит свое время и предполагает платное репетиторство, а вот врач к тому же соседу - учителю обязан всегда приходить по первому зову в любое время суток и знать все о здоровье его детей и прочих домочадцев.

в то время как сей гуру тебе ничего не должен, а репетиторство на общих основаниях.

чудеса советской системы тогда еще не полностью выветрились из голов граждан.

вероятно, предполагалось, что врач подобен святому и ему потом за все это на том свете бог заплатит, которого тогда тоже не было, но святые от атеизма были во множестве.

и уважение, конечно же, я тебе не плачу, но именно поэтому уважаю и ты обязан быть святым, потому, что мне нужно во что-то светлое верить.

замечательно так все устраивалось в то время.

все это мне не нравилось абсолютно, в этом виделась хитрая уловка системы.

итак, проникать следовало под видом санитарки и мне это удалось.

каждый день теперь, часов по шесть я торчала в хирургии, мне до сих пор снятся эти кошмарные зловонные коридоры, какая -то гиблая планида вела меня, любителя лошадей, пляжей и кортов, в места владычества ее величества боли, смерти и хлорамина, даже спорт мне пришлось выбрать противный натуре - плавание.

и этот кошмарный бассейн тоже снится до сих пор, время измеряется квадратиками плитки.

единственное, что было условно хорошо в этом ужасе, спорт приучал к дисциплине - чтоб заниматься ненавистным спортом нужна нешуточная воля.

да и рассчитывать мне было не не на что, родители - врачи не из тех, кто помогает детям и ими занимается, в голове их были только больные, дежурства, усталость, телевизор, дача и больше ничего, с планами на будущее у советских людей вообще было стихийно туго, решала все страна. которая то реки обращала вспять, то космос покоряла, то вся вдруг начинала неистово интересоваться какими - то экзотическими вещами, энтузиазма в ссср хватало, но ненадолго, машина разгонялась, а затем кончался бензин и она долго стояла посреди дороги с видом "навигатор, брат, где я ?!"

мы с братом росли как трава на пустыре, как вырастет, так и вырастет, пока предки метались в этих увлечениях вместе со всеми, учась всему на свете, но ничего не воплощая до конца.

все мои попытки говорит с отцом о чем либо прнимали характер примерно такого диалога.

- папа, а давай поговорим!

- давай, говори!

- о чем?

- о чем хочешь!

- папа, а жизнь на марсе есть?!

- нету!

- папа, а ты гагарина видел?

- нет, не видел!

- папа, а почему ты не стал космонавтом как дядя олег?!

- у меня зрение плохое, не взяли!

- папа, а что, если ты в очках, то в космос нельзя?!

- в очках нельзя!

- папа, а где душа!

- не знаю, я ее не видел!

- но в книгах пишут..

- то в книгах, а в жизни я ее не видел! - вот так и запомнила папу, на кухне или у телевизора, жующим яблоки, много яблок, целые ящики, в этот момент как- то нутром понималось, что он находится в точке максимального комфорта.

даже когда папа умер и начал снится мне бродящим вокруг гаража с унылым видом и почему-то в зимней шапке, мать на это отреагировала сразу.

- так там же яблоки!!!

какой-то замкнутый круг, ужас, отчаяние и почти суицид.

мне казалось, что меня поймали какие-то монстры и это все игра, ну, должны же где-то быть люди, так просто не бывает, в книгах пишут о чувствах, о душе, о высоких задачах жизни, о поисках философского камня, о том, что мы часть какой- то цивилизации, но в жизни кругом рос бурьян и люди только пили, ели работали и размножались,  никто никаких камней не искал и никаких идиотских вопросов не задавал, боялись психиатров...

меня томило изнутри, ночами я ворочалась и только плавание до полного истощения сил давало возможность хоть немного поспать и не думать о бегстве отсюда.

в моем представлении незыблемость мира связывалась с постоянством формы тела и болезни представали воображению таинственными историями и почти живыми существами, которые могут дать некий намек, открыть путь к душе, даже сама дуща представлялась чем-то сродни болезни тела, страшной и неумолимой как рак, - если она заведется, она убьет тело.

примерно такими мелкими шажочками я продвигалась к цели - попасть внутрь.

любые внешние действия казались лишь тупой тратой энергии, полной бессмысленностью и безответственной ленью, в время не ползло улиткой по склону фудзи, оно стремительно нарастало количеством квадратиков на облицовке моего бассейна.

вацлав, охотник, рассказал как убили кабана. целый день ходили, замерзли, совсем уж и не ждали ничего и вот он, хрюкает в кустах!

еще живому вспороли брюхо и опустили руки в теплые кишки.

по моему телу прошла оживляющая дрожь наслаждения, глаза вацлава тоже блеснули каким-то странным всполохом внутреннего огня, но он тут же опомнился и загасил его привычной любезностью поляка.

я должна, должна попасть внутрь, но где дверь, где тот тайный вход, ведущий прямо в душевный кровоток.

все события только там, потом, много позже я прочла где-то, что события, перед тем как произойти, сворачиваются в нашей крови.

в хирургии не знали, что я засланный казачек алхимического пошива, все думали и правда хочу быть врачем, но с наслаждением гоняли молодую санитарку в самые грязные места, такая своеобразная народная борьба с красотой и мажорством.

они гоняли меня на самые омерзительные перевязки и к самым похотливым старикам, старающимся прижаться к тебе поплотнее, пока бинтуешь ему гноящиеся раны.

красота тогда тоже стала видится мне подобием некоего нагноения, тления, распада и раны были похожи на торт.

я слыщала, что палачи пьют кровь, но не могут есть мясо, я не могла больше смотреть на бисквиты в кондитерской, за стеклом будто лежала гниющая плоть, призывно подмигивая с операционного стола.

по сладости ползали мухи распада.

я мыла операционную, выносила всякие ведра с отрезанными кусками внутренностей, провоняла хлоркой по самые кости, но все равно это было не то, внутри тела тоже не ждало меня никаких откровений, кроме понимания того, как хрупко это тело и как все мы зависим от фатума.

теперь время измерялось не только количеством квадратов плитки, но и вереницей сломанных, порезанных, распухших, придавленных машинами и плитами, километрами грязных полов и сотнями выданных операционных перчаток, - тогда мне очень нравилось смотреть как хирург обрабатывает перед операцией руки, живущие в этот момент как бы отдельно от тела,выбеленные дезинфекцией как льняной холст, а затем руки ныряют в эти резиновые скафандры и внедряются во внутренний космос.

люди на операционном столе как на телесной исповеди, хирург тот, кого не обманешь словами "доктор, я совершенно здоров, только что-то в боку..."

все это смутно тревожило как некий момент истины, если он есть у тела, то значит и у души тоже, но как его определить, как найти, как потянуть за ниточку.

первый приход случился к концу лета, привезли старика с гангреной, уж за весемьдесят, высохший совсем старик, нога черная, ампутация выше колена. отец пилит пилой джильи эту тощую ногу, я смотрю, старик мне перед этим подмигнул и попросил проследить, чтоб ему чего лишнего не отрезали, ибо ему еще пригодится.

когда нога была уже ампутирована, ее быстренько завернули в тряпочку и вручили мне.

- неси в кочегарку, салфетку обратно принесешь!

вот тут -то начало накрывать всерьез.

вместо того, чтоб просто взять ногу, которая оказалась неожиданно тяжелой и просто нести ее через больничный двор к виднеющимуся у самого бетонного забора зданию крематория, я встала как баран перед новыми воротами.

- в чем дело?!

я никак не могла понять - нога... эта живое или мертвое?!

- тебе какая разница, неси!

но мне не все равно, что в печь заталкивать!!!

я не понимаю, живое оно или мертвое!

мне силой всучили ногу и вытолкали за дверь.

силуэт ноги прекрасно прорисовывался под салфеткой, я шла через зеленый двор, пели птички, гуляли в халатах больные, как под неким трансом, наконц толкнула ногой дверь крематория, думая произвести впечатление на кочегара.

кочегар сидел ко мне спиной и ел манную кашу, когда обернулся, каша еще лежала на его усах как снег на еловой ветке, глаза масляные, круглые, котиные, сытые.

- сунь ее в топку! - дал отмашку и снова принялся за вкусную кашу, как дитя малое невинен.

я пошла к пылающему зеву печи, открыла затворку и начала пихать ногу, колено согнулось и застряло.

нога не помещалась целиком, пришлось нажать, но она все равно торчала наружу, начиная от щиколотки, с черным страшным боьшим пальцем, уже отмирающим, далее синева, желтизна, краснота, все признаки воспаления и заражения.

я отошла чуть в сторону, чтоб взять крупный план; спина кочегара, манная каша, открытая дверь топки, пятка торчит! - в этом определенно что-то было, некое послание!

кочегар никак не реагировал, даже когда появился сладковатый характерный запах жареной человечины.

за сгоревшую салфетку меня долго ругали.

никому и в голову не пришло, что не совсем нормально девушке в пятнадцать лет ноги в топку таскать, но то были люди из смеси чугуна и хрусталя, так я давно определила чисто советский бронебойный характер, спроси меня на что похож советский человек, я отвечу.

- на хрустальный броневик!

осенью я работу не бросила и, когда пришло время снова идти в школу, стала работать уже на полставки, но все там же, а потом еще шла в бассейн.

думать мне стало совсем некогда.

вечером падала и засыпала без мыслей, без чувств.

я жила в ритме страны, как часть какого- то механизма.

в палату номер восемь погнали как только успела перешагнуть порог отделения.

- иди мой восьмую, там тяжелая больная, пролежни обработаешь, судно вынесешь, остальное потом!

я поплелась в проклятую восьмую, там всегда самые тяжелые, какая - то палата смертников.

на койке у окна лежала гниющая гора плоти, вонь накрывала сразу, как только войдешь.

три остальные койки пустовали, на тумбочке, где обычно складывают еду и личные вещи не было ничего.

гора с трудом повернулась и на меня глянули поразительно ясные глаза, глубоко страдающего существа, уже не мужчина и не женщина, прозрачная живая душа, далекая от всего на свете, даже от собственной боли.

я ощутила как расслаивается пространство.

из плотной, мускулистой массы жизни меня вынесло на блаженный берег ощущений  таинственного присутствия неизвестно чего, будто в душную пустыню повеяло морским бризом.

самым верным было бы сказать, что на колени пред ее кроватью я пала как пред алтарем.

не знаю, чувствовала она или нет, что ее гниющее и разлагающееся тело стало моим первым храмом, поводырем слепых, первой путеводной нитью, зерном брошенным в диком страшной лесу материи мальчиком с пальчик.

каждый день я смазывала ее пролежни, но чувство, которое этому сопутствовало не было отвращением, это была любовь, сильная, глубокая, живительная любовь, здесь я впервые ощутила себя.

я почти все время просиживала рядом с ней, пока была на работе, ее больше никто не навещал.

были дети, но они давно отказались и жили своей жизнью, сюда ее сбросили умирать.

вещей не было, только под подушкой лежали ордена, в войну моя мадонна была летчицей.

ни разу не услышала я от нее и слова в укор кому - либо, такого приятия жизни и смерти я никогда не встречала ни до, ни после.

потом мы вовсе перестали разговаривать.

ей было трудно, диабет, гангрена, еще масса болезней разрушили тело и душа стояла у самой открытой форточки.

молча просиживала с ней в полной тишине, пока не настпупал вечер, в больничное, не защищенное шторамии окно, закат бросал последние лучи и никто ему не машал.

больничные окна всегда как-то особенно тревожны по вечерам.

как ни странно, но в отделении все от меня отстали и не требовали, чтоб я делала что-то еще. никто не хотел с ней возиться.

но никто и не знал моей тайны, чувство, которое я там испытывала, называлось блаженство, я отключалась от всего на свете и были только мы, девочка и умирающая старуха.

начало и финал.

исчез проклятый город, бассейн, школа, безалаберные родители, ко всему равнодушный брат, здесь, в этой юдоли скорбей для меня сосредоточилась все блажнство мира.

восьмое марта выпадало на воскресенье, и в понедельник я неслась на работу, будто уже чувствовала все, что будет дальше, что еще миг и я снова осиротею, опустею как выбросившийся на берег кит.

все отводили глаза, молча кивали и скорее старались отойти.

в палате было пусто, на сетке лежал свернутый матрас, держался характерный запах санобработи и кварца.

как сказать, что я тогда ощутила, как это передать, - так может выть только зверь.

мое молодое тело сидело на панцирной сетке, голова лежала на ее матрасе, в голове образовалась какая - то абсолютная пустота, меня как выпотрошили.

загремело ведро, на пороге стояла толстая коллега со шваброй.

- а, ты тут!?кстати, то тебе цветы, возьми, она просила передать!

я подняла глаза на подоконник.

три красные розы...


Рецензии
Чёрт возьми, сколько же ещё неприкаянных, бродит по этому глумящемуся миру?! Тех, кто видит глубже, чем позволяет ограниченная реальность...

Дарья Курица   17.10.2017 19:47     Заявить о нарушении
))бродят- бродят)и даже тут пересекаются)

Хома Даймонд Эсквайр   17.10.2017 21:20   Заявить о нарушении
На это произведение написано 10 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.