Огнев лог Глава 4. Беглец

                              

                             (Георгий Громов)

Гоша торопился к матери. По-медвежьи неуклюже, прихрамывая на обе ноги, как мог быстро ковылял он по коридору лечебницы. Гоша шёл в сторону выхода и при этом был совершенно уверен в правильном выборе направления. Его больная, слабая умом голова была плохой помощницей в этом деле. Новый надёжный компас, «животная» система навигации уверенно вела его к цели.

Разбуженный Гошей сосед по палате, тощий, длинноносый, изжелта-бледный, с седым бобриком волос на макушке, тот самый, что обозвал его «африканской звериной», на приличном отдалении следовал за новеньким. Облачённый в серый халат и несвежие кальсоны со штрипками, он, похоже, воображал себя сыщиком. Осторожно, медленно, прижимаясь спиной к стене, «сыщик» крался за новым объектом наблюдения. При этом его смоляные, скошенные к переносице бусинки-глазки, возбуждённо блестели.

В едва освящённом приёмном покое, вестибюле Дома инвалидов, никого не было. Дежурный, толстощёкий и небритый санитар-привратник, так неудачно принявший вновь поступившего Гошу, мирно похрапывая, почивал в дежурке. Опасаться ему было нечего, ночная смена была самой спокойной. Буйные «обколоты» галоперидолом[2], беспокойные паралитики снотворным, а обычные психи, «с соображением», надёжно выдрессированы младшим медперсоналом. Затурканы все настолько, что двадцать четыре часа не то, что пикнуть, глаз на санитара боятся поднять. Что же касается, ведущей на «волю» двустворчатой тяжеленной двери из морёного дуба, то она надёжно заперта на два «вечных» замка. Эти железные стражи самые надёжные, поскольку сработаны славными немецкими мастерами позапрошлого века.

«Компас» в животе привёл Гошу к этой огромной, двустворчатой старинной двери. Он подёргал её за полированные горизонтальные ручки, но створки не шелохнулись. Инвалид сделал несколько шагов назад и растерянно огляделся по сторонам. В этот самый момент прозвучал мягкий сдвоенный щелчок. Правая половина двери бесшумно приоткрылась, пропуская в помещение слабый ветерок. Спёртый больничный воздух наполнился ароматами ночного леса, запахами листвы, хвои и свежести. И чем-то ещё, очень похожим на сказку, смутным обещанием волшебства, нежданного и негаданного счастья.

Самозваный соглядатай всё это время наблюдал из тёмного угла коридора за всем происходящим в вестибюле. Когда Гоша скрылся за входной дверью, «сыщик», дробно хихикая, скинул больничные шлёпанцы и босиком, на цыпочках, засеменил следом за беглецом. Он вышел на каменное крыльцо и, не переставая хихикать, начал спускаться по ступеням. Луна вышла из-за облаков и вдруг, неизвестно откуда взявшийся в эту тихую летнюю ночь порыв ветра, ударил «сыщика» прямо в лицо. Тот поднял глаза и обомлел. Впереди, в тени толстых стволов старинных парковых вязов маячила человеческая фигура. Человек, похоже, был одет в белый докторский халат. И все бы ничего, да только ростом «доктор» был под стать окружающим его десятиметровым деревьям.

- Понял, понял, Хозяин! Мы же не психи бессмысленные! Я что? Я ничего, уже вертаюсь! – пробормотал белыми, пересохшими от ужаса губами «сыщик». Шустро взбежав по крыльцу, он по-мышиному мотнул, словно хвостом, серой полой халата и юркнул за тяжёлую дверную створку.

Гоша, как пьяный брёл сначала по больничному парку, но вскоре сам не заметил, как оказался на тропинке, ведущей в лес. За его спиной угрожающе темнела в темноте громада кирпичных стен клиники. На этих стенах отчуждённо, словно уродливые прямоугольные рты, зияли чёрные провалы окон. Казалось, ещё немного, и они начнут исторгать тяжкие, полные неизбывной тоски стоны.

Гоша, как заведённый механизм, шагающая без цели сомнамбула, шёл вперёд. Но цель у него была. Она блуждающими алыми всполохами маячила впереди, в непроглядной тьме, между древесных стволов ночного леса. Надежда и тоска вместе гнали его вперёд. Гоша устал, он часто спотыкался о корни деревьев, падал, поднимался, но не переставал бормотать:

- Мама Щвета! Там мама Щвета!

Инвалид не заметил, как внезапно кончился лес, не заметил крутого песчаного откоса, на который его вынесли косолапые неуклюжие ноги. С опозданием услышал он, вспыхнувший в голове тревожный оклик матери:

- Осторожно, сынок!

Вышла из облаков луна и осветила окрестности сизым неверным светом, но Гоша уже шагнул в пустоту. Кубарем покатился он вниз с крутого, песчаного обрыва, долго кувыркался дурацким тряпичным клоуном, пока не шарахнулся головой обо что-то твёрдое. Последним, что теряя сознание, прямо перед своими глазами увидел инвалид, был желтоватый человеческий череп. Неизвестный мертвец таращился на Гошу овальными провалами глазниц. Нижняя челюсть у черепа отсутствовала, а посреди высокой лобной кости зияла круглая аккуратная дырочка.

                                                                                         ***

Гоша очнулся от знакомых нежных прикосновений. Он открыл глаза и увидел склонившееся над ним родное, любимое лицо матери. Мама улыбалась и гладила его по щеке.

- Мама Щвета! Ой, мама Щвета! – залепетал млеющий от долгожданного, привалившего наконец счастья инвалид, и тут же начал горестно жаловаться на пережитое. – Меня та-ам бо-бо. Меня дядьки там, так-так, бум, бо-бо!

- Доброе утро, Георгий! – прозвучал за спиной матери глубокий и низкий, немного хрипловатый мужской голос.

- Спасибо тебе, Вацлав! – мать поднялась с постели, на краю которой сидела, и повернулась на голос. – Вышло, как ты обещал. Но неужели нельзя всё так и оставить? Ведь Гошеньке там так плохо…

- Нет, Светлана! Ты же знаешь, что нельзя! – отвечал невидимый Вацлав! - Мы в пределах памятных снов, но сны эти особые, они отражают посмертную явь, но граничат с явью материальной! Долго пребывать здесь нельзя, это очень, очень опасно!

Мать закрыла лицо ладонями и тихонько отошла к стене. На этой стене всегда висела любимая Гошина картина, бурые медвежата играют на поваленных стволах, в чаще леса. Лесной бурелом на этой картине был, но медвежат, словно след простыл…

Гоше стало не по себе. Но от смутных, непреодолимых для его путаного сознания подозрений слабоумного отвлёк мужской голос.

– Послушай меня, Георгий! Ты вырос! Ты большой взрослый и сильный мужчина, Георгий Вадимович Громов. У нас с тобой есть важные, очень важные дела. Когда ты проснёшься, мы будем вместе. Я, Вацлав Сташевич и ты, Георгий Громов, мы долго будем одним целым. Я доктор, Георгий, а ты всё ещё нездоров, но я знаю, что делать, как помочь тебе. Я помогу тебе, а ты поможешь мне. Время уходит, Георгий Громов! Когда мы вернёмся в явь, я постараюсь всё тебе объяснить.

Гоша совсем растерялся. Из того, что толковал ему невидимый Вацлав, он ничего не понял. Уяснил лишь своё новое-старое имя, Георгий Громов.

– Значит, это был сон! Страшный глупый сон! Я снова дома! И вот она, моя мама Света! Она снова рядом, рядом со мной! – счастливой волной пронеслось в Гошиной голове.

И тут же он изумился, безмерно удивился ясности собственного сознания, чёткости и стройности своих мысленно произнесённых фраз.

- А ведь я думаю, как большой! – С гордостью похвалил он себя.

Гоша присел на кровати, оглянулся по сторонам и с удовольствием убедился, что он и впрямь в родном доме. Вон за окном, залитый ласковым солнцем родной, весь в цветущих сиреневых кустах, палисадник.

Мама Света! Ты знаешь, я теперь думаю, как взрослый! Я что, вырос? – радостно улыбаясь, спросил он у матери.

Да сынок, ты вырос! – тоже улыбаясь, ответила мать, подошла и ласково поцеловала сына в лоб. - Теперь у нас с тобой всё будет хорошо!

Вдруг, всё в окружающем его пространстве принялось стремительно и необратимо изменяться. Воздух подёрнулся белесой дымкой, как будто в его родную, знакомую с детства комнату спустилось с небес перистое облако. Потолок над головой Гоши куда-то исчез, но вместо неба разверзлась какая-то бездонная, проваливающаяся в чёрную черноту синь. В этой сини заскользила, закружилась, превращаясь в бесконечную замкнутую спираль толстая серебристая труба.

«Это вечный косяк бессмертных рыб», - машинально и очень странно заключил про себя Георгий.

Громов взглянул в окно. Солнечный день, сирень и палисадник куда-то исчезли. На их месте возник безлиственный унылый лес. Голые серые стволы в серых тоскливых сумерках. Голые, корявые, как руки нищих стариков, мёртвые ветви деревьев. Между стволов появилась высокая и сутулая мужская фигура. Человек был одет в какую-то серую хламиду до пят, лица мужчины видно не было, его прикрывал бесформенный капюшон.

– «Пастух, наверное!», - опять машинально и ещё более странно решил почему-то Громов.

Как бы в подтверждение его догадки вокруг «пастуха» в серой хламиде закружилась, затерлась о ноги, преданно заглядывая в невидимое лицо, стая собак. Георгий напряг зрение, попытался приглядеться. Окно, словно разумное существо, будто бы поняло его желание и увеличилось втрое, да что-там, расползлось во всю стену, превратившись в огромный киноэкран.

Шесть лохматых, грязно-серых пастушьих псов продолжали кружить у ног человека. Но что-то с этими овчарками было не так. Совсем не так. На месте собачьих морд маячили безволосые, бледные человеческие лица с заискивающими и тоже человеческими глазами. Челюсти этих созданий по-собачьи выдавались вперёд, торчали наружу белесые языки и острые клыки, но всё же это были люди, бесспорно люди, хотя и с собачьими телами.

Фигура плачущей у стены матери, вдруг стала полупрозрачной, сквозь неё уже различались блёклые синие цветы на старых обоях. За её левым плечом уже не было картины с лесным буреломом. Там, на погнутом гвоздике висела пустая, с облупившейся по краям фальшивой позолотой рамка.

                                                                                                ***

Георгий очнулся в песчаной балке, лицом вниз. Он присел и сильно потряс головой. В рот набился песок. Ему пришлось долго кашлять и отплёвываться, при этом он сердито чертыхался. Гоша, да нет, Георгий произносил и испытывал новые, неведомые ему прежде крепкие «мужские» слова и эмоции. И, чёрт возьми, это его безмерно радовало, ведь это были чувства и фразы не слюнявого идиота, а полноценного человека.

– Пора возвращаться, Георгий! – приказал голос Вацлава в его голове.

– Ты теперь всё время будешь командовать? – раздражённо, хотя и про себя, огрызнулся Громов.

- Да уж, ты привыкай, братишек[3]! Бучь так добри и зробь то[4]– с невидимой ухмылкой ответил Вацлав.

Громов поднялся, искоса взглянул на жёлтый череп с простреленным лбом, и с мрачным выражением на круглой небритой физиономии принялся карабкаться вверх по песчаному склону. Добравшись доверху, он отряхнулся от песка и пошёл на восток, в сторону новорождённой багряной зари, краснокирпичных башенок над верхушками деревьев. Прежняя, медвежья неуклюжесть в его походке исчезла. По лесной тропе размеренным шагом шёл сильный уверенный в себе мужчина.


[2]Галоперидол – антиппсихотик. Применяется при шизофрении, маниакальных состояниях и бредовых расстройствах, сопровождающимися галлюцинациями и психомоторными возбуждениями. Под влиянием галоперидола быстро наступает моторное успокоение

[3] Братишек (польск.) braciszek - братишка

[4] Бучь так добри и зробь то (польск.) B;d; taki dobry i zr;b to - Будь так добр и сделай это


Рецензии