В лесах Белозерья

Лесная просека вывела Кирилла к сенокосной поляне со стожками сена по краям. И тут у преподобного отлегло от сердца. Копенки заботливо укрытого берестой припасенного на прошлогоднюю зиму сена говорили о том, что эти лесные места обитаемы и где-то рядом могут находиться тропинки, ведущие к главным дорогам – рекам или озерам, а те и к жилью.

Уверенности прибавил бойко говорящий что-то на своем языке лесной ручеек, который показался преподобному знакомым, но бежавшим не справа налево, когда он шел в чащу, а слева направо. Невысокие берега ручья были также, как и при входе, покрыты густой, как шерсть, зеленью мха. Чуть повыше ручья синим ковром расположился состоящий из гриба и водорослей тот же бирюзовый лишайник.

Тут Кирилл понял, что возвращается в нужном направлении, и прибавил шагу. Невидимый ангел едва поспевал за скорыми шагами путника, стараясь незаметно подстраховать его до самого выхода на стоянку плавателей.

Паутина тонким корпием лезла в глаза и застилала путь. В некоторых местах выгоревший подземный торф образовал глубокие пустоты, заполненные черной жижей. Поверхность этих страшных бочажков от исходящего газа пузырилась, как кипящая уха в рыбацком котелке и выдавливала наверх, по твердому убеждению преподобного, торопливые вздохи заблудших душ. Как цветы на могилках по мрачным лужицам плавали белые звезды сиротливых кувшинок. Преподобный крестился и с молитвою осторожно обходил трясину.

Чаща постепенно стала светлеть. Уже перед самым выходом на высокой сосне Кирилл разглядел рыженькую белочку, которая со свистом прыгала перед ним с ветки на ветку, словно указывая ему путь.
 - Ах ты, проказница! Иди ко мне! – позвал Кирилл и белочка, прыгнув с дерева ему на плечо, посмотрела в глаза так внимательно, как будто стараясь что-то сказать. Не успел преподобный поднять руку, чтобы погладить белку, как та снова пропала на сосне в густом ельнике, откуда неожиданно появилась. - Никак знак божий, - перекрестился Кирилл и с удвоенной силой, перебираясь с кочки на кочку, зашагал на бьющее прямо в глаза солнце.

- А!-А!-А! – донеслось до ходока. Е! –Е! – Е!
Кирилл остановился, чтобы унять сердце, прислушался. Ошибки быть не могло: с южной стороны и уже совсем недалеко кто-то громко кричал. Разобрать слова еще было невозможно, но отчетливо доносимые эхом гласные звуки «а» и я уже достигал ушей. Сомнений быть не могло: сотоварищи искали его и пытались докричаться.

Оставалось совсем немного до выхода на берег реки, когда просеку перегородил поваленный ствол гигантской лиственницы. Слева по ходу мощные корни, вывороченные из болотистой земли, упирались в плотный массив бурелома: сосны, ели, осины и березы уже так давно были в смертельном объятии, что раздвинуть или разорвать их было просто невозможно.

Сквозь полуразложившиеся трупы деревьев пробивалась молодая поросль, делая завалы и вовсе непроходимыми. Справа по направлению, указываемому макушкой дерева, в редких лучах солнца золотисто чернело озеро с высокими, отвесными берегами. Сунешься и сгинешь в его холодной чаше.

Внезапно прогремел гром. В лесу сделалось по - вечернему темно. Сначала мелкие капли дождя, а потом и тяжелые струи ливня обрушились на преподобного. Хуже того: спряталось солнце, перестав указывать путь.

Лес в мгновение ока из светлого зеленокупольного храма природы-матери обратился в темное прибежище злых духов. Зашипел и заухал на разные голоса.
В душе у Кирилла страха не было, но преподобный, как и всякий живой человек в опасности, приготовился к самому худшему. Повернувшись по левую руку на восток, преподобный сотворил молитву:

«Пресвятая Божия Матерь, защитница наша,
Пречистою твоею рукою,
Святою своей пеленою,
Синайскою горою,
Темным лесом, синим морем,
Быстрой огненной рекой,
Железной стеной,
Святым духом,
Святыми ангелами своими
Огради раба твоего Кирилла
От лешего и водяного.
Архангел Михаил, огради им путь,
Где я пребываю.
Аминь…»

Не успел преподобный произнести молитву, как в озере, точно огромная щука, плеснулся кто-то неведомый. «Нетопырь!» - перекрестился Кирилл. Сзади по-звериному фыркнули. Чей-то тяжелый взгляд уперся в затылок человека. – Господи Иисусе! Да расточатся вси вражци нази!

Огромное тело преградившей путь лиственницы показалось преподобному живым существом и он больше по наитию, чем по разуму перекрестился на ствол поваленного дерева. Что же он делает? Молится лесному идолу! Вершит то, в чем не раз укорял прихожан церкви Симонова монастыря. Сам не раз провозглашал со святого амвона:

«Не нарицаите собе бога на земли, ни в реках, ни в студенцах (родниках), ни в птицах, ни в воздусе, ни в солнци, ни в луне, ни в камении».
Свят! Свят! Свят! Изыди, идолище поганое! Уйдите демоны в свое прибежище и не искушайте христианина!

Вверху, перекрывая шум дождя, хлопнули крылья какой-то большой птицы.
«Филин».

Преподобный отшатнулся к старому дубу и, теряя равновесие, неловко упал спиной на лапы-корневища. Долгая ходьба по топкому болоту и резкое падение окончательно лишили Кирилла сил. От отчаяния и тоски, взявших его за горло, краски мира поблекли. Листья деревьев и стебли трав почернели и поникли как на морозе. Дождь не просто шел, а плакал и на щеках сливался ледяными струями с горячими слезами старца. Полупрозрачные сумерки сменились непроглядной темнотой. Близкое болото не просто вздыхало: оно хрипело от удушливых испарений. В распадке предсмертно протрубил загнанный волками в западню старый лось, истекая кровью из разорванного хищниками брюха.
Кирилл, предчувствуя смерть, помолился: - Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!

Не успел преподобный закончить молитву, как из чащи послышался громкий треск ломаемых сучьев.

«Подмога! Наконец! Наши!» - произнес Кирилл пересохшими от волнения и жажды губами, но ошибся. Бурый матерый медведь невероятных размеров на четырех лапах выбрался из пролома. Ломая кусты смородины и молодой подлесок, приблизился к старцу. Как собака обнюхал ноги и лизнул в лицо, обдав острым запахом псины. По – человечьему склонил набок голову и внимательно посмотрел глаза в глаза. Рыкнув, встал во весь свой медвежий рост.

Медведь был настолько высок, что загривком касался нижних веток на ближайшей сосне.

Зверь словно что-то хотел сказать монаху, но только тихо прорычал: «Во-о-о-о-о…»

 - Во-о лос? – переспросил Кирилл, не ведая того, что делает. – Избави, господи, от искушения…

Медведь почти по - человечьи хмыкнул. Резко повернулся и направился к завалу на просеке. Крякнув, как лесоруб, зацепил лесину за макушку передними лапами и легко, словно хворостинку, на три четверти ствола сбросил в темное озеро.
 - Гы-гы-гы! – будто разобрал Кирилл.

Исчез косолапый так же внезапно, как и появился. Некоторое время в темноте было слышно потрескивание сухостоя под его лапами и тяжелое дыхание. А еще доносились звуки, похожие на грубый хриплый смех.
Путь был свободен.

Преподобный быстро зашагал, скользя по мокрой глине.
Дождь перестал лить как из ведра и скоро совсем прекратился. Из-за туч выглянуло закатное солнце, которое белыми ночами на севере долго не садится, радуя ночных странников своим ярким присутствием.

Треть лесины, оставаясь на берегу, выползала корневищами, точно змеями, на тропу, словно не желая уступать. Торопясь миновать остатки завала, Кирилл напоролся на острый сук и распорол ногу чуть повыше сафьянового голенища сапога. Остановился. Разорвал низ льняной рубахи и перетянул рану. Кровь, успев пропитать повязку, остановилась.

Преподобному как-то не к месту вспомнились строчки из старинного рукописного свитка: "В лЪто 6491 (983) иде Володимеръ на ятвагы, и побЪди ятвагы, и взя землю их. И иде Киеву и творяше требу кумиромъ с людми своими. И рЪча старци и боляре: „Мечемъ жребий на отрока и дьвицю; на него же падеть, того зарЪжемъ богомъ…»

Далее в рукописи говорилось о том, что жребий пал на сына плененного варяга-христианина. Взятый также в плен отец юноши взбунтовался и стал просить Владимира пощадить малого. Князь, радуясь победе, не очень настаивал на жертве, но юного пленника, следуя непреклонным языческим обычаям киевлян той поры, все же казнили во славу Перуна - покровителя русских воев. Кровью казненного окропили походную деревянную статую грозного бога.

«Так вот кто помогал мне! Волос-Велес!» - перекрестился Кирилл. – «Не забывают старые языческие боги свои обязанности. Вот, только что они потребуют взамен. Вряд ли напоит их капля моей православной крови да еще на такой бескормице и столько веков, минувших со дня крещения Руси. Чего же они хотят? Нет. С бесовским отродьем никаких дел. Чур, чур меня!», - произнес преподобный заклинание и ухмыльнулся в бороду: заклинание-то пращурово.

Солнце, лениво позолотив на прощание макушки елей и сосен, уплыло за горизонт. Длинный, весенний день перешел в короткую ночь. Северный лес – урман – нахмурился и затаился. Пришла пора ночных сов и леших. Зверье нахоженными тропами потянулось к водопою. Чуя человека, обходило стороной.
В надежде выйти к реке преподобный потянулся за зверьем.

Вооружившись крестным знамением и прихрамывая, Кирилл снова почти на ощупь вышел к своему доброму знакомцу ручью - складенцу. Следуя голосу журчащей воды, добрался до устья ручья, образовавшего небольшую, но сильно разветвленную и каменистую дельту. Осторожно ступил на плоские камешки. Аки Иисус посуху добрался по влажным от шерстяного мха валунам до высокого берега, где река выгнулась центром крутой излучины. Не в силах одолеть подъем, преподобный остановился отдышаться. Присел на высокий сухой валун. Усталое сердце передало боль в левое плечо и тревожно заныло.
Едкая пелена покрыла глаза. Слезы сами собой покатились в бороду. Бездна отчаяния заполнила грудь далеко немолодого человека, вся жизнь которого была посвящена Богу.

«Если будет воля твоя, Господи, на то, чтобы я почил в этом лесу, то приму с благодарностью кончину свою. Если живота не лишусь, то на все воля твоя!»
Не успел Кирилл смахнуть слезы, как полная луна вышла из-за туч и высветила паруса заглавной Будилковой ладьи, а ветер донес отчетливое: «Отче! Е! Мы идем! Ем!»

Кирилл перекрестился: он помнил и чтил обет, данный Деве Марии. Чудо спасения исходило от Богородицы, не оставившей его на произвол судьбы в белозерской глухомани.


Рецензии