Глава 8. Наставник

                                 
                               Наставник

                             (Сыщик и Гром)

Георгий не смыкал глаз уже вторые сутки. Да и как тут уснёшь? Тридцать лет он проспал на воображаемой  печи, почти как былинный Илья Муромец. И вдруг проснулся. Потянулся, встал, с восторгом ощутил, как наливается тело богатырской силой и вышел из полутёмной, душной хаты на свет божий. Ослепительное и горькое счастье пробуждения! Тридцать лет жизни коту под хвост! Да и не жизнь это была, а так, животное прозябание. Хотя, зачем обижать зверей? У кошек, собак, даже у серых подвальных крыс жизнь ярче, богаче, чем была у него, несчастного слабоумного. После сказочного, невероятного волшебства случившегося в ночном лесу, он понимал одно, никчёмное существо по имени Гоша навсегда умерло, неведомым путём переродилось в полноценного человека. И ничего, что в этом человеке живёт ещё один, некто загадочный по имени Вацлав, значит, так полагается, значит все люди так устроены. У каждого мужчины и женщины, чтобы им легче было разобраться в этом сложном запутанном мире должен быть невидимый друг и наставник.
- «Нет, Георгий! – немедленно возник в голове Громова голос Вацлава. – Это не так. Если человек здоров, он не слышит никаких невидимых советчиков и учителей. Люди часто разговаривают сами с собой, ругают, утешают себя, даже спорят. Такая штука  вполне нормальна, это внутренний монолог. Но то, что произошло с тобой, Чудо.  С взрослыми людьми чудо случается очень редко, можно сказать, почти никогда. Но ведь ты и не был взрослым, Георгий. Другое дело, что у каждого чуда есть причина. В твоём случае – это любовь матери. Она оказалась настолько сильной, что нашла брешь и перешагнула границу самого Посмертья, лишь бы прийти к тебе на помощь».
- «Но что такое Посмертье, Вацлав? – перебил наставника Громов. – Это то странное печальное место, где я побывал, когда валялся без памяти  в ночном лесу, на дне песчаного оврага? И чем плохим моя мать после своей смерти заслужила пребывание в таком тоскливом призрачном и нереальном, как сновидение мире? Да и вообще, Вацлав? Я лежу сейчас на больничной койке в сумасшедшем доме, разговариваю с живущим в моей голове невидимым другом и обсуждаю с ним посмертную судьбу моей покойной матери. Вполне нормально для душевнобольного. Похоже, психиатрическая клиника Огнев лог самое подходящее место для таких, как я».
- «Твоё чувство юмора и самокритичность выдаёт тебя с головой, Георгий, –  заметил Вацлав. В его голосе Громов услышал добрую улыбку. – Ты вполне здоров, мой мальчик. Ни один душевнобольной никогда не признает себя таковым, разве что в моменты просветлений, ремиссий. Более того, врождённые и приобретённые способности, объём знаний и умений, которые ты постепенно будешь в себе открывать, намного шире и мощнее, чем у обычного человека. Конечно, некоторые из моих знаний в твоём полном распоряжении, но и ты сам оказался очень способным малым, Георгий. Обрати внимание, каким богатым языком и насколько свободно ты излагаешь свои мысли. Я лишь немного помог твоему полудетскому разуму, пробудил часть мозга,  хранящую память, опыт последних, прожитых тобой жизней. Хотя, это пока сложно… всему своё время, слишком большой поток информации. Хватит рефлексии и попыток понять всё и сразу, молодой человек. Сейчас ты уснёшь! Глубоко и без сновидений! До самого утра! Отдыхай, Гоша».
«Не называй меня больше Гошей», - хотел было возразить Георгий наставнику, но не успел. Сон уже одолел его.
Громова разбудил добрый утренний свет, полный счастливых брачных забот птичий щебет за окном. Георгий вдруг понял, что тоже счастлив. Ну чем он не большая сильная птица? Нужно только встать, подойти к окну, распахнуть его, вскочить на подоконник и, расправив мощные крылья за спиной, взлететь в синюю безоблачную высь.
Жора поднялся с кровати, подошёл к окну и подёргал фрамугу.
Хи-хи! Ну, лети, п-птаска! –   по-детски прошепелявили за его спиной. – Клювик только не лассади об оконце. Ламы то у нас г-гвоздиками плибиты, чтобы такие, как ты из о-окосек не с-сигали. А пло лесоточку тоже не забудь, с-стёклыско лазбить можно, а лесоточка она с-селезная, не сдюжись, г-голубок!
Громов присел на койку и с интересом взглянул на шепелявого заику. Его длинный нос торчал из-под  края ветхого больничного одеяла, на макушке седым бобриком топорщились, похожие на колючки ежа волосы.
А ведь это тот типчик, который обозвал меня «африканской звериной», когда в день своего прибытия в клинику, избитый санитарами я маялся на этой самой койке. И когда я метался по больничным коридорам, он следом волочился, по углам, да в тени колонн прятался. Не иначе сыщиком, следопытом себя воображает.
- Ты, брат никак мысли читаешь? – обратился Георгий к соседу. – Даже о моих птичьих фантазиях догадался!
- Сто я, по-твоему, д-дулак совсем сто ли? – показалась из-под одеяла костлявая изжелта-бледная физиономия. – Новенькие, пока не пливыкнут, вначале всегда о с-свободе тоскуют. Как птисы из клетки улететь хотят. С-саблонность мысления, знаете ли.
«Это он о шаблонности мышления толкует, – догадался Громов. – Молодец Сыщик, эрудированный!»
- Давай хоть познакомимся, – протянул он руку новому приятелю. –  Я Георгий Громов, а тебя как зовут?
- З-здолово! Я тебя буду Г-глом звать. Ну, который в небе г-глохочет, а меня вот некласиво  зовут, – совсем по-ребячески насупился Сыщик. –  Зеня я, Евгений значит, а фамилия моя Мыскин, от слова мыс.
- Что же тут некрасивого? – удивился Георгий. – Географическая фамилия. Вполне приличная. Мыс Бурь, мыс Доброй Надежды
- Ага, есё с- скази, суслик Доблой Надезды! – отчего-то разозлился Евгений. – Я тебе о  мыске толкую, котолая маленькая с-селенькая и с-с хвостом. Клысой меня здесь к-кличут и ещё С-сыщиком иногда! Влубился?
 - В кого? – немного оторопел Громов, но тут же поняв смысл шепелявых речей нового знакомца, горячо пожалел его.
«Ты можешь ему помочь!» – услышал Георгий голос долго не напоминавшего о себе Вацлава и вздрогнул от неожиданности. 
Заглянувший в палату небритый златозубый санитар, вначале даже растерялся. Два психа, Крыса и новенький, сидели на койке и держали друг друга за руки. Новенький что-то шептал Крысе на ухо. Физиономия последнего при этом лучилась невиданным прежде счастьем.
- Женя Мышкин хор-роший, кр-рутой и р-разумный пар-рень! – чётко, громко и радостно произнёс вдруг Крыса.
« Он себе ещё и цену набивает! Любовнички! Прямо шерочка с машерочкой! Братве рассказать, уржутся!» – захихикал про себя златозубый, а вслух рявкнул:
 Алё, пидоры, я не понял!
Новенький поднял на санитара отблескивающие серой сталью глаза. Наглый небритый детина хотел что-то сказать, но осёкся. Церемонно, на манер японского слуги, он поклонился и, пятясь, ретировался в коридор, не забыв аккуратно прикрыть за собой дверь. Об увиденном и услышанном в палате громила забыл практически мгновенно.
                                                             ***
- Ну, ты даёшь, Гром! Нет, ты в натуре крутой, Жора! – заглядывая в глаза Георгию, восхищался длинноносый Евгений. – Ты что, типа гипнозом владеешь? Ты этот, как его,  экстрасекс?
- Да нет, – улыбнулся, довольный собой и произведённым эффектом Громов. – Меня друг научил, один очень хороший доктор. Он сам когда-то людей от всяких таких штук, вроде заикания и других речевых проблем лечил.
- Р-речевых пр-роблем, – с удовольствием смакуя, прокатывая во рту только что освоенную букву, повторил  за ним Мышкин. – Ты, Гром говоришь, как по писаному. Такое только в телевизоре можно услышать или в газетах прочитать.
- Лучше в книгах, – улыбнулся Георгий. – Тут, в клинике, хотя бы библиотека есть?
 - Да откуда ей здесь взяться, Гром? – махнул рукой Евгений. – Ты знаешь, Жорик, тут у нас многие по книжкам тоскуют. Бродит по рукам несколько штук без обложек, начала и конца. Мистика, ужасы, дребедень для дурачков, одно слово.
 - « Книги здесь есть, Георгий! – как всегда внезапно, слышимый только Громовым, вклинился в разговор Вацлав. – Запомни, это важно! В самом начале войны я замуровал в подвале клиники, в одной из кирпичных камер, некоторые вещи, в том числе свою библиотеку. Очень скоро многое из этого нам пригодится».
В коридоре послышались голоса и шарканье множества, обутых в больничные тапочки ног.
 - Пора рубать! – радостно объявил Мышкин. – Сыщик и Гром стр-рашно пр-роголодались!
Громов и его новый приятель вышли из палаты и присоединились к толпе пациентов бредущих по коридору по направлению к столовой. Оттуда доносился вполне аппетитный запах тушёной капусты.  Они добрели до столовой и получили по пластиковой миске наваристых, даже с кусочками мяса кислых щей. Жора почувствовал, как требовательно заурчал его пустой желудок. Как будто угадав направление мыслей товарища, Сыщик пустился в пояснения.
 - Полтора года назад при старом главвраче у нас на больничке с хавчиком совсем плохо было. Считай, голодал народ. Через форточку в столовую по ночам лазили, хлеб на кухне воровали, а сторож ловил и бил нас за это смертным боем. Потом новое начальство прислали, главврача Иноходцева Льва Николаича. Неплохой мужик, по крайней мере, при нём больных кормить по-человечески стали. Одна беда, санитаров он набрал новых, зверь на звере. Бандиты какие-то! Девок из женского отделения по ночам насильничают, да и над нашим братом издеваются, как хотят. Грабят…
Будто в подтверждение его слов к столу подошёл давешний, заросший щетиной, с золотом оскалом санитар. Он хмурым неузнающим взглядом скользнул по Георгию и слегка ткнул Мышкина кулаком в предплечье.
 - Слышь, Крыса! Я слыхал, к тебе третьего дня сеструха на свиданку приходила. Ты, падла что, порядка не знаешь? – злобно зашипел детина, глядя куда-то в пространство, поверх головы Сыщика. – С тебя, фраер двадцать гривен!
 - Всегда же десять было, Бугай! – попытался возмутиться Евгений, но санитар с бычьей кличкой уже удалялся от их стола. – Штраф за опоздание, –  бросил он через плечо сквозь блеснувшие благородной желтизной зубы.
На обратном пути из столовой Сыщик всё больше молчал, его радостное утреннее настроение, словно куда-то испарилось.
 - Не вздумай им платить, – сердито заявил Громов, глядя на грустную длинноносую физиономию Мышкина. – Я сам со всем разберусь.
 - Ага, как тогда, утром, в палате с Бугаём! – обрадовался Евгений.
 - «Не торопись вторгаться в каждое дело и применять по мелочам свою силу, Георгий! Это глупо! Когда возникнет настоящая  необходимость, я подскажу, – наставительно вмешался в происходящее Вацлав. – Ты хотя и необычный, но всего лишь человек. В этом мире царствуют людская свобода воли и случай. Таков закон и не нам с тобой его изменять».
Георгий принял к сведению мудрое замечание наставника, но когда грустному Мышкину приказали, «мухой метнуться на разбор» к санитарам, Жора, всё-таки,  не удержался. Уже через минуту  он, чертыхаясь, последовал за приятелем.
 - Эй, новенький, Громов! – окликнул его посреди коридора чей-то усталый голос.
Жора оглянулся, из столовой, прямо на него катил свою «лекарственную» тележку пожилой медбрат. Примечательная эта была тележка, настоящий антиквариат, деревянная, когда-то крытая оранжевым лаком, с множеством, украшенных искусной резьбой секций-шкатулок. Ныне она выглядела, как миниатюрный обшарпанный бабушкин комод на колёсиках.
Громов взглянул на измученного жизнью медбрата, и в душе его шевельнулась жалость.
«Ему бы ещё грустного облезлого попугая на плечо, таскающего клювом вместо психотропных таблеток записки счастья из разных шкатулок, вышел бы полный стариковский комплект», –  машинально подумал Громов.
- Почему назначенные препараты после обеда не приняли? – как бы нехотя, по необходимости принялся ворчать медбрат. – Вы, я вижу, достаточно разумный пациент, нечета некоторым, порядок понимать должны. Сейчас идёмте со мной, с вами лечащий врач побеседовать хочет.
Громов хотел было возразить, что у него, дескать, важное дело, и он торопится, но вовремя спохватился. В его положении, в данное время и в данном месте эта фраза прозвучала бы, мягко выражаясь, несколько вызывающе…
Жора послушно последовал за стариком медбратом с его облезлой, похожей на шарманку без ручки тележкой. Не решаясь без спроса войти, он остановился в распахнутых дверях ординаторской.
- А, Георгий, наш новый пациент! Вы проходите, садитесь, познакомимся, побеседуем. Только дверь, пожалуйста, за собой прикройте, - пригласили его из глубины комнаты.
Громов шагнул в помещение. У окна стоял и смотрел на него высокий молодой человек в белом докторском халате.
- Я ваш лечащий врач, доктор Корсаков, – представился он.
После чего как-то вяло, вымученно улыбнулся и, поморщившись, одёрнул рукав халата. Мелькнула белая  плотная марлевая повязка на его запястье.


Рецензии