Когда я вернусь на станцию Грязи. Глава 11

Начало Начало http://www.proza.ru/2015/09/24/1725


Если я и удивилась  тому, что мой грязинский незнакомец и на этот раз нас не узнал, то самую малость.  С тех пор, как  на  Тропе Смерти  мы с Высоцким шагнули в пропасть  под  жестким взглядом  Мишеля в обличье китайского вельможи,  что еще могло меня удивить? На этот раз Мишель  или  некто очень похожий на него, заявился в сером твидовом пиджаке, наброшенном на  мятую рубаху, густо расшитую по воротнику крестиком. Нехорошее предчувствие меня не обмануло. Пришелец, завидев нас, ухмыльнулся,  хлопнул себя по ляжкам и заблажил  на труднопереводимой смеси украинского, русского  и матерного языков.  Говорил он быстро, съедая окончания. Ноздри крупного с горбинкой носа хищно раздувались. Из потока полусъеденных слов я уловила отчетливо два - «москальские морды». Ошибиться, кого он имел в виду,  было трудно, так как смотрел он на нас, и взгляд  вкупе с речью не обещал ничего хорошего.

Когда псевдо-Мишель  заговорил, Высоцкий, с лица которого приветливая улыбка сползла после  «москальской морды»,  спросил, обращаясь к Виктору:

- Это что за явление?

Побледневший Виктор промолчал. Высоцкий повернулся ко мне:

- Ты что нибудь понимаешь?

- Кажется, да.

Большего сейчас я не могла сказать, но судя по всему,  угодили мы не в благословенную Тамбовскую область, на берег Цны, куда  я мысленно стремилась, а совсем в другое место.  И если я все поняла правильно, нам лучше убраться отсюда и побыстрее. Виктор наконец-то собрался духом и потянул господина в твидовом пиджаке из будки:

- Ну что ты прицепился к людям, Дмитро? Ну, зашли  воды попить. Как зашли, так и уйдут.  Пойдем, у меня в машине для тебя подарок, поросенка закололи, я тебе  колбаски домашней привез.

Подталкивая Дмитро, он вытеснил его из будки.  Дверь захлопнулась. В окошко мне было видно, как хмурый Дмитро-Мишель что-то горячо доказывает  Виктору. Тот  пытается  возражать, оба  энергично жестикулируют.  Наконец, пошли куда-то вдоль забора, видимо, на стоянку. За колбасой. Надо бежать. Куда угодно, но подальше от этого загадочного типа, чье  настойчивое вмешательство в мою жизнь в последнее время становится слишком опасным.  Сколько бы я ни ломала голову в надежде найти  более-менее логичное объяснение  этому  обстоятельству,  ничего бы не вышло.  Земная логика в  ситуации этих  загадочных  встреч  явно не работала.  Высоцкий что-то  спросил, но я не ответила, занятая своими размышлениями.  Мне вдруг пришла в голову совершенно шальная мысль:   постоянное появление  Мишеля  в экстремальных для меня ситуациях напоминает вирусную атаку, как в компьютерной игре. Вирус проявляет себя при определенных условиях. Тогда все объяснимо и понятно. Но ассоциировать себя с компьютерным человечком, а свою жизнь — с компьютерной игрой — это было слишком авантюрно даже для меня. Додумать эту мысль мне не удалось. В будку влетел Виктор.

- Вот  ключи от моего «жигуленка». Здесь адрес моей мамы, - он протянул листок, - тут недалеко, километров двадцать. Можно, конечно, было  позвонить. Но мама так и не научилась пользоваться сотовым телефоном. Машину оставите у нее. Она вам денег, харчей даст. Я все написал. И  до вокзала вас доведет. Бегите ребята, этот сучонок потащил колбасу домой. Но он вернется. Если б не сынишка, удавил бы гада! Может и удавлю когда-нибудь.

На лице Виктора отразилась мрачная решимость.

- Спасибо, друг! -  Высоцкий протянул руку, мужчины обнялись.
Виктор ссыпал яблоки  со стола в пакет, протянул мне, и лицо его осветилось улыбкой:

- И еще...  Вы не думайте, на самом деле,  «товарищ»  - хорошее слово, жаль — из прошлой жизни, а эти господа у меня во где сидят, - он рубанул рукой по шее.  Эх, Владимир Семенович рано умер, он  этим козлам, что страну развалили, глотки бы грыз...

Высоцкий резко развернулся и снова шагнул в будку:

- Что ты сказал? Повтори, что ты сказал про страну?

Я схватила его за руку и потянула за собой:

- Я все тебе расскажу. Идем уже ради Бога!

Мы добежали до стоянки, сели в машину и вырулили на трассу без приключений.  Я развернула  записку Виктора. Так я и думала, сбылись мои самые худшие опасения. так вот куда нас занес ветер странствий. Нам предстояло ехать в Горловку на улицу Вокзальную.

Пока Высоцкий виртуозно  объезжая ямы и рытвины, гнал машину в сторону Горловки, я  в общих чертах рассказала ему о перестройке,  о  соглашении трех в Беловежской пуще, о развале страны, расстреле Белого Дома, войне в Чечне. Ну а когда дошла до Майдана на Украине, о людях сгоревших в Одессе, о « вате» и «колорадах»,  он вдруг резко затормозил. Я чуть не впечаталась лицом в стекло.

- Вот, значит, как, - пробормотал он, - мне  надо перекурить.

Мы вышли из машины. Он курил и молчал. Вокруг расстилалась донецкая степь,  где-то на горизонте виднелись какие-то постройки и пирамиды терриконов.

- Дорога  такая, будто ее бомбили, - неожиданно сказал он.

Я пожала плечами:

- Может, и бомбили.

- Что? Уже и до этого дошло?

Я кивнула, и мы снова замолчали. Высоко в небе черными росчерками плыл птичий косяк, не подозревая, какие страсти кипят на земле. Прямо над головами сновала какая-то птичья мелочь. то ли стрижи, то ли ласточки - я не очень в них разбираюсь, но слово «ласточка» мне просто нравится, и я решила — пусть будут ласточки. Горячий ветер доносил из степи сладкий запах привявшей под солнцем  травы.

Всю оставшуюся дорогу до Горловки Высоцкий молчал,  я тоже не лезла к нему с разговорами. Дом матери Виктора мы нашли без труда. Грузная женщина с оплывшим лицом, печальными глазами ни о чем нас не расспрашивала. Молча  налила борща, и мы набросились на этот украинский борщ с чесноком и салом, как  будто не ели целую жизнь. Да так оно, наверное, и было. Счет времени мы потеряли, да и как можно было всерьез говорить о времени, когда нас несло, как несет корабль без парусов — в открытое всем штормам и бурям море. Пока мы доедали добавку, она, оглядев меня, так же молча вынесла  старенькие джинсы,  белую футболку,  джинсовую куртку и кроссовки.  Я с благодарностью переоделась, одежда оказалась почти впору.

- Это вещи моей  младшенькой, она вот-вот родит,  этот размерчик теперь уже не для нее, -   предупреждая возможные вопросы, сказала мать Виктора  и первый раз улыбнулась.

- Вы не очень-то разговорчивы, - заметила я.
- А болтливый язык отрубают вместе с головой. Время сейчас такое, - вздохнула женщина.

Она  достала старый  школьный рюкзак с жутковатой маской человека-паука на кармане. В рюкзак мы уложили сала с хлебом,  огурцов, бутылку воды, спички, соль, в отдельный пакет мать Виктора сложила зелененький сарафанчик и босоножки от советской принцессы.  Она довела нас до угла. Показала, как  короткой дорогой попасть на железнодорожный вокзал,  дала Высоцкому  несколько купюр, перекрестила нас и ушла не оглядываясь.

Мы двинулись к вокзалу. Улица была странно пустынна. В этот вечерний час  здесь должны были сновать ребятишки, прогуливаться парочки, старушки спешить по своим неотложным старушечьим делам. Но никто кроме нас, не спешил и не прогуливался. Мы довольно быстро дошли до вокзала. Двухэтажное здание из светлого кирпича, да и площадь перед ним казались безлюдными. Слева на путях растянулся бесконечный товарняк, справа у перрона стояла грязно-голубая электричка. Но людей на перроне не было. Над входным козырьком алели большие буквы: ГОРЛIВКА. Я не суеверна, но это слово, словно впечатанное в здание кровью,  опять заронило в душе тревогу. Вспомнилась слышанная  сто лет назад песня: «как из клетки горлинка, душенька-душа, из высокой горницы ты куда ушла...». Вспомнилась  и привязалась. Пока мы бродили по вокзалу в поисках кассы, заглядывали в закрытые киоски, я все время бормотала про горлинку. И тут птичкой из-за угла выбежала и полетела к нам на заплетающихся толстеньких ножках, отчаянно косолапя, девчушка лет двух. Розовый бант на растрепанных светлых кудряшках подскакивал в такт шагам. За ней спешила женщина, совсем юная, мне показалось, лет восемнадцати, не больше. 

- Леся, остановись! Нельзя! - крикнула она на бегу.

Но беглянка и не думала слушаться мать.

- Как из клетки горлинка, - засмеялся Высоцкий и,  распахнув руки , подхватил малышку.  Она сопела и молча вырывалась.  Подбежала мать,  доверчиво улыбнулась нам,  взяла дочь,  понесла ее обратно. На ходу обернулась, помахала нам рукой.  Девочка, обняв мать, серьезно смотрела на нас голубыми глазищами в пол-лица. А юная мама прижала ребенка к груди и не выпускала из своих объятий. Она что-то тихо выговаривала девочке, целуя ее в разрумянившуюся щечку. Я так и вижу их светлые кудрявые головы, подсвеченные заходящим солнцем, розовый шелковый бант, и одинаковые в веселый розовый горох платья. Эта светлая картинка надолго впечаталась в мою память.

В следующую секунду что-то ухнуло, пронзительно заскрежетало, земля под ногами ощутимо качнулась. За углом, там, где терялся хвост товарняка, раздался страшный грохот. Женщина закричала и метнулась к служебному зданию, все двери которого, как мы убедились еще раньше, были наглухо закрыты.

- Ложись! - закричал Высоцкий, схватил меня за руку — я остолбенело пялилась на клубы дыма и пыли и не двигалась с места. Он толкнул меня на газон под разлапистые ели. Я мешком свалилась на землю и тут опять засвистело, заскрежетало.

- Ложись! - заорал Высоцкий  женщине, - она в ступоре застыла около закрытой двери, - но его голос потонул в грохоте разрыва. Я уткнулась лицом в землю, закрыв ладонями затылок. Кажется я завизжала от ужаса, но голоса своего не слышала. Когда дым чуть  рассеялся, мы увидели развороченный асфальт  и  за грудой вырванных обломков сначала не заметили женщины, она лежала чуть поодаль от воронки, ветерок играл обрывком платья. Розовые горохи трепетали, как живые. Я увидела, как Высоцкий, поднявшись, качаясь, словно пьяный, заковылял к женщине. Стиснув руками голову, он шел какими-то дерганными шагами, словно ноги не слушались его. Я попробовала встать, но не получилось, и тогда я просто поползла на четвереньках  следом, задыхаясь и кашляя.  В горле першило, в ладони  больно впивалось что-то острое, я вытирала руки о джинсы и ползла дальше.

Высоцкий  подошел к воронке, упал на колени. Я заторопилась, доковыляла кое-как и увидела их. Мать и дочь. Они лежали рядышком, устремив в небо, широко открытые, запорошенные землей  голубые глаза.  Розовый бант девочки соскочил и смятым цветком увядал рядом в луже крови, постепенно становясь красным.  Я услышала какой-то странный звук, неловко повернулась в:ем телом.  Высоцкий, уткнувшись лицом в рукав, раскачивался. Его сотрясало от сдерживаемых рыданий.

- Ах, суки! Ах, какие же суки! - бормотал он, всхлипывая.
Я взяла бантик, словно ничего важнее в эту жуткую минуту не было, и осторожно отложила его в сторону. За вокзалом, ближе к мосту,  опять грохнуло, повалил черный едкий дым.

- Надо отнести их  на вокзал, не оставлять же здесь, - Высоцкий осторожно поднял женщину на руки и оглянулся на меня. Я поднялась с колен,  подхватила еще теплое тельце ребенка, окровавленные волосы, не сдерживаемые лентой, упали на глаза девочки, я бережно убрала их, наклонилась за бантом, темно-красным от крови, отжала кровь, встряхнула ленту, сунула ее в карман. Высоцкий кивнул, и мы двинулись маленькой медленной процессией к вокзалу. Какие-то люди, завидев нас, подхватили женщину, стали забирать у меня ребенка, но я молча отталкивала руки, отворачивалась. Я должна была сама донести эту свою горькую ношу. В здании вокзала погибших занесли в медпункт, положили на кушетку, накрыли простыней. На столе лежала чья-то  расческа, я взяла ее. Меня о чем-то спросили, я не поняла, о чем, но кивнула, достала из кармана  шелковую ленту, откинула простыню, склонилась над малышкой, бережно расчесала спутанные кудряшки, завязала шелковый бант теперь уже красного цвета.

- Как из клетки горлинка, душенька-душа, из веселой горницы ты куда ушла... - хриплый голос никак не подчинялся мне, срывался и дрожал, очень хотелось заплакать, но слез не было. И я опять, почти шепотом повторила: как из клетки горлинка...  И наконец-то заплакала.

Продолжение следует...

 




      


Рецензии