Когда я вернусь на станцию Грязи. Глава 9

Начало http://www.proza.ru/2015/09/24/1725

Мне казалось, я готова была услышать, что угодно, только не это слово. Я даже не сразу нашлась, что сказать.

- Ты — предатель? Да какой же ты предатель! Я не верю! И ты ( я поворачиваюсь к Высоцкому ) ты его не слушай! Да он наговаривает на себя!  Это ложь!  Кого он мог предать?  Кого ты мог предать? Ты же воевал! Ты герой! Ты же  товарища на себя нес! Помнишь, когда вы в разведку ходили. Его ранило. Этого, друга твоего...

От волнения я никак не могу вспомнить фамилию друга. Хотя, пока дедушка был жив, благодарный друг каждый год на  майские праздники приезжал к нам в гости, называл дедушку своим братом, привозил необыкновенно вкусную вяленую рыбу. Жил он где-то под Астраханью, и, как рассказывал, всю жизнь молился за деда. Такой здоровый могучий дядька. Я все удивлялась, как дедушка, маленький,  худенький, смог его  дотащить до своих...

На меня вдруг накатилась огромная усталость, словно это  не дед, а я тащила на себе здоровяка Корнейчука. Вспомнила все-таки фамилию друга! Но в сложившейся ситуации это ничего не изменит. И сейчас мне предстоит узнать какую-то  постыдную тайну, которую дедушка, оказывается, хранил всю жизнь и унес  с собой в могилу. Получается, если бы  я сидела себе в Воронеже, а не моталась по волнам неизвестно чьей памяти, то я так никогда и не узнала бы, что таил от нас с бабулей дедушка. Хотя, может, бабуля и знала, а скрывали эту тайну только от меня.  А что, если сейчас, все узнав, я не смогу относиться к дедушке с прежней нежностью и любовью?  Может быть такое?  Я же не знаю, что он скрывает. Мне и так особо некого любить, и если  еще и память о дедушке отнять,  совсем  одиноко будет.  У каждого человека должны быть корни, чтобы прочно стоять на земле. У меня из всех возможных  корней только дедушка да бабуля. Я не могу их терять. Я не хочу их терять.   Как мне после этого жить, когда я вернусь из своих загадочных странствий?  Когда-нибудь я же вернусь!

Я  уперлась взглядом в землю. Пока все эти мысли бродят в голове, я боюсь посмотреть дедушке Тише в глаза.  Мне надо хорошенько все обдумать.

- Мне надо подумать, - повторяю я вслух  и  опускаюсь прямо на землю. Шифоновый сарафанчик — плохая подстилка,  сидеть неудобно, но выбирать не из чего. Я закрываю глаза: не хочу видеть плачущих людей,  не хочу видеть дедушку, я  никого не хочу видеть. Конечно, позиция страусиная, чего уж там. Но ничего лучше я не придумала. Слезы наворачиваются на глаза, горячими струйками стекают по щекам, я слизываю их, ощущаю горькую соленость,  и сейчас, наверное, мало отличаюсь от плачущих  в  этом ужасном строю.

Высоцкий опускается рядом, говорит  вполголоса:

- А зря ты деда не выслушала. Вот он мне понравился. В нем основа чувствуется. Стержень.

Я  быстро утираю слезы и  с неожиданной для самой себя гордостью шепчу в ответ:

- Он у меня знаешь какой! Он лучше всех!

И тут до меня доходит, что хотел сказать Высоцкий, но тактично  не договорил. Я своим страусиным молчанием не просто обидела деда, а  предала его.  Это я предательница! Да кто я такая, чтобы судить его! Да что бы он ни сказал сейчас, что бы ни случилось в его жизни, я все равно буду на его стороне, потому что он — самый лучший.  И никто никогда не убедит меня в обратном.

- Спасибо тебе, - шепчу я Высоцкому.

- Обращайтесь, - ухмыляется он.

Я ищу глазами дедушку, но ни дедушки, ни лавочки не видать.  А солнце меж тем  опустилось ближе к горизонту, и огромным диском багрового цвета зависло почти над головами людей. Высоцкий помогает мне подняться. Чувство тревоги нарастает. И еще это багровое солнце. Я  растеряна.  Надо искать дедушку, но я совершенно не представляю, где его искать.

- А ведь он назвал и ряд, и место, - говорит  Высоцкий. - Ты запомнила?

- Кажется, да.  Три  тысячи шестой ряд, а место — семнадцатое.

- Так пошли! - Высоцкий берет меня за руку.

- А куда? В какую сторону? - Довольно просторная площадь свободного пространства, словно специально выделенная для нас, где стояла лавочка, где сидел дедушка Тиша, стала как будто меньше.  Или мне кажется, что ряды плачущих людей смыкаются?

- Может, у них спросим, - предлагает Высоцкий.

- Я их боюсь, - шепчу я.

- Плохо ты слушала своего дедушку, - усмехается Высоцкий, - эти люди стоят здесь не просто так. Они - Боги. Может, это и есть небесное воинство? И заметь, они  поворачиваются за солнцем. Как подсолнухи...

- Да нет, -  я смеюсь, - на самом  деле подсолнухи всегда смотрят на  восток и только на восток. А они...

- А они смотрят на нас, -  в голосе Высоцкого удивление, - я думаю они видят нас. Может, пойдем, пообщаемся? Как  твой дедушка сказал: это Боги, которые забыли, что они Боги. Кажется, я понимаю,  о каком предательстве он говорил. Помнишь, у Заболоцкого: «Нет на свете печальней измены, чем измена себе самому».

- Ну, конечно! Боги, забывшие о том, что они Боги. Боги, изменившие себе! Какая же я дура! Я не очень понимаю, о чем речь, но он же нам расскажет, правда? Он же не совсем ушел? А? Как думаешь?

Я дергаю Высоцкого за руку. Мне очень надо услышать от него слова ободрения и утешения.  Я должна услышать, что дедушка вернется, что  я увижу его и  попрошу прощения.  И он простит. Иначе я никогда не смогу вернуться домой. Мною овладевает неистовая   жажда деятельности, словно моторчик включился. Идти и искать. Немедленно.

- Дедушка! - кричу я. - Где ты? Вернись! Я виновата! Я все поняла.

Но  в ответ — тишина. И от этой тишины мне становится жутковато. Повернув заплаканные лица в нашу сторону, эти люди или Боги  молча смотрят на нас.

А на небе меж тем разворачивается что-то необычное. Залитое багровым закатным светом небо  прямо над нами стало как будто выше, и из центра этого высокого просторного купола заструился, словно забил фонтан, рассыпая по сводам купола золотые звезды. Звезды покрыли купол тонкой сеткой, они сверкали и искрились. И этот золотой купол над нашими головами  вдруг пришел в движение. Сначала медленно, а потом все быстрее. И чем быстрее вращался купол, тем ярче сияли звезды. 

И вдруг я услышала голоса. Сначала очень тихие, как далекий гул. Не разобрать отдельные слова. Так бывает на сцене, когда надо создать видимость разговоров в толпе. Каждый артист массовки тихо произносит свой домашний адрес и телефон, а у зрителя складывается впечатление, что люди что-то обсуждают. Но , увы,  если это и был спектакль, то совсем другой, не театральный. Кто-то неведомый нам разворачивал грандиозное действо, а нам оставалось только принимать его, быть зрителями неведомо чего, неведомо где.  Эх, много бы я отдала, чтобы узнать, где мы. 

А голоса меж тем звучали все громче.  Я оглянулась  и обомлела. Люди-Боги, улыбаясь сквозь слезы,  смотрели в небо и повторяли какие-то слова, повторяли все громче и отчетливей: «Боже, аз есмь сын твой» - говорили мужчины, воздев руки к небу. «Аз есмь дцерь твоя, скрестив руки на груди повторяли женщины.  Я прониклась торжественностью момента. Мне захотелось так же воздеть руки к небу и  напрямую обратиться к Богу, словно клятву принести: «Боже, аз есмь дщерь твоя». Но я не посмела. Я интуитивно почувствовала  тайную  силу этих простых слов. А золотой  свет струился, словно сходил с небес. И чем громче звучали слова, тем сильнее изливался  свет. Все вокруг сияло и празднично светилось.

Я больше не могла и не хотела оставаться просто зрителем, я  должна была немедленно приобщиться к этому потрясающему воображение действу. Преодолев смущение и страх, я протянула руки к небу и прошептала: «Аз есмь дщерь твоя, Боже». Краем глаза я увидела, что губы Высоцкого тоже шевелятся. Значит, и он не удержался. Трудно объяснить, что я чувствовала в этот момент.  Словно открылось во мне окошко до этого плотно запечатанное, и я почти физически ощутила, как мое сердце наполняется этим удивительным небесным светом. Никогда — ни до этого, ни после — я больше не испытывала такого  необычного чувства.  Мне показалось, что вот здесь и сейчас я все могу. Все!   Это было потрясающее ощущение своего могущества, своих возможностей.    Я чувствовала в себе  такую мощь, такую силу! Я смотрела  на свои руки и мне казалось, что если я случайно сомкну ладони, вспыхнет огонь  - так пылало мое сердце, наполненное чудесным светом. Да что же это со мной происходит? Неужели  это и есть настоящий разговор с Богом?

Додумать эту мысль я не успела,  перевела взгляд на небо и обомлела. Под золотым куполом проявилась объемная, словно голографическая картина невиданной красоты.  Неоглядный луг пестрел  полянами ромашек, колокольчиков, полевых гвоздик. Все это разноцветье   колыхал легкий ветерок, я даже ощутила его дыхание, он принес в эту каменистую пустыню аромат речной воды, цветов и свежескошеной травы. Красота такая, что дух захватило.  И захотелось туда, на этот луг. Поваляться в траве,  погадать на ромашке: сбудется — не сбудется.  Как же я соскучилась по  дому.  Но сердце вдруг замерло на долгую нескончаемую секунду, а потом бешено забилось. Я увидела девушку в сарафане: по красному полю — крупные белые ромашки. Я узнала и этот сарафан, и девушку, приглядевшись, тоже узнала. Господи, дела твои чудны! Там под золотым куполом среди луговых цветов шла я, собственной персоной. Правда, лет на пять моложе нынешней. И шла не одна. Рядом со мной, держась за мою руку, бежал вприпрыжку розовощекий карапуз с рыжими кудряшками, серыми глазищами в пол-лица. Я слышала, как он лопочет что-то на своем детском птичьем языке. Но что меня поразило до глубины души, заставило схватиться за сердце, вызвало горячие, обжигающие слезы. Этот  карапуз, это рыжее чудо,  называл меня мамой.

Я бросила взгляд на Высоцкого. Запрокинув лицо к небу, он смотрел на небо с явно читаемым ужасом.

- Скажи, ты видишь то же, что и я? Девушку с ребенком? - быстро спросила я.

Он отчаянно замотал головой и бросил коротко:

- Театр... свой театр... подожди... потом...

Я облегченно вздохнула: значит, у каждого свое «кино». Уже легче. Мне совсем не хотелось объяснять  Высоцкому,  откуда взялся малыш и почему он называет меня мамой. А самое главное — мне не хотелось  отвечать на вопрос, где сейчас  мой ребенок, пока я  тут, в этой пустыне бедую.  Почему-то мне было невероятно трудно сказать ему, что я так и не родила своего  ребенка. Могла, но не родила. Струсила.  Не захотела плодить безотцовщину. Семь лет назад  я так объясняла себе свое решение сделать аборт.  И оно казалось мне разумным. И только сейчас, здесь,  под золотым куполом  небес, я совершенно отчетливо осознала, что убила  своего ребенка. А все замещающие истинный смысл действия слова, на самом деле, не более, чем дымовая завеса, ничего они не замещают. Убийство так и остается убийством, как ты его не назови.

Я  смахнула слезы и покосилась на Высоцкого,  и не удивилась, увидев  его слезы.  Господи, что же  видит он? А эти люди, которые плачут здесь целую вечность?  Что видят они? А дедушка Тиша? Он ведь тоже сейчас смотрит свое «кино».
Высоцкий вдруг резко развернулся и зашагал прочь. Люди расступались перед ним и снова смыкали ряды, когда он проходил. Я, не раздумывая, бросилась за ним. Он вдруг резко остановился, развернулся  и я словно споткнулась о его гневный взгляд.

- Ты знала и ничего мне не сказала? - спросил он в упор.

- О чем ты? - попробовала я схитрить, но актриса из меня никудышняя.

- Не ври! Ты знала  и молчала. Все это время молчала.

В его голосе звучала такая горечь, такое глубокое разочарование. Вот значит, как. Он во мне разочаровался! Я его пожалела и осталась виноватой. Здорово!

- А ты бы мне поверил, если бы я тогда, при первой встрече, в гардеробной у Галины Леонидовны, взяла бы и брякнула тебе, что 25 июля ты... тебя... ты умрешь? Поверил бы?

Высоцкий молчал и задумчиво смотрел куда-то в сторону. Ну вот! Даже смотреть на меня не хочет... Чувство острой жалости к нему, такому беззащитному сейчас, охватило меня. Что же я на него накинулась! Характерец у тебя, Сашка, как у Шурки. Я вспомнила эту любимую бабулину фразочку и улыбнулась.

-Ты прости меня, Володя. Я ведь думала, как лучше...

-Да ладно, чего уж теперь. Только давай свалим отсюда хоть куда-нибудь, не могу я смотреть на этих … страдальцев.

Он усмехнулся:

-Интересно, в каком ряду мое местечко? И кто у меня в соседях? Может, познакомиться, пока я тут?

- Успеешь еще, - брякнула я необдуманно и тут же прикусила язык. Да что же это я такая неловкая!

- Словом, у меня идея получше.

 Золотой «душ» не прошел для меня бесследно. Я чувствовала, как в душе бродят неведомые доселе силы, бурлит энергия добрых дел. Ну, конечно же добрых, тем более, я ведь все могу, как выяснилось. Я ведь тоже в какой-то степени Бог. Вот сейчас и проверим. Сложив ладони, я почувствовала, как они загорелись, словно обожженные. Удовлетворенно кивнув, я мысленно представила себе луг, где только что гуляло мое изображение.  Мне виделось, как силой мысли мы перемещаемся точно по представленному адресу. Но не тут-то было.  Что-то не сработало. Высоцкий усмехнулся и покачал головой. Я снова сложила ладони и на этот раз, устремив глаза к небу, где все еще кружились золотые нити и звезды, громко произнесла заветные слова: «Аз есмь дщерь твоя, Боже. Спасибо тебе за все, что ты даешь».  Золотой вихрь закружил нас сначала медленно, потом все быстрее. Голова закружилась, и я отключилась, скорей всего, просто потеряла сознание.

Не знаю, сколько прошло времени, но когда я пришла в себя, мы с Высоцким стояли перед высоким - метра два с половиной - забором из природного камня.

- Опять нарисованный? - я все никак не могу сообразить, куда мы попали.  Должны были очутиться на лугу у реки.

- Да нет, настоящий, - Высоцкий хлопнул по забору, - настоящей просто не бывает.

Делать нечего, мы пошли вдоль забора в надежде определиться, где мы и найти хоть какой-то проход. Ветер доносил  запах речной свежести и шашлыка. Слышалась негромкая музыка. Где-то через полкилометра обнаружилась асфальтированная дорога, ворота и будочка, из которой, завидев нас, вышел высокий мордатый мужик в камуфляже. Две откормленных овчарки, дремавшие  у будки, даже не шевельнулись. Мужик оценивающе оглядел нас и лениво спросил:

-Чего надо?

- Да нам бы за забор пройти, к реке, - миролюбиво ответил Высоцкий, - а у вас здесь что? Режимный объект?

- Не твоего ума дело, босота. А ну валите отсюда, пока собак на вас не спустил, - мужик даже не сдвинулся с места, только переложил руку на кобуру.

Продолжение следует...


Рецензии
Здравствуйте, Нина! Невозможно, даже, наверное, глупо писать отзыв на отдельные главы произведения, хотя, безусловно, даже небольшие части романа не могут не произвести определенное впечатление.

Однако, как уже успел поворчать Александр Сизухин, затянутое по времени знакомство с этим фэнтези изрядно испытывает терпение читателя.

Присоединяюсь к мэтру, хотя прекрасно понимаю, что Вы - чрезвычайно занятой человек и не можете разорваться, чтобы успеть все.

Придется потерпеть ("терпение - достоинство ослов", как выразился кто-то из ядовитых языков) и дождаться продолжения. Больше ничего нам и не остается в этой напряженной ситуации.

Ждем-с!

С уважением!

Александр Халуторных   20.07.2017 14:22     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.