Огнев лог 3 Часть первая Клиника главы 1-2

                                Часть первая

                                  Клиника

                                  Глава 1.

                                  Генрих

Генрих впервые в жизни мучается тяжким кошмарным сном. Да ещё таким, невероятно ярким и реалистичным. Сначала мёртвая, ужасно истерзанная полячка в его комнате. Исходящий от   ожившего трупа  голос давно покойной матушки.  Теперь,  в продолжение  чёртова сновидения,  странные сомнамбулические блуждания по тёмному, сырому, холодному и безлиственному  лесу.

 Что ищет он в  ночном лесу? Как попал сюда? И почему, дьявол всех раздери, ему так зябко?  Где его мундир?  Когда и почему он напялил на себя эту отвратительную хламиду, серый, грубо заплатанный больничный халат?  О, вот кажется в отдалении, в низине за лесом он видит горящие костры! Множество, манящих обещанием тепла, пламенеющих алым цветом огней! Каким образом они в таком количестве уместились в небольшой песчаной балке?  Как там называлось это место?
 
Кажется,  «Окнеф лёк».
 
Австриец  напрягает  зрение, возле костров он с трудом  различает  какие то  серые тени. Надо подкрасться незаметно, а вдруг это партизаны?
Генрих на голой заднице, (под халатом он совершенно наг) стараясь не шуметь, съезжает по песчаному склону в узкую балку, сухой лесной лог. По-пластунски осторожно ползёт   к горящим кострам,  остро желанному теплу.

-  O, mutter! Nimm  mich weg, liebe mutter!  – доносится до ушей фон Бравена родная речь.

-«Ну, слава Богу! Свои!» -  облегчённо вздыхает он и встаёт.

Во сне или наяву, но среди своих  ребят всегда легче, спокойнее. Выпрямившись во весь  рост, австриец машинально отряхивает от песка свой убогий больничный халат. Оставляя на песке следы босых ног, он из последних сил бежит ближайшему костру.
Да! Слава Богу! Это его парни! Его офицеры!  Тесным кружком, протягивая руки к алому пламени, сидят они вокруг маленького костерка. На внезапно появившегося командира не обращают никакого внимания. Генриха  колотит от холода. Он протискивается между командиром первой роты Шнитке, его заместителем Граббе, и тоже протягивает руки к огню. Боже, до чего хилое пламя! Чтобы поймать хотя бы крохи тепла, надо сунуть руки в глубину, в сердцевину огня! Туда, в самое нутро,  где медленно шевелятся багровые языки.
 
Немного придя в себя, Генрих переводит взгляд на боевых товарищей.  Чёртов кошмарный сон, окатывает  его новой, ледяной  волной ужаса. У Шнитке в виске пулевое отверстие, полоска засохшей крови теряется где-то под подбородком. У Граббе нет части макушки, она тоже вынесена пулей. Такое частенько случается, когда стреляешь себе в рот…

Три остальных офицера выглядят не лучше, размозжённые, словно  при падении с высоты черепа, вдавленные носы, разбитые в кровь лица. И все! Все до одного  одеты в затасканные до дыр больничные халаты. Прямо на голое тело. Генрих пытается что-то сказать, хватает Шнитке за руку. Ледяная, холодная рука трупа!

-  O, mutter! – вновь слышит у себя за спиной Генрих.

Австриец  лихорадочно оглядывается. Это Миних! Батальонный весельчак! Чёртов идиот наг,  словно новорождённый младенец. На нём нет даже долбанного больничного  халата. Немалое мужское достоинство ротного покачивается чуть ли не у самых глаз Генриха. Гениталии Миниха  перепачканы чёрной кровью.  С чувством непередаваемого омерзения Генрих отворачивается к костру.

«Бедная моя матушка!» -  возникает в его голове странная неожиданная мысль. Сердце, впервые за долгие годы, прошедшие со дня смерти его матери, сжимается болью потери. И ещё, нечто совершенно неизведанное. Генрих   чувствует сострадание… Но к кому?

Сквозь ветхую ткань халата фон Бравен ощущает сверлящий спину взгляд. По коже, словно забегали  огромные  муравьи.  Миних? Опять этот безумец! Надо прогнать назойливого кретина! Генрих резко оборачивается.
В нескольких метрах от него стоит огромная волчица. Седая, матёрая, с отвисшими сосками кормящей матери.
 
«Она людоед!» – С новой, накатившей, накрывшей с головой волной ужаса, непонятно почему умозаключает  Генрих.
 
В глазах зверя  пляшет багрянец костра.
 
- Успокойся, палач! - звучит в голове Генриха волчий голос. –  Я не ем падали!

- Я! Мы не…- пытается  возражать австриец.

- Твой путь не окончен, -  не размыкая мощных челюстей, продолжает волчица.

- Почему? – глупо, неизвестно чему удивляется австриец.

- За тебя молится чистая душа. Следуй за мной, палач. Я укажу тебе дорогу!

Позади волчицы, на отдалении, один за другим вспыхивают прямо на белесом кварцевом песке  языки призрачного, оранжево-синего  пламени. Они образуют прямую, как стрела, узкую огненную дорожку.
 
«Словно посадочная полоса для самолёта» - вяло констатирует Генрих.
 
Дорожка из мерцающих  огней поднимается вверх по песчаному склону  и  теряется меж теней, стволов и переплетений голых сучьев этого проклятого сумрачного леса.


O, mutter! Nimm  mich weg, liebe mutter(нем) – О, мама! Забери меня отсюда милая мама!




                                     Глава 2.

                                      Гоша

В Дом инвалидов  « Огнев лог»  Гошу привезли после смерти матери. Мать умерла, но Гоша не понимал этого. Не мог понять, потому что в свои  тридцать лет имел развитие трёхлетнего малыша. Вообще-то по паспорту он был Георгием Вадимовичем. Папа Вадим один раз увидел сына в черновицком роддоме и больше свою мужскую, ранимую психику травмировать не пожелал. Мама Света тянула сына-инвалида одна. Дама она была весьма привлекательная, да только далеко не каждый мужчина отважиться каждый божий день любоваться на слюнявого и мычащего пасынка.  От родителей достался Светлане небольшой, но светлый и крепкий прадедовский дом, да плюс ещё огородик, да кусты красной и чёрной смородины. Прожить было можно, даже с крохотной зарплатой продавщицы местного поселкового магазинчика. Тем более  что на такой должности, без всякого воровства, а просто умеючи, всегда можно было обеспечить семью хорошими продуктами и вещами. Света сразу не отказалась от сына, а позже уже не могла себе и представить что такое возможно. К таким детям, у одиноких матерей  часто возникает отчаянная, граничащая с манией, патологическая привязанность. Светлана жила для сына, баловала его, как могла, кормила, одевала и обувала не хуже других.  Чужие, здоровые дети вызывали у мамы Светы страх и раздражение, ведь они могли обидеть беззащитного Гошу.  Соседи относились к этой маленькой семье с привычной брезгливой жалостью и особой роскошью общения не дарили. В заботах о сыне прошли-промелькнули молодые годы Светланы. Она гнала от себя пустые и опасные мысли об одиночестве, болезни или смерти, справедливо полагая, что не стоит изводить себя тем, чего человек изменить не в силах. Бог не послал этой женщине долгой болезни и мучительных дум о беспросветном одиноком будущем сына в жуткой казённой лечебнице. Мама Света умерла ранней весной от какой-то редкой, особо изощрённой формы гриппа. Вирус поначалу притворился обычной сильной простудой, а через четыре дня взял да и убил женщину, словно одержимый, бессмысленный маньяк.

Сердобольные соседки не могли сдержать слёз, когда великовозрастного  слюнявого Гошу увозили из родного дома в холодную жуть новой жизни. В жизнь без любящей  матери.
 
Санаторий  «Огнев лог» никаким санаторием, конечно, не был.  Хотя и располагался он среди живописных зелёных лесов, но по факту  являл собой обычную провинциальную психушку.  Дом инвалидов, спрятанный в одном из  поистине медвежьих дальних  углов южной Украины. В правом крыле  старинного краснокирпичного здания жили-поживали разновозрастные, без ног или рук, но вполне обычные, относительно неслабые на голову обитатели. Медперсонал, для краткости, называл их “праваками”.  В левом ютились парализованные, а так же умственно-отсталые, неспособные к нормальному самообслуживанию больные. Эти бедолаги носили забавное, отдающее политикой и чёрным юмором, хлёсткое наименование – “леваки”.
Толстый, плохо выбритый медбрат в застиранной униформе, бледно-зелёных штанах и куртке, принимал Георгия в приёмном покое. Сумка с вещами вновь прибывшего была вывернута на стол и подвергнута тщательной ревизии. Вещи у Гоши были  добротные, незаношенные, а порой и вовсе импортные. У небритого медбрата загорелись задорной жадностью, заплывшие от перманентных возлияний  глаза. Он  принялся ловко прикидывать на себя  вещи нового пациента,  – то свитер, то почти новые джинсы и возбуждённо при этом приговаривать:

- Опаньки, да попаньки! А ведь это зараз уси мои наикращи размерчики , а братанок?

Безучастный и мокрогубый братанок, почувствовав, что обращаются к нему, вскочил с привинченной к полу табуретки, вытянул руки в сторону полутёмного коридора и радостно замычал:

- Ма-а-ма  Щвета!  Там ма-а-ма Щвета!
 
По-медвежьи,  неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, он побежал вперёд. Медбрат, отбросив вещи на стол, поспешил за ним. Гоша распахнул ближайшую дверь и ввалился в помещение. Комната была ярко освещена и так затуманена желтоватым папиросным дымом, что хоть топор вешай. Трое разновозрастных санитаров восседали за столом, покрытым вытертой больничной клеёнкой. На столе красовался нормальный мужицкий набор. Пролетарский натюрморт:  три стакана, бутылки с пивом, початая поллитровка,  грубо порезанные куски колбасы и чёрного хлеба. В руках мужчины держали игральные карты с засаленными голыми девками.

- Де ма-а-ма  Щвета? Де? – запыхавшись от бега, заблажил слабоумный.
 
- О тож! Нарисовался, хрен сотрёшь!  – отреагировал тощий, жилистый санитар в несвежей майке.

Руки и плечи жилистого были сплошь расписаны синими, тюремными наколками. Расписной, щурясь от лезущего в глаза едкого дыма,  перекатил из одного угла рта в другой характерно сплющенную беломорину  и смачно шлёпнул на стол игральную карту с пышнозадой Коломбиной.

- Вот те и мама Щвета!  – осклабился бывший зека прочифиренными, чёрными зубами.
Гоша услышал эти слова и, как мог, отреагировал на них. Он принялся метаться по комнате в поисках матери. Толкнул стол, опрокинул бутылки. Пиво-водочная лужица мгновенно растеклась и  мерзко намочила колоду карт со срамными девицами.

- Батон!  – взревел молодой, лет тридцати санитар, обращаясь к растерявшемуся медбрату. Его тонкогубое, носатое  лицо побелело от праведного гнева. - Какого хера ты сюда с этим грёбаным леваком припёрся? – продолжил он, неврастенично брызжа слюной – Всю игру похерил, мудила грешный!

Смущённый Батон схватил Гошу за рукав куртки и попытался вывести его из комнаты. Но, не тут то было. Инвалид слегка оттолкнул мордатого медбрата и тот с лёгкостью балерины отлетел к противоположной стене. Гоша был преисполнен решимости найти маму Свету, причём здесь и сейчас. Он замычал, грузно опустился на колени и полез под стол. Компания санитаров отреагировала профессионально. Жилистый подскочил к  инвалиду и нанёс ему сомкнутыми в замок руками парализующий болевой удар по почкам. Младший медперсонал санатория  несколько минут со знанием дела бил ногами  скорчившегося от боли и мычащего Гошу.

- Хорош, братва!  –  наконец объявил расписной санитар в майке – ещё прижмурится чёрт слюнявый.
 
- Ну-ка, ну-ка, что это там у нас? – заинтересованно потянулся к Гошиной шее третий, высокий и костлявый санитар. Он поколдовал руками и вытащил на свет золотую цепочку с  крестиком. Костлявый удовлетворённо крякнул и собрался, было, опустить добычу в нагрудный карман, но расписной ухватил его за локоть. Он, словно, нажал там на какую- то хитрую кнопку. Костлявый ойкнул от боли и выпустил крестик прямо в подставленную, раскрытую ладонь жилистого.

– Не по чину берёшь, Кадаврик, – злобно прошипел расписной прямо в волосатое ухо костлявого. – Кузя, – обратился он к молодому санитару –  возьмёшь в процедурной капроновую нитку и повесишь крест леваку в обратку, на шею. Если пропадёт, спрошу по полной. Крест ему мамка на шею вешала, а это святое. Ну, а это «рыжьё» – он покрутил на пальце цепочку – без проблем на кон ляжет.

Как скажешь, Хабар! Твоё слово закон! – угодливо заглянув в глаза расписному проблеял  узкогрудый  длинноносый Кузя.
И, тут же, не откладывая дела, суетливо выбежал за дверь,  искать капроновую леску.
                                                                                                                                  
                                       ***
Гоша очнулся в тёмной палате. Он лежал, переодетый в больничную серую пижаму, на голом, воняющем дезинфекцией матрасе.  Гоше хотелось в туалет, он попытался  приподняться и сесть на койке,  но  не сумел.  Распятый, привязанный за руки и ноги к железным кроватным поручням, он  мог лишь немного шевелиться. Рядом, едва различимые на соседних койках, ворочались,  испускали кишечные газы, стонали, плакали, всхрапывали во сне Гошины соседи по палате.

 - Мама Щвета, ты де? – горестно всхлипнул слабоумный. – Я щас описусь!

Он уже не слишком надеялся на ответ. Гоша за последние месяцы уже начал привыкать к тому, что мать пропала, навсегда исчезла из его несчастной полудетской жизни. Тем неожиданнее  был, внезапно прозвучавший  в его голове голос покойной матери.

«Потерпи, Гошенька! Сейчас! Я помогу, сынок!»

- Мама Щвета?! Ты десь?! – встрепенулся Гоша и вдруг почувствовал, что его руки и ноги свободны.

Инвалид  присел на кровати и ощутил тянущую тупую боль в затылке. Мучительно ныл, требуя облегчения,  мочевой пузырь. Гоша встал, но его тут же охватило парализующее бессилие. Закружилась голова, да так сильно, что он снова повалился  на койку. Едва различимое в темноте, серое пятно потолка над ним  принялось раскручиваться, словно лопасти взлетающего вертолёта. Приступ необоримой тошноты  заставил Гошу перегнуться через край кровати. Целых полминуты болезненные спазмы терзали его пустой желудок.  Рвотные звуки  разбудили ближнего  соседа.

 - От паразитушка! – заворочался, загундосил  он со своей койки. – Как новенький, так  обязательно ревёт по ночам! Мало, что белугой ревёт, ещё и гадит кругом, слон африканский! Дай  же ты тишины людям, зверина саванская!

- Ой, добрі люди, хороші мої! Коли ж ви  заспокоїтеся ?! –  донёсся из дальнего угла палаты плачущий мужской голос. -  Зараз санітари прокинутися, прибіжать і поб'ють всіх

Гоша предпринял новую попытку встать.  На этот раз ему это удалось.  Парень сунул босые ноги в разношенные тапки ворчливого соседа и, цепляясь за ледяные на ощупь, железные поручни кроватей,  побрёл к едва различимому в темноте, серому квадрату двери. Та, по счастью, оказалась незапертой. В едва освещённом коридоре властвовал неистребимый больничный сквозняк.  В Гошины  ноздри ударила волна ужасного запаха, смесь сырого тления, плесени, горелой каши и дезинфекции.  Это был запах неволи, запах гнилого человеческого скотства, казёнщины и рабского, бараньего, тупого бесправия.

Найти туалет не представило труда. На его местонахождение уверенно указала полоска света из приоткрытой двери и волны хлорного аромата, доносившиеся оттуда же. Гоша в диком нетерпении едва добрался до ближайшего, побитого жизнью унитаза. Избавляясь от излишков жидкости, инвалид мычал и постанывал. Он мочился, мучимый острым наслаждением от происходящего облегчения.  Этому наслаждению ничуть не мешала тянущая, жгуче-тупая боль в паху и гениталиях. Тугая, бьющая в жёлто-коричневый, растрескавшийся фаянс унитаза струя имела пурпурный  оттенок. Гоше явно отбили почки. Однако его это не заботило. Красная моча, боль и предшествующее  этому избиение были слишком сложными для слабоумного причинно-следственными связями. Да и вообще, у Гоши теперь была цель.  Внутри себя он ощущал нечто новое, смутно его радующее, что-то вроде магнитного компаса в животе. Эта штука обязательно приведёт Гошу к  матери, единственному в этом страшном бесприютном мире, любимому и любящему его существу.


зараз уси мои наикращи размерчики (суржик, украинизированный сленг)-здесь(сейчас) все мои лучшие размерчики

Ой, добрі люди, хороші мої! Коли ж ви  заспокоїтеся ?! Зараз санітари прокинутися, прибіжать і поб'ють всіх (украин.) - Ой, добрые люди, хорошие мои! Когда же вы успокоитесь?! Сейчас санитары проснуться, прибегут и побьют всех!


Рецензии