Старуха и девочка часть 1

                    Золотой и синий – тона ноктюрна.
                    Бесподобный дуэт весны и лета.
                    В юном Токио песни старого Эдо.
                    Свет и тени в моём смятённом сердце.
                           (стихи К. Мокутара к картине А.Уистлера "Ноктюрн в  синих и золотых тонах")

         
          Я седая  и старая. Мне не нравится мой возраст. Мне не нравятся мои мысли. Мне не нравится мое тело.
          Подхожу к старому зеркалу в резной раме и говорю ему: "У тебя тоже морщинки в уголках и никакая позолота и вычурные узоры не скроют следов времени".

          Время неуловимо? Неосязаемо? А как же его отметины и знаки?
          И зачем мне все эти штучки, маскирующие его: тональный крем, скрывающий сетку красных паутинок на щеках; консилер, безуспешно пытающийся спрятать вытянутые темные капли в уголках глаз; блеск для губ и румяна, принуждающие сиять то, что уже не хочет этого делать? Выброшу. Я всем этим уже давно не пользуюсь: смешно было бы смотреть на седую старуху,  с нарумяненным лицом и черными бровями, похожую на куклу. Я нарисую жизнь на старинном холсте?

          Я не верю тем женщинам, которые с экрана или со страниц слащавых  глянцевых  журналов для "глупых куриц", говорят, что счастливы и довольны своей жизнью в 60 (70, 80) лет и не чувствуют своего одиночества и верят в судьбоносную (?!) встречу и любовь. Да, теоретически так бывает, но о-о-очень редко.
          (Про куриц не я сказала, а моя бывшая одноклассница Валя. Что значит "бывшая"? Бывших в нашей жизни не бывает. Люди и события остаются с нами навсегда. Сто раз произнеси « мой бывший муж» и услышите: "мой муж". Он все равно остался, хотя и на другой линии твоего жизненного графика)

          Почему-то я опять вспомнила тебя, Валя. Мы не виделись больше тридцати лет и встретились только в прошлом году, когда  я смогла приехать в город моего детства.

          Два дня мы провели вместе с и, когда уже прощались, ты произнесла:

          - Лиза, ты была такая воспитанная, тихая, застенчивая. Однажды, когда мы переодевались перед физкультурой, ты заметила: "Валя, у тебя такие красивые плечи, как у дам девятнадцатого века". Я почему-то запомнила твои слова.
         
          - Да, Валя, я тогда часто думала о том, что хотела бы жить именно в том веке,  потому что очень любила литературу и искусство того времени. И "жила" в той эпохе. Вот и твои выпущенные кудрявые прядки,  белая блуза со стоячим накрахмаленным  воротничком,  красивые покатые плечи перенесли меня туда. И  только "земную жизнь пройдя до половины", я поняла, что надо было дружить и с современным мне миром...

            Эти два дня вернули мне детство – те его стороны, которые я теперь могла оценить с высоты своего возраста, понять то, что тогда произошло. Они вернули мне  светлые воспоминания и стали теснить ночные тени.

            Тогда было иное время. А теперь что уж говорить? Тени стали длиннее. Тогда они бежали за мной или ночью прятались под ногами. Я их и не замечала. А теперь самое время следить.

            Жизнь после зенита отбрасывает длинный  шлейф прожитого. Теперь тень опережает меня –  и я иду за ней. И кажется мне, что это и не тень вовсе, а мое  прошлое, которое я пытаюсь догнать, ускоряя шаг. Иду и смотрю, как заколдованная, на свое темное отражение. И не вижу солнца, неба…

            С наступлением сумерек тень обнимается со мной. Скоро она сольется с темнотой - тогда и мы  обе исчезнем в её объятиях. До рассвета будем нераздельны, чтобы потом резко отпрянуть друг от друга  и  вновь побежать в страстном желании слиться  и вновь стать единым целым.

            Я хочу ее обмануть. Останавливаюсь и иду в обратную сторону, чтобы тень осталась позади и я не видела бы, как она – испуганно! – бежит за мной, цепляется за ноги, потеряв жертву своих печалей и сожалений.  Я смотрю только на нее. Выходит, я не могу смотреть вверх…

                  Часть 1
                  Осень

         …Я смотрю вверх. Где чистая голубизна неба? Как быстро набежали эти погрузневшие облака, пока еще цвета взбитых сливок на свежем бисквите!

          Каждое воскресенье я прихожу на эту небольшую уютную площадь возле костела святой Людмилы, княгини Чешской, – сильной незаурядной личности, жившей в девятом веке. Сегодня, 29 сентября, день ее памяти.
   
          Служба еще не началась – и я присела на скамейку в тени старого дерева.
          Большое облако примостилось между двумя высокими башнями костела в неоготическом стиле. Зазвучал орган – и оно медленно поплыло над шпилями…

          Пора! Я захожу внутрь. Радужный блик солнца, отраженный от одного из витражей, скользнул по лицу, другие расположились на стенах, над головами людей, на каменном полу между правой и левой стороной скамеек.
          Каждый раз не устаю любоваться великолепной игрой света в этом  костёле, красками которого стали оттенки оранжевых, золотистых, голубых цветов.

          Я не католичка, но здесь моя душа находит покой и умиротворение…

          У меня своя проторённая воскресная тропа от костёла к зданию Театра на Виноградах ( в пятнадцати минутах от него и находится дом, где у меня небольшая квартира), а за ним уже и Риегровые сады на холме, где я гуляю до обеда.

          Асфальтовые и мощёные дорожки ведут меня по великолепному осеннему парку к тому месту, откуда открывается вид на город.

          Отодвинув листья, присаживаюсь на скамью. Сегодня особенно ощутимы запах уставшей за лето земли и дыхание последних цветов, на изломе страсти отдающих густой аромат, словно надеясь навсегда оставить его в уже холодеющем воздухе.

          Листопадный дождь разбросал по траве свои сокровища: прозрачно- жёлтые гелиодоры с берёз и ясеней, красные гранаты-альмандины со старого клёна, темно-жёлтые опалы с мощного вяза и оранжево-жёлтые с тонкой осины.
          Я наблюдаю, как они грациозно опускаются на золотисто-зелёную траву в надежде остаться столь же красивыми навсегда.

          В  углу скамьи замечаю паутину. Обернулась назад –  куст нарядился в тонкое ажурное плетенье, а несколько паутинок – в свободном полете. Пригляделась и на одной из них увидела маленького ткача, который решил перебраться на новое место.
          Осень – время летающих паутин. Осень – время очищения души, словно причастие перед зимним забытьем. Осень – мое светлое одиночество.
          Я, как усталая птица, отбившаяся от стаи счастливых и успешных, отправляющихся в края, не знающих холода. Я хочу побыть одна. Поэтому и приехала жить в Прагу.

          Со мной только ты, Девочка! Мне нравится разговаривать с тобой. Я тебе рассказываю всё. Мысленно. Но ты слышишь меня. Правда? Это я читаю в твоих глазах, чистых и мудрых. Второй эпитет может показаться странным для десятилетней девочки.
         
          Я не могу объяснить, почему мне хочется всё рассказывать только тебе. Я смотрю в твои глаза  и кажется, что знаю тебя очень хорошо, словно мы встречались с тобой когда-то и были близки.

          Вчера появилось твоё новое фото: ты выводишь из денника черную Лошадь. Я не знаю, как ты ее зовешь, поэтому пока она будет просто Лошадь. Девочка и Лошадь. Две грации. Два изящества. Хотя, может быть, это конь? Но мне ближе слово «лошадь» - в нем что-то основательное, прочно стоящее на ногах, домашнее.
          Ты, Девочка, любишь свою Лошадь – я вижу, как ты счастлива рядом с ней. И её, я думаю, никто не бьёт…

          Я выросла в деревне. Мне было пять лет, когда нам подарили жеребёнка - гнедого, с белой звездочкой во лбу. Отец спросил меня, как я хочу его назвать. И я ответила: "Лошадь". 

          Счастье закончилось, когда ушла из жизни мама. Я страдала и еще больше времени проводила со своей Лошадью, случалось, и спала возле нее на сухом ароматном сене.

          Мой отец – сильный человек, он очень любил маму,  но горе, как я сейчас понимаю, высосало из него не только силы, но и желание жить. Он стал выпивать,  все чаще и больше.
         Он заведовал ремонтной мастерской, а теперь его перевели в рабочие, да и там держали из жалости и уважения к его прежним  заслугам.

         Брата Петю забрали в армию.
         Я, восьмилетняя девочка, стала вести наше домашнее хозяйство, а оно немаленькое: Лошадь, корова Ритка, теленок Рыжик, куры, гуси, утки, огород. Я научилась готовить простую еду, ухаживала и за отцом.

         Отец стал совсем седым, сгорбился, словно мраморная плита постепенно придавливала его к земле. Он говорил странные вещи, непонятные мне, ребенку. Обнимет меня: "Доченька, плохо мне: темнота в голове, ночь в глазах, рана в сердце".
         Я начинала плакать, гладила отца по спине, и он ненадолго успокаивался. Вот тогда-то я и поняла: самое страшное в жизни – потеря близкого человека.
         Ему предлагали поехать на лечение в город - в деревне, понятное дело, таких заведений не было. Он в ответ тихо спрашивал: "А они душу лечить могут?"

         Все у нас стало рассыпаться , как большой замок из спичек, который в прошлом году сделал мне отец, – видимо, клей перестал держать.

         Наш дом даже снаружи потерял свой прежний бодрый вид, сад запустел – фруктовые деревья плохо плодоносили, огород зарос бурьяном, забор в нескольких местах завалился…
         Я перестала играть с соседскими детьми, не "лечила" кукол и нашу собаку, которая тоже как-то резко постарела, все больше лежала и смотрела на меня тоскливыми глазами.

          Вспоминая то время, мне кажется, что и дни все были тёмные, серые, словно нас занавесили  ото всего мира тяжёлым чёрным пологом. Солнца я не замечала.

          Это случилось  четырнадцатого ноября. Почему помню? Девочка, это день моего рождения.
          Отец был на пике своей "болезни". В такие дни он не ходил в денник, помнил, что лошади не переносят запаха алкоголя. Но в этот раз:

          - Дочка, пойдем проведаем твою любимицу, - тяжело поднимаясь со стула, произнес он.
          - Папа, давай завтра. Я её уже покормила и почистила, сейчас придет дядя Тимофей и заберет ее на прогулку.
          - Я сказал идем! – стукнул он кулаком по столу.

          Я молча плакала. Мы зашли в денник. Лошадь смотрела на нас влажными глазами и возбужденно фыркала. Отец подошел к ней и хотел погладить гриву, но она резко отшатнулась от него. Он попытался еще раз, она отвернулась к стене. И тогда отец ударил ее кнутом! Потом ещё и ещё раз. Когда он его взял – я не заметила.
          Лошадь мотнула головой и заржала. Я кричала, хватала отца за руки. Он с силой отшвырнул меня. Я отлетела в угол и стукнулась головой о стену. И тогда Лошадь взвилась на дыбы – и вот уже её копыта над головой отца. Только быстрая реакция спасла его от гибели или увечья.

          Больше он к ней не подходил. Через несколько дней конюх Тимофей забрал Лошадь на конюшню.

          - Умаялась ты, несчастная! – гладил он меня по голове. – Ты можешь приходить к своей Лошади, когда захочешь, в любое время.

           Я стала жить у маминой сестры Даши в городе. Там мне было хорошо, но я скучала по отцу. А через два года его не стало. Похоронили рядом с мамой. Вот он и успокоился.

           Теперь, Девочка, у меня  есть Кот. Да, я его так назвала. Просто Кот.        Лошадь – мое прошлое и несбывшиеся надежды. Кот – мое одинокое настоящее. Плыву безропотно по течению жизни, все принимая, отрешенно созерцая. Я стараюсь не думать о будущем. Время само разматывает пестрый клубок моей жизни. Надеюсь, конец нити появится не так скоро...

           Я смотрю на твои новые фото. На многих ты со своей чёрной Лошадью. Читаю тексты к ним и словно слышу твой милый голос: "Любовь моя" -  ты целуешь свою Лошадь. И теперь я знаю, что её зовут Нимфа.
           "Нимфе очень идет красный цвет" (это о ты пишешь о её попоне).
           "Мне кажется, что лошади всегда плачут. У них такие влажные глаза".
           "Мы с Нимфой любим друг друга". 
           "Мы с Нимфой на тренировке".

           Ты еще занимаешься и в художественной школе? Твои рисунки талантливы: ты мастер цвета и композиции. В них я ощущаю воздух, удивительно теплое пространство.
           Я пересняла твой автопортрет с лошадью. Радостью веет он: красный фон картины, красная попона, твои огненные волосы. На самом деле они у тебя русые...

           Что-то похолодало. Я и не заметила, как солнце зашло за тучи. Самоцветы перестали сиять, побежали за обманщиком-ветром, но, брошенные им, остались лежать под низкорослым кустом желто-бурым холмиком…
           Пора домой...


           Я прилегла на свой любимый диван. Он мне достался от прежних хозяев. Я не люблю чужие вещи. В студенческие годы подруги из общежития  обменивались одеждой. Свою я давала, чужую никогда не брала. Это словно примерять чью-то жизнь.
           Став старше, заметила, что по запаху одежды начинаю "определять" настроение, мысли, характер человека. Его судьбу домысливаю.

           То же относится и к мебели и вещам "с плеча". Но этот диван – странно! – прижился. Сначала я думала, что выброшу его. Но стоило присесть на его темно-вишневую поверхность, как почувствовала приятие: в меру мягко, комфортно.      
Захотелось откинуться на его спинку, а потом и прилечь. Легла. И знаешь, впервые за многие годы почувствовала умиротворение и покой, словно кто-то близкий заботливо принял меня.

           Я прикрыла глаза и очутилась на лугу: вдыхала аромат полевых цветов, надкусила терпкую травинку. И мне захотелось воспарить и с высоты охватить взглядом этот необыкновенный луг.
           Какая-то сила вознесла меня ввысь к подрагивающему небу. Ветер разметал мои волосы, я задыхалась то ли от счастья, то ли от состояния невесомости.
           К солнцу! К свету!

           И вдруг я увидела себя со стороны. Боже! Я – прекрасная лошадь! Гнедая с белой звездочкой во лбу.

           - Так вот какое оно, счастье! – догадалась я. – Это свободное движение, полет души.

          И вдруг я врезалась в высокую горящую стену. Она не имела ни конца, ни края. Ни обойти, ни перелететь невозможно. Только сквозь нее! Я зажмурилась – и в пламя! Сгорела грива, обгорели бока. Но я жива – и впереди чистый горизонт.
          Бежать я не могла. Боль причиняла страдания. И я плакала – впервые за долгое время. И просила прощения.

          Странно, но боль ушла, на душе стало легко. Словно сжимавший меня до этих пор ком страданий и грехов отпустил меня, сгорел в очищающем пламени. Я упала на траву.

          "Отдохну немного и пойду дальше, - решила я.  – Пить!" Но вокруг ни лужицы. И я побрела к горизонту, который не становился ближе.
          Я подумала, что мне пришел конец, решила лечь и умереть. Но неожиданно между камней зажурчал тоненький ручей. Чистая холодная вода. И я пила, пила…

          Открыла глаза. Что за странный сон на странном диване?!
          Вот так старый диван остался жить у старой женщины.


          Что тебе рассказать о себе, Девочка? Я тебе говорила, что я по профессии врач-кардиолог? Я знаю о болезнях сердца и лечу себя сама.

          Так как я одинокий человек, мои лекарства первой помощи всегда со мной.  Собираюсь спать – лекарства рядом в старой мягкой косметичке. Иду гулять – в сумочке. Готовлю еду –  на столе.


          ... В комнате потемнело. Небо скрылось за серым покровом. Кажется, оно сейчас опустится на город. Или прольется холодными слезами, освобождаясь от печального груза.
          
          Душно. Распахиваю окно – и в комнату врывается злой ветер ( загнал себя до изнеможения), а за ним, не отставая ни на миг, густой и свежий запах осени.    Обнявшись, словно влюбленные, они закружились в танце обжигающей страсти. Потом отпрянули друг от друга, осознав, что попали в западню теплой комнаты и заметались в поисках выхода, теряя свою свежесть и силу.

          Тяжелая ветка ели стукнула в окно, прося о снисхождении к этим, в неравном браке соединенным.
          "И тут же дождь бесцветной краской штрихи проводит по стеклу, стуча в порыве вдохновенья, пытаясь мне ноктюрн сыграть," - это из моих школьных стихов.
      
          А ты пишешь стихи, Девочка?

          В такой холодный дождливый день хочется сидеть с книгой возле камина, укрывшись теплым пледом, или слушать свои осенние мысли. Но у меня нет камина.


                      Часть 2
                      Зима

           "Чай у камина" - так ты назвала свою новую работу.
           У тебя красивые родители, Девочка. Но  важно не это, а то, что вы – семья любящих людей. Только в такой семье могла появиться такая девочка, как ты.

           А это твоё вчерашнее: "Поздравляю маму и папу с розовой свадьбой. Папа подарил маме десять красных роз – символ любви".

           Тебе всего десять лет, но ты знаешь, как люди любят друг друга. Ты знаешь, какая нежность бывает в отношениях. Такое ретро-слово – "нежность".

           А мой брак не дотянул и до бумажной свадьбы. И я думаю о том, что и у меня бы могла быть такая взрослая и красивая дочь, как твоя мама. Если бы… Но об этом потом.

          Странно, но твоя мама напоминает меня в юности: те же длинные темные волосы со светлой прядью (интересно: она настоящая, как у меня, или это дань моде?), так же одно ухо проглядывает сквозь волосы: только у меня левое, а у твоей мамы – правое. И у нас одинаковые родинки над губой с левой стороны! Овал лица, необычный разрез глаз – словно я вижу себя.

          И одежда похожа. Студенткой я носила то, что сейчас опять модно и  любит твоя мама: брюки и тунику, туфли на платформе, кожаную куртку.  На этом сходство заканчивается.

          У твоей мамы яркий браслет из полудрагоценных камней, оправленных в золото. А я уже много лет ношу нефритовый, зеленый. Мне нравится нефрит. Китайцы называют его камнем жизни и раньше он у них ценился выше золота и серебра.
          У Конфуция читала: "Его мораль чиста, как нефрит". Значит, я не достойна его носить.

          Еще говорят, что нефрит помогает поддерживать здоровье и омолаживает. Но что может камень, если сама ничего не хочешь поделать с собой. Со своей душой.
          Ты знаешь, Девочка, что такое душа?..

          Я никак не могу расстаться с прошлым: оно словно нож в раненом сердце. Вытащишь – и тут же умрешь. "Прошлое – в прошлом", - твержу я как мантру. Но оно цепко проросло жизнестойкими сорняками на не ухоженной цветочной клумбе. Цветы спрятаны за разросшимся вьюнком, который обволакивает стебли цветов и душит их. Нежные цветы стонут, поцарапанные шероховатыми листьями пырея-ползучего, исколотые колючим стеблем и иглами розового осота, роняют холодные утренние слезы, полонённые подмаренником цепким. Они задыхаются, теряют красоту и аромат; вырождается их племя.

          Прошлое отравляет мое настоящее и не подпускает будущее. Что для меня
 будущее? Сейчас не знаю. Это как розы в феврале. Они есть, их можно купить в цветочном магазине. Но в моем саду  они спят под снегом.

          Вот и мой сон еще не закончен. Понимаю, надо проснуться, а то уж и поздно будет.

          Я не люблю зиму. Еще вчера был дождь, а сейчас  ветер, облетев весь город, высушил дороги и заморозил мелкие лужицы. Мертвые бурые листья сбежали с седой травы и покатились по дороге, легонько постукивая сухими стебельками.   Веточки кустарников и деревьев, охваченные мелкой дрожью, зазвенели в тонких стеклянных колбах: то ли они боятся чего-то, то ли хотят избавиться от хрупкого ледяного плена.

         Зима мне напоминает страдания моего брата. Знаешь, Девочка, какой он был красивый и умный; мечтал стать художником. У меня сохранилась только одна его картина: на ней я и моя Лошадь. Петя тяжело пережил уход мамы и не поехал поступать в художественное училище. Не хотел меня оставлять. На отца он уже не надеялся. Устроился в ремонтное бюро. Потом армия.

         Ты знаешь, Девочка, что такое Север? Я там тоже не была, но представляю, как  Пете было холодно.
 
         Мой брат проходил службу на берегу Ледовитого океана, в самом северном населенном пункте Якутии – Тикси.
         Он писал: "Поселок находится за Полярным кругом. Ты не представляешь, Лизонька, какой тут суровый арктический климат. Сейчас здесь  сильный ветер, метели. Ничего не видно в двух шагах. Передвигаемся, держась за плотный канат,  иначе собьемся с пути и потеряемся. Ветер почти валит наземь – идем, согнувшись, низко нагнув голову и плечи. Ветер обжигает легкие. Он и метель – достойная семейная парочка".

         Петя присылал мне свои рисунки.  "Полярная ночь" - так называлась его последняя работа.

         Трагедия с братом произошла в начале января как раз во время полярной ночи.
         Я знаю об этом в общих чертах, как рассказал сам Петя, когда, комиссованный по здоровью, вернулся домой.
         Тогда я услышала первый раз слово "дедовщина". Его и других новобранцев «деды» притесняли, иногда и избивали. Досталось моему брату: ему пробили голову и он, истекая кровью, какое-то время лежал на снегу. ( С тех пор я, как вижу что-либо красное на снегу, вздрагиваю, словно это алая кровь моего брата пропитала его)
        Петю прооперировали. Странно, что обо всём этом не сообщили нам, родственникам.

        Он вернулся домой, стал искать работу. Но … мы с тётей стали замечать странности в его поведении.
        Сначала я обратила внимание, что он подолгу, больше чем я, тогда уже старшеклассница, стоял перед зеркалом, причесывая, приглаживая свои волосы, рассматривая шрам на левой стороне головы.
        Потом начались его неприятные реплики ( иногда какие-то непристойные, саркастические и злые – и это никак не вязалось с моим воспитанным умным братом)  на каждую фразу дикторов ТВ,  длинные и грубые рассуждения  об экономике, жизни людей, о профессиях.
        Во всех его речах присутствовало что-то ненормальное, особо изощрённое и язвительное препарирование смысла - так изучают разрезанную и распластанную лягушку студенты-первокурсники медицинского института.

        Потом началась агрессия. И странно: именно в отношении тети, хотя он ее любил и раньше называл своей второй мамой.
        В некоторые моменты его взгляд, направленный и на меня, « мою любимую золотую сестенку» , обжигал неприязнью и гневом.

        Все это привело его в клинику для душевнобольных. У меня была истерика, когда Петю забирали, и я заболела.
        Тетя плакала, корила себя: "Что я скажу вашей маме, когда встречусь с ней на небесах?" Но  от нее ничего не зависело.
 
       Она просила врачей отпускать его домой, когда  наступало улучшение.
       В такие дни мы с братом гуляли в парке, ходили в кино, ели мороженое. Он поднимал меня, как маленькую, на руки и  прижимал к себе.
       Но мне всегда казалось, что все обращают внимание на моего брата, что он чем-то отличается от всех людей.  И я начинала плакать.

       Однажды мы были с ним вдвоем дома, когда у него ЭТО снова началось. Приближение  опасной черты, когда в брата вселялось страшное существо, я всегда чувствовала. Я спряталась в шкаф. Брат схватил нож ( да, лечение мало помогало: его агрессивные действия с каждым разом шли по нарастающей) и бегал по дому, искал тетю.
      Я сразу  и не заметила, что от страха моя голова бьется о стенку шкафа.

      После этого случая его положили надолго. Мы навещали Петю в лечебнице, больше похожей на тюрьму, с коваными решетками на окнах и двойными дверями – одна из которых тоже решетка.
      Страшно там было и убого.

      Встречи проходили в специальной пустой комнате, где не было ни стола, ни стула – на всякий случай. Брат, угрюмый и заторможенный, смотрел настороженно, ел быстро и неаккуратно. Я плакала: где мой прежний брат? как его вернуть?
Его лицо  приобрело демонический оттенок, взгляд – отрешённый и равнодушный.
      Тетя плакала: "Залечат его там". Я уже понимала жуткий смысл этих слов.
      
      С каждым разом всплески его агрессии становились все жестче, время пребывания дома все короче.
       Страх и отчаяние поселились в нашем доме, казалось, навсегда.

       Весной нам позвонили: брат сбежал из клиники. Но домой он не пришёл. Вот с тех пор о моем брате ничего не известно.
       Тетя его искала до самой смерти.  Потом этим занималась я.
      
        Жив ли мой брат? Где он? Иду в церковь – и не знаю, как за него молиться, куда свечу ставить…

        Есть у меня, Девочка, и второй грех. Но об этом позже. Мне надо выпить лекарство. Сердце щемит. Но, когда я вспоминаю брата, лекарство не помогает.

        Девочка, наша жизнь хрупка. Но тебе не надо знать об этом сейчас.
Я смотрю в твои милые серые глаза – ты мне улыбаешься - и боль отступает. У меня могла бы быть такая славная внучка, как ты. Но у меня никого нет.

       Девочка, почему я рассказываю тебе о своей жизни? Тебе, незнакомой, но отчего-то близкой девочке. Ты меня не знаешь, не видишь, не слышишь. Но я уверена: ты бы меня поняла.

       Я думала, что смысл моей жизни – любовь и карьера. А что же еще? Я всегда буду молода и красива. Ведь так?   Я стала главным врачом городской больницы.  У меня любимый муж – и это навсегда. "Так она думала", - подметили бы в романе. Правильно пишут.

       Мы с мужем решили поехать за границу.  В тот год  набирали специалистов для помощи революционной Кубе. С Кубой дружили. Кубе помогали. Тысячи советских специалистов всех отраслей трудились на острове. Из всех динамиков, с экранов, с танцплощадок неслась песня "Куба – любовь моя". Эту песню кубинских революционеров и я себе напевала, готовя ужин:
       Куба – любовь моя!
       Остров зари багровый…
       Песня летит, над планетой звеня:
       «Куба – любовь моя!»

       Мы собрали нужные документы, отнесли на комиссию. Вскоре пригласили на собеседование и сообщили, что мы прошли отбор.
       Через полгода муж уехал один. Я ждала ребенка, и мы решили, что рожать надо дома.

      Оставалось полтора месяца до появления нашей дочери, когда из Гаваны пришло письмо: "Прости. Люблю другую". Оказалось, нашу сокурсницу – она тоже находилась там.

      Вот уж действительно: Куба – любовь. У меня крик, истерика, преждевременные роды, послеродовая горячка и непонятно, что еще. Говорят, в реанимации, куда меня поместили, я в забытьи кричала: "Куба - любовь моя!"

      Через две недели приехал муж, пришел в больницу, принес документы на развод. Я плакала, говорила ему, что до сих пор не видела свою девочку. Он опустил глаза и сказал, что у ребенка патология сердца, девочка умерла.

      "Все, - сказала я. – Я тоже хочу умереть"…

       Через два года я уехала в Москву – не могла жить в своем городе, где никого нет. Даже могилу ребенка мне не показали. Я искала на кладбище – нет. Муж что-то объяснял, но я не слышала.
 
       Я устроилась врачом скорой помощи, потом в поликлинику. Поменяла свой дом на небольшую квартиру.  Встретила другого мужчину. Но детей больше не было – и мы расстались.
 
       Через пятнадцать  лет я увидела своего бывшего мужа. Что-то он быстро сдал: седина, потухший взгляд. Сказал, что развелся, детей нет.
       А потом… Рассказал мне про мою девочку. Он обманул меня. Написал отказ от ребёнка и дал мне его подписать вместе с бумагами о разводе, которые я не стала читать.
      Да, у девочки было заболевание, но его можно было вылечить. " Я не хотел, чтобы ты мучилась с ребенком одна".
      Девочку удочерили. Он не знал, кто ее приемные родители.

      Я стала искать. Но безуспешно.

          Моего бывшего мужа и меня Бог наказал. Кто бросил своего ребенка, тому нет второго шанса стать родителями. Пока не искупишь свой грех. И не прощается то, что меня лишили дочери без моего ведома.

          Десятого июня я узнала, что моя дочь жива. Она не со мной, но жива! Это самый счастливый день в моей жизни. И теперь я дважды отмечаю день рождения моей дочери: первого марта и десятого июня. И продолжаю искать её...

         
          Девочка, мне нравятся твои фотографии. Вот только что увидела твою работу – "Лиловый зимний вечер".

          И опять ниточка от тебя к моему детству. 
          Вспомнились слова дедушки о том, что только зимой можно увидеть лиловый закат.
          Вот и сейчас за окном средь замерзших деревьев я вижу такой. Невидимый художник решил добавить красного на розовый, потом брызнул немного фиолетового, растушевал,  подождал, дал людям полюбоваться, прежде чем нанести глубокий синий ночной цвет.
         До завтра, моя Девочка! Дожили до весны… Завтра её первый день.


Из романа "Вера"




























 


Рецензии
Мила, вы меня заставили плакать и, думаю, что каждой усыновлённой

девочке,которой живётся непросто,- подарили надежду, что мама оставила

её против своей воли...

Ната Найко Савельева   14.12.2017 12:36     Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.