Чужие письма. Все главы

Предисловие.

  Слаб человек. Не видит он многоцветья, многоузорности  скатерти жизни.  Подобно жуку неповоротливому постигает он завиток да штришок на узоре. Коли что запомнил, так уж и время почувствовал, а не запомнил, так и времени нет для него…

  Написана уже вся история родов человеческих, но попробуй разберись, воспринимая себя только во времени, не имея сил охватить мыслью всю сущность вещей, как оно было на самом деле, и что ждёт в будущем…

  И где настоящее? Нет его.


Глава 1. Сосна.


  Ураганные ветры всё чаще стали посещать наш край.

   И всё чаще сосна стала задумываться о том, чтобы рухнуть с обрыва при очередном порыве стихии. Вот так, прямо вниз, туда, где старица Москвы-реки  ласкает мелкой волной живописные берега. Упасть со страшным треском от ломающихся сучьев, высоко задрав корни, переломившись от падения в двух местах, распугав до смерти местных пташек. Рухнуть так,  чтобы потом все говорили: «А слышали, как вчера сосна упала? Треск-то какой страшный стоял! Падая, ещё два молодых деревца свалила. Теперь вдоль реки вообще не пройти – всё перегородила, ствол-то в два обхвата. А корни-то, корни какие вывернулись! Ямища в рост человека!»

  Без малого двести двадцать лет она стоит на этом обрыве, любуется сказочным видом на Лохин остров, на старинную русскую церковь Михаила Архангела и красивейшее имение, наречённое в честь той же церкви. Но, как и все старушки, она уже начала брюзжать о нововведениях, которые ей никак не по душе. Её не устраивали два новых корпуса, построенные вдоль реки при советской власти, не нравилось ей, что при Сталине заменили скульптуру ангела около церкви на копию, а уж на испорченный в двухтысячных годах одинцовскими высотками пейзаж Лохина острова она и смотреть не могла – так ей обидно было, что бездумно испохабили красивейший горизонт. Да и в жизни её уже ничего не радовало. Раньше много людей ходило мимо неё, но когда отгородили усадьбу от церкви, то подходы к ней по ровной местности оказались перекрыты. Добраться до неё можно было только по обрывам, выходящим к реке и к усадьбе. Она почувствовала одиночество. Бывало под её сень приходили парочки полюбоваться видом на Москва-реку. Прихожане, чтобы  окунуться в купели после молитвы, спускались к реке по тропинке, идущей от её корней. Мало того, она помнила, как её, совсем маленькую, в 1810-м году сажал здесь, на этом обрыве, сам князь Николай Борисович Юсупов.

   Она всегда была в центре событий. А теперь к ней подходили только раз в два-три года какие-нибудь заплутавшие посетители парка. Всё это её удручало, и хотелось хотя бы напоследок уйти шумно. К тому же бремя родовой тайны Юсуповых не давало ей покоя. Кроме её шумного и впечатляющего падения, в яме от вырванных из земли корней люди должны будут найти медный тубус с секретными документами. Вот тогда она прославится навсегда, и каждый экскурсовод  Архангельского будет говорить посетителям: «Во время урагана 2017 года на берегу реки, около церкви, сильным ветром свалило сосну, в корнях которой были обнаружены документы…»

  Она и сама не знает, о чём эти документы, и даже если свалится, то не узнает, но так хочется ей попасть в анналы истории. Находка оказалась бы таким символичным событием: ровно через сто лет после революции, которая лишила Юсуповых имения Архангельское, как, впрочем, и всех других земель и дворцов.
Она как сейчас помнила эту ночь 15 июля 1831 года…

 Обед из-за жары был пропущен по инициативе Николая Борисовича. Ужинать было велено подавать пораньше, в четыре часа. Никто не притронулся к мясу, все налегали на сочные персики, виноград и спелые дыни из Крыма. Персидские было строго наказано не покупать, поскольку в приволжских степях, через которые их везли, вовсю бушевала холера. Много уже было смертей и в самой Москве. Насытившись фруктами, князь решил немного подремать. Едва Морфей овладел им, как видится ему, что подходит к его дому, вся в чёрном, старая горбатая татарка, а её не пускают, боятся холеры. А она стучит клюкой в ворота и кричит: «От меня не скроетесь! Я знаю. Всё знаю!» Вскочил князь в холодном поту, то ли от испуга, то ли от подкатившей тошноты. По телу озноб – видно всё-таки не уберегся от холеры.  Почувствовал, что дело плохо – силы скоро его покинут, и решил, не мешкая, спрятать поскорее бумаги, что хранил в шкафу, ключ от которого никогда не снимал с шеи…

  Едва на колокольне архангельской церкви пробили полночь, на обрыв к сосне подъехал верхом на коне старый князь. На нём не было лица, он был бледен как сама смерть. Шатаясь и едва стоя на ногах, он судорожно стал рыть под корнями сосны яму, а потом аккуратно вложил в неё медный тубус, плотно набитый документами. Закончив дело, он нежно поцеловал свою крестницу-сосну и сказал: «Береги. Это тайна нашего рода. Её никто не должен знать – она для потомков». Затем, шатаясь, подошёл к коню. Собрав последние силы, взобрался на него и отправился в обратный путь, в Москву. Спустя несколько дней до Архангельского дошли слухи, что в Москве умер от холеры старый князь …

  «Да, - думала сосна,- именно в этом году самое время. Вот только не знаю, в ближайший ураган завалиться или всё-таки  дожидаться седьмого ноября, чтобы день в день столетия революции? А ну как по осени ветров таких не будет?»
Но тут её мысли нарушил женский смех. По гребню обрыва за молодой девушкой бежал парень. По всему было видно, что она хочет быть пойманной, и у самой сосны он нагнал её.  Она спиной прижалась к стволу, а он, упершись руками в дерево, заключил её в капкан. Она, запыхавшись, нежно смотрела ему в глаза. Он, наклонив голову, смотрел ей на плечи  или может быть даже в разрез платья, и еле сдерживал себя, чтобы не впиться своими губами в её спелые губы. Оба они глубоко дышали и явно жаждали друг друга…

 «Ничего себе оборотик! - подумала сосна. – Надо же, а я уж было завалиться хотела».

  …Когда всё произошло, парень тихо прошептал девушке: «Ксюша, а давай теперь каждый год в этот день приезжать сюда, на этот обрыв, под эту сосну?»

  «Давай!» - с радостью согласилась девушка.

   «Ну, вот, – подумала сосна. – И что теперь мне делать? Такая интрига. Так хочется посмотреть на них через год и через два… А может мне лучше на двести лет революции упасть?»

  Молодые взялись за руки и побежали вниз по крутому склону в направлении дворца. И сосна вспоминала, что именно по этому склону к ней наведывался маленький Феликс. Сначала он просто любил посмотреть на реку в этом месте с обрыва, на простиравшиеся далеко за горизонт леса и завораживающий бег воды.  А потом, когда случайно нашёл тайник прапрадеда, стал ходить сюда частенько и вчитываться в бумаги, но пока мало что понимал в них. Про тайник он никому не рассказывал. Ему хотелось быть единственным обладателем тайны. Когда немного взрослел, то опять стал перечитывать письма и документы, брал несколько бумаг из тайника и ночами осмысливал написанное у себя в комнате. Одно письмо было очень старинное, содержало много непонятных, уже не используемых в русской речи слов, и его смысл никак не давался юному читателю. Феликс переписал для себя письмо, а оригинал положил обратно в тайник. Во время революции документы из тайника он забрать не успел.

   Так и лежали они теперь под сосной, и никто не ведал об их существовании…

Глава 2. Загадки чисел.
   
    Он снова и снова брал в руки глину, мял её до пластичности и начинал всё сначала. Но каждый раз выходило что-то не то - не было идеи, и поэтому ничего не получалось. А просто надгробный памятник он сделать не хотел. К тому же Зинаида Николаевна Юсупова объявила гонорар в десять тысяч франков. За такую сумму было бы стыдно ваять обыкновенную фигурку. Но даже не в этом дело – Антакольский всегда искал смысл, который он хочет вложить в своё произведение, и донести его до ценителей искусства. Этот же заказ поступил без всяких предисловий – княгиня хочет увековечить в камне свою безвременно ушедшую сестру, о которой Антакольскому не было известно ничего. А ему нужно было  понять хоть что-то, какая она была при жизни? Чем дышала? Кого любила? Почему умерла? Тогда только раскроется ему её душа, и он сможет вдохнуть её в безжизненную глину.

    Обычно он в таких случаях общался с родственниками, приезжал в дом или усадьбу почившего, окунался в его мир, чтобы постичь сущность человека, которого должен изобразить. Но теперь для этого надо было ехать в Россию и там побывать в Архангельском, в Петербурге, в Москве. Это было невозможно.  Он любил Россию,  но ехать туда, где его презирают только за то, что он еврей, было выше его сил. Говорили, что она умерла от тифа. Марку Матвеевичу это показалось странным,  хотя ничего странного в этом не было. А может попросить привезти фотографии оттуда, может кто-то из родственников будет проездом в Париже и расскажет про Татьяну? Он просто терялся в выборе. И даже, когда спустя две недели с момента заказа привезли из России её фотографии, даже тогда что-то оставалось неясным, туманным и немного загадочным.

   Всё дело решил случай. Как-то на Монмартре, зайдя в кафе, он увидел приказчика Юсуповых, того самого, что доставил фотографии Татьяны Николаевны. Приказчик хотел было поскорее удалиться, но Антакольский не хотел упустить такую удачу. Целых три дня он поил его и в кабаках, и у себя дома, пока, наконец, того от чрезмерного употребления водки не прорвало на душеизлияния.
 
   Оказалось, что приказчик, выполнив поручение, сбежал от Юсуповых. И, видимо, с целью наживы или с другими мыслями прихватил с собой какие-то важные письма.  А своё бегство он объяснял тем, что после смерти Татьяны в доме стало невыносимо. Он не мог видеть эти ставшие ненавистными лица своих хозяев, не мог слушать их лицемерные разговоры, всё стало ему противно. Антакольский слушал и не понимал в чём же дело, но дальше приказчик не раскрывался. Он всё время плакал и причитал о том, что какая же красивая и необыкновенная девица была Татьяна Николаевна. Как её все любили, и как она любила всех. Как все ужаснулись, узнав о её кончине, и плакали всем домом, не понимая божьей немилости к ней.

  За двести франков, от безденежья, приказчик после долгих уговоров согласился продать скульптору два письма и только. Остальные он ещё не был готов ни продать, ни показать. Больше из него ничего нельзя было вытянуть.
Антакольский положил письма в секретер, и решил собраться с силами, чтобы прикоснуться к чужой тайне. Быть может, ему раскроется сущность Татьяны Николаевны и смысл её существа. Но ни сегодня, ни на следующий день он так и не набрался храбрости прочесть хотя бы одно письмо. Он всё глядел на фотографию, в эти прекрасные молодые глаза красавицы и не понимал, почему бывает так жестока судьба, забирая из этого мира самые очаровательные создания, да ещё в таком юном возрасте.

   Марку Матвеевичу не давало покоя роковое стечение чисел: «66», «88», «22» - год рождения, год смерти и возраст усопшей. Они словно специально были подобраны, будто бы сам год рождения продиктовал год смерти и отпущенное для жизни время. Повторяющиеся чётные числа завораживали. Ещё больше пугала нехитрая кабалистика, дающая для дьявольского числа третью шестёрку при вычитании из восьмёрки двойки. На фоне неземной красоты Татьяны Николаевны всё это казалось не случайным. Он старался отвлечься фотографиями, почерпнуть что-то из них, но перед глазами так и плыли «2», «6», «8», «666», «22», «88», «66», «268», «862»…

«Стоп! Что за «862»? Что-то знакомое. Или нет, показалось, уже мерещится. Надо отдохнуть. Завтра суббота, пойду в синагогу».

   Время шло, а заказ не двигался.  Антакольский подолгу сидел у фотографии и вглядывался в ясные глаза девушки, стараясь в них прочитать разгадку её смерти. Он часто забывался и не замечал происходящего вокруг него. Служанка Сесиль, приходившая убирать мастерскую, и в тайне любившая его, даже стала подозревать, не сходит ли он с ума. Зная его привычки в творчестве, она решила хоть как-то помочь ему. В субботу утром Сесиль проникла в мастерскую и забрала фотографии до вечера. Она знала, что он их не хватится, потому, что по субботам Антакольский, чтя заветы еврейского народа, никогда не работал.

   В воскресенье, наконец, Антакольский решился вскрыть и прочитать письма. Оба письма были адресованы от графа Николая Борисовича из Парижа в Москву своим дочерям: Зинаиде Николаевне и Татьяне Николаевне. Вот они.

   «Дорогая Зайде!  Несмотря на твои просьбы и мольбы, я решительно не могу вернуться в Россию.  Я не имею права сейчас рассказать тебе всё, да и потом вероятно не смогу позволить себе этого, жалея твоё чуткое сердце, но поверь мне, что совсем скоро произойдёт событие, которое перевернёт нашу жизнь. Не знаю, смогу ли я вынести это, и поэтому хочу быть как можно дальше и не видеть всё своими глазами. Тщусь надеждой, расстояние поможет мне пережить наше горе.
 
   Тебе же хочу сказать, что бы ни случилось, знай: я люблю тебя безмерно, больше всех. Мы с бабушкой сделали всё, что могли, дабы сохранить твою жизнь. Ты знаешь, как она тебя любит, и не только за то, что вы с ней тёзки. Не суди нас с ней, мы бессильны перед тёмными силами, поэтому сделали свой выбор. Поверь, этот выбор нам дался нелегко, но что мы могли?
Крепко целую тебя. Твой папА.»


 «Милая Танёк, солнышко моё! Как я скучаю по тебе, но приехать не смогу. Сердце моё разрывается от боли и, кажется, скоро сойду с ума от скверных мыслей. Ты знаешь, как я нежно люблю тебя! Ты свет моей жизни! Моё сердце! Ангел мой! И с этими словами я хочу сказать тебе нечто страшное и противоречащее всему моему существу. Но я обречён, это необходимо.

   Мне больно напоминать тебе о твоём бесплодии, полученном при рождении. И горько осознавать это сейчас, на пороге пропасти. Я должен сказать тебе, хотя не знаю, как собрать всё своё мужество, и как смотреть тебе в глаза, но должен. Это касается нашего рода, рода Юсуповых. У Зинаиды уже есть два сына, и она должна жить, жить ради них, ради продолжения. Но над ней нависла угроза.

   Я давно храню тайну о проклятии нашего рода. Теперь настало время раскрыть её перед тобой и только перед тобой, чтобы ты сама сделала свой выбор. Наши предки из ногайских князей, ушли служить русским царям и приняли православную веру. За отступление от учения Пророка Мухаммада татарская колдунья прокляла наш род, и с тех пор все дети одного поколения обречены не дожить до своего двадцатишестилетия, кроме одного из них. И так будет продолжаться до полного искоренения рода. Всё так и происходит.

   И вот род почти прервался – у меня только две дочки, сыночек мой умер во младенчестве. Но царь милостив и, учитывая заслуги нашего рода, буду просить его даровать Зиночкиному мужу Эльстону княжеский титул и нашу фамилию Юсуповых. Теперь есть надежда, что кто-то из Зиночкиных сыновей продолжит наш род. А теперь посуди сама, может ли расти дитя без матери? Допустимо ли это? Коленьке только пять лет, а Феликс грудной ещё. Ты скажешь, что Зиночке уже почти 28 лет, чего ей бояться? 26 уже минуло. Это не так. Когда вы были маленькими, мы с бабушкой решили приписать Зиночке ещё два года. Бабушка считала, что если бы вскрылся секрет за год или за два до настоящего Зиночкиного двадцатишестилетия, то у тебя не было бы оснований надеяться на то, что бог заберёт её к себе или ещё на более скверные мысли.

    Но ты выросла ангелом, и такие мысли тебе просто чужды. Поэтому скорбь моя ещё острее, и надеюсь только на тебя. Я бы никогда не стал писать тебе этого письма и всё время корил себя, что пошёл на поводу у твоей бабушки. С годами я смирился с мыслью: «Пусть всё будет, как будет». Но ты помнишь тот случай, когда Зиночка упала с лошади и поранила ногу? Рана была серьёзной, в неё попала грязь, у Зиночки уже была агония, и даже Боткин разводил руками. Мы все были в оцепенении – вот оно проклятие, проявилось. Спас только отец Иоанн Кронштадтский, воистину исцелитель, за которым Зиночка велела послать, чтобы причаститься.

   Тогда я и подумал, что это знак божий, что выбор Всевышним сделан, и гадать теперь не нужно. Но это было тогда, тогда ещё не было ни Коленьки, ни маленького Феликса. А теперь сердце моё опять не на месте, мы же их так любим, и ты тоже их любишь и обожаешь. И вот теперь  приближается Зиночкины именины, и я думаю, как не горько мне тебе это говорить, что ты поступишь так, как велит тебе сердце.

  Если ты сделаешь правильный выбор, то прости меня, прости!  И прощай.
Нежно целую тебя. Твой папА.»

Марк Матвеевич крепкой рукой сжал оба письма в кулак. Глаза его смотрели с благоговением на фотографию Татьяны Николаевны.

«Ангел. Пречистый ангел. Как я сразу не понял этого из фотографии? Вот почему никак не получался образ – не хватало крыльев. Крыльев, возносящих душу невинной девицы в небеса, к Богу…

Ангел!»

Глава 3. Гадалка.

В прихожей было темно, и только слабый отблеск свечи, озаряющий очертания какого-то магического знака, помогал сориентироваться. Сесиль почти на ощупь пробралась к двери в единственную комнату, выходящую в этот коридор. Она с некоей опаской приоткрыла дверь, как будто всё ещё сомневаясь, идти или не идти. Внутренний голос ей подсказывал, что ничего хорошего из этого не выйдет, но и оставить в таком состоянии Антакольского она не могла. Надо было разобраться с этими фотографиями и положить конец его страданиям. Но больше всего она, конечно, думала о себе, потому, что после заказа памятника Татьяне Юсуповой, Марк Матвеевич совсем перестал уделять ей какое-либо внимание.
 
   В комнате тоже было темно. В дальнем углу еле-еле мерцала лампада, а за столом, при свете одной тусклой свечи сидела старая гадалка. В широкоскулом узкоглазом лице прослеживалось что-то азиатское. Сесиль говорили, что эта гадалка ещё ни разу не ошиблась в предсказаниях, сбывалось всё, даже в мелочах.
 
- Не тяни. Давай деньги и картинки из твоей сумочки, - сказала гадалка хриплым гортанным голосом. Сесиль даже опешила, гадалка словно видела всё насквозь, и от этого становилось неуютно. Служанка положила на стол три фотографии. На одной из них портрет Татьяны Николаевны незадолго до смерти, написанный Серовым. На второй маленькие девочки, Зинаида и Татьяна Юсуповы. Третья фотография сделана на восемнадцатилетие Татьяны. … Кто эти люди, Сесиль не знала, но ей было важно, что о них скажет гадалка.

   Старуха долго рассматривала каждую фотографию, молча, не спрашивая ни о чём. Минут через пять она перевела свой взор на пламя свечи, и тут же глаза её стали мутнеть, она словно глядела, но ничего не видела перед собой. Только один огонёк пламени стоял перед её глазами в полном мраке. Он превратился в светящуюся точку и медленно начал перемещаться по кругу. Гадалка закрыла глаза. Точка, описав первый круг, перешла на второй, большего диаметра, потом на третий, и ещё, и ещё, всё время разгоняясь, набирая обороты и меняя хаотично орбиту своего движения.

    Вскоре светящаяся точка так быстро раскрутилась, что стала только мелькать перед глазами, возникая то здесь, то там внутри обрисовываемого ею шара. От эффекта быстрого мелькания стало казаться, что светящаяся точка не одна, а две, три, десять, сто, тысячи точек, мириады… Шар превратился в некое подобие мерцающего круглого облака, похожего на модель какой-то неведомой галактики.

    От каждой из фотокарточек отделились едва заметные лёгкие дымки и стали медленно, нехотя подниматься к вращающемуся шару. Чем выше они поднимались, тем быстрее двигались, затягиваемые круговертью огней, и, достигнув шара, будто всосались в него с катастрофически огромной скоростью, в момент растворившись по всему пространству шара. Шар от этого проникновения немного помутнел и тоже стал быстро растворяться, теряя каждую секунду миллиарды светящихся точек, и буквально на глазах растаял.

   Гадалка сидела с закрытыми глазами и что-то осмысливала, потом взяла колоду карт и стала мешать их, останавливаясь и каждый раз кладя при этом на скатерть рубашкой вверх по две карты. На стол легли три пары карт. В среднюю пару она добавила ещё одну карту. Потом взяла фотографию с маленькими девочками и вскрыла первую пару карт. Это были шестёрка и восьмёрка пик.

- Ай-яй-яй, - замотала головой гадалка. – Пики-пики. Эти милашки - сёстры, по шесть и восемь лет, но одна из них хочет казаться намного старше другой. Это не её желание, но судьба так распорядилась. Они любят друг друга, а останется идти долгой дорогой только одна. Это потеря, - всё время кивала головой гадалка, тыча кривым пальцем в шестёрку. - Второй уже не вижу среди живых. Пики преследуют эту семью, от них только неприятности и огорчения. Несчастная - солидная особа, но неудачно родилась, и невольная болезнь её отправила в скорбное путешествие. Потеря должна разрешить неприятную загадку.

   Гадалка отложила фотографию и положила руку на другую, где была изображена совсем молодая девушка. Потом вскрыла одну из карт, лежащих в тройке. Ею оказался валет пик. Сесиль удивлённо посмотрела на карту. Валет был изображен в виде старинного воина какой-то полувосточной страны. Таких карт она ещё не видела.

- Да, пики преследуют эту семью. Этот человек благороден, но отнесён к мошенникам не по своей воле. Он вестник болезни потомков дамы пик, несущий дурную весть, которая станет роковой. Эта весть – большая неприятность между любящими девочками, но она адресована не им.

   Потом она замолчала и словно обдумывала, стоит ли дальше продолжать вскрывать карты. Но всё же вскрыла, и даже сама удивилась своей интуиции, и в узких глазах гадалки заметалось тёмное пламя – на стол рядом с валетом лёг пиковый король. Сесиль тоже посмотрела на короля, и ей показалось, что она где-то его уже видела, но никак не могла вспомнить где. Такие карты она видит впервые, значит, короля она видела ещё на каком-то рисунке. Но на каком?

- Этот человек обладал большой властью, и из-за него все беды этой семьи. И тот, кто поднял его посох, тоже будет бедствовать. Это награда за их верную службу ему. Он нёс им богатство, они платили за него детьми, но не по своей воле, а обманутые своими же предками. Эта девица под моей ладонью всего лишь дань, придуманная ради спасенья.

   Сесиль ничего не понимала, но старалась запомнить всё слово в слово, как говорила гадалка. Ей казалось, что тайна вокруг фотографий только нарастает как снежный ком с каждой новой картой. Третья карта осталась не вскрытой.  Последняя пара вскрылась разом, как только гадалка взяла в руки оставшуюся фотографию, как будто порыв ветра, взявшийся ниоткуда, сдунул эту пару карт, перевернув картинками вверх. Огонёк свечи тут же потух, и в тусклом свете лампады было видно, как от огарка свечи поднимается кривой дымок. Во мраке комнаты были еле различимы силуэты двух тузов.

- Вижу известие, письмо и болезнь. Она мертва. Два туза - двадцать два, говорят карты.

   Голова гадалки мелко затряслась, она грузно поднялась и молча вышла из комнаты. Сесиль поняла, что больше ей ничего не скажут. Она посмотрела на стол и после недолгих колебаний быстро перевернула невскрытую карту, взглянула на неё и опять положила на место, как было.

Там была дама пик…

Глава 4. Король пик.

  В книжной лавке Сесиль купила брошюру о толковании выпавших карт, чтобы самой узнать про даму пик. Всю дорогу к мастерской она вспоминала о том, где же могла видеть этого короля. Только у самой двери вспомнила, как её, маленькую девочку, тут в Париже, отец водил на всемирную выставку в 1878 году. Две картины одного русского художника заинтересовали её, и даже не особенной художественностью, а одним навязчивым обстоятельством. На одной картине был изображен Христос в Гефсиманском саду, на другой какой-то русский царь среди своих несметных сокровищ.  Маленькая Сесиль была сильно удивлена, ей показалось, что это один и тот же человек, только на одной картине он в молодости, в виде Христа, а на другой уже совсем старый. И вот, этот самый русский царь очень походил на пикового короля, которого Сесиль видела у гадалки. Да, это был он, она не могла его перепутать.

   Утром в понедельник она призналась Антакольскому, что брала без спроса фото, и рассказала про то, что поведала ей гадалка. Рассказала и про русского царя. А после зачитала из толковой книги про даму пик: «Значение пиковой дамы во всех гаданиях имеет силу черной магии, поэтому ее и называют ведьмой. Это сильная черная сила, и ничего хорошего от этой карты не следует ждать. Она означает, что на человеке висит порча или семейное проклятие, которое было нанесено опытной ведьмой или колдуном.  Карту можно толковать по-разному: старуха, скука, сплетня, дурная женщина, помеха, ссора, размолвка, горе, неприятности.  А если выпадет с другими картами этой же масти — добрая старушка».

   Марк Матвеевич  долго размышлял над сказанным, но так ничего и не понял. Ещё вчера ему уже всё было понятно, а сегодня вопросов больше чем ответов. Мысли в голове путались, таинственные слова гадалки не находили реального отражения в жизни семьи Юсуповых и самой Татьяны. Наконец, он заключил для себя, что всё это бред старухи, и решил остановиться на вчерашних мыслях. Надо было начинать работу, пока не прошло вдохновение. Антакольский замесил свежую партию глины и ушёл с головой в работу.

Глава 5. Запах женщины.

- ПапА, а что это за письма?

- Дай сюда! Николай! Где ты это взял? Ты читал их?

Маленький Коля никогда не лгал родителям, так он был воспитан, но сейчас, видя неподдельный гнев отца, колебался, обмануть или нет.  Наконец он выдавил из себя:

- Нет, папочка, я только хотел посмотреть.

- Больше не бери ничего без спросу! – и Феликс Феликсович, не скрывая своего раздражения, вышел и прямиком направился в каминный зал, где ещё тлели угольки сгоревших берёзовых поленьев. Одно из писем тут же полетело в огонь, который мгновенно проглотил его, оставляя лишь чёрный скрюченный пепел. Феликс Феликсович ещё некоторое время колебался и не решался бросить в камин остальные два письма. И, подумав, решил их спрятать в секретере, затем стремительно удалился в кабинет.

- За что Вас ругал отец? – спросила испуганная няня. Мальчик был всегда с ней откровенен, и она тоже его никогда не подводила.

- Я нашёл странные письма, но ничего не понял. Мне кажется, что они как-то связаны с тем, что ты мне говорила про заклятие.

- Ой, и не говорите. До сих пор себя корю, что очень рано поведала Вам семейную тайну, но я Вас так люблю, что не смогла тогда удержаться. Ох и шуму тогда Вы наделали, помните? Сначала на вопрос о подарке к рождеству заявили мамочке, что не хотите братика, а потом и вовсе, когда Феликс народился, кричали, чтобы выбросили его поскорее в окно. Зинаида Николаевна чуть с ума не сошла от таких заявлений. Хорошо ещё, что все сослались на Ваше малолетство, а то бы мне не поздоровилось. Вы уж сейчас пока не рассказывайте никому и об этом, и о письмах тоже, пока не вырастете. А расскажите мне, что было в письмах-то?

Няня знала его способность с первого раза запоминать тексты.  Коля ей пересказал два письма от Николая Борисовича Татьяне и Зинаиде, и ещё одно от некоего князя Безака:

«Любезный князь! Счёл необходимым передать лично Вам корреспонденцию из Парижа от Вашего тестя его дочерям. Батюшке моему, по роду службы, донесли о высокопоставленном адресанте, и он распорядился доставить письма лично Вам нарочным, через меня. Буду рад, если оказался Вам полезен.
Низко кланяюсь.
Ваш А.Безак».


Няня выслушала и серьёзно задумалась, но было видно, что она в растерянности, и всё услышанное сильно потрясло её.

- Не понятно, читали ли эти письма Татьяна Николаевна и Зинаида Николаевна, или князь их не передавал? Или не успел передать? Зачем они ему тогда? Если они вскрыты, значит, кто-то их читал? Ничего не понимаю. Что же это, выходит наша Танечка сама на себя руки наложила? Вон оно что. А Безак-то этот, он сын генерала, который над всею почтою главный и приятель батюшки Вашего. Но сейчас они не в дружбе уже стались.

Коля слушал няню и молчал, смысл её слов и всей переписки для него пока был непонятен. Только потом, спустя несколько лет ему будет более или менее ясен язык хитросплетения этих писем. А сейчас это была загадка даже для мальчика, который уже сильно подрос и незаметно для себя искренне полюбил своего маленького брата.

Вот эта любовь и стала для него роковой. Даже литературный псевдоним в юности Николай подобрал себе как нарочно – Роков. На самом деле он не желал вкладывать в него какого-то определённого смысла, а просто хотел взять для него окончание фамилии отца – Эльстон-Сумароков. Но получилось так, что по велению судьбы псевдоним оправдал свою сущность.

Семейная тайна всё больше и больше тяготила Николая, он часто думал об этом, но брату не рассказывал. Сначала он боялся за себя, но потом, проникнувшись любовью к брату, стал беречь его психику от этих страшных мыслей. Так они и жили – каждый знал про проклятие, но не говорил другому.  И у каждого были свои причины не выдавать тайну.

Спали они с рождения в разных комнатах, у каждого была своя няня, а когда Феликс подрос и стал одеваться сам, то няня его куда-то пропала. Все в доме были озадачены её исчезновением, но никто не смел задавать о ней вопросы хозяевам.

  С каждым годом Николай всё больше и больше проникался любовью к своему брату. Он любил его не только как родного человека. Часто он ловил себя на мысли, что разглядывает его тонкие черты и умиляется его миловидным лицом, или любуется, как Феликс повёл рукой или сделал красиво шаг. Николай даже стал бояться, что теряется в сексуальной ориентации. Но девушки тоже ему очень нравились, он ухлёстывал за ними, а очаровательные глаза брата, задумчивые и туманные, порой не давали заснуть. Он гнал от себя эти мысли, но не мог противостоять природе, и постепенно сдавался, сдавался…

Когда брату было пятнадцать лет, Николай думал, что он сойдёт с ума от раздиравшего его противоречия. С одной стороны, он понимал, что это брат, но с другой стороны, полностью был охвачен страстью плотских желаний, и только нормы приличия общества и семьи не позволяли ему сделать опрометчивые шаги.

   Весь высший свет готовился тогда к проведению в царском дворце бала-маскарада. Высочайшим изволением было предписано явиться особам, приближённым к императорскому дому, на бал в костюмах семнадцатого века. Бал проводился в честь 290-летия дома Романовых, и костюмы должны были отражать атмосферу времени избрания на престол царя Михаила Фёдоровича. Все были заняты приготовлением костюмов, каждый старался отличиться перед царствующей особой. Николай тоже подыскивал свой вариант и решил покопаться в книгах Архангельского, где ещё его прадед начал собирать уникальную библиотеку. Из одного тома  выпала семейная фотография. На ней были отец, мама, маленький Николай и, о, Боже,  совсем маленький Феликс, но в платье девочки! Николай не помнил этого времени, и вот теперь в голове его совсем всё перемешалось от увиденного.

«Неужели Феликс девочка? А почему тогда они от меня это скрывают? Почему он это скрывает? Не может быть! Разве он не признался бы мне, брату? Он же видит, как я воспылал к нему. Или его всё это забавляет? Нет! Нет! Не может быть!»

Николай забросил свою затею с костюмом и теперь был порабощён только одной мыслью. Но даже теперь он понимал, что это ничего, в сущности, не меняет – родственные связи неоспоримы. И всё же сомнения мучили его. Тогда он решил любыми путями постараться раскрыть тайну с жонглированием полом. Ведь если это так, то во всём были замешаны, ни много ни мало родители. Почему они это скрывают? Семейные загадки сподвигли его к действиям.

Пользуясь положением старшего, он подбивал Феликса на забавы: они переодевались в девиц и ходили по ресторанам в городе, развлекаясь тем, что глумились над пристававшими к ним кавалерами. Феликсу жутко нравилась эта затея, он преображался на глазах, щёки его горели, и глаза бесспорно гармонировали с женскими нарядами. В такие часы Николай тоже был в восторге от брата. Ему ещё больше нравилось любоваться им. Феликс просто был рождён для женского платья, а когда надевал украшения, то и у него самого глаза блестели не меньше, чем у Николая, очарованного этой красотой. 

Но Николай никогда не забывал про главную цель своего замысла. Он надеялся, что выдастся невольный случай переодевания вместе, и тогда он сможет подступиться к тайне поближе. Он был настолько увлечён этим, что забывал буквально про всё.
Но со временем его пыл остывал, и он опять возвращался к мыслям о родстве. Было ясно, что надеяться на что-то нет смысла, даже если он раскроет тайну пола. Настроение его ухудшалось, и спустя несколько месяцев он привык к мысли о несостоятельности своего чувства. Наконец, он решил бросить эти игры, и отвлечься другими девушками. К его счастью молодой организм быстро направил его в нужное русло, и уже через две недели он ночи напролёт ухлёстывал за первыми красавицами Петербурга.

Время от времени он невольно возвращался к общению с братом, его немыслимо тянула к нему какая-то неведомая сила. Однажды даже он спросил Феликса:
- Феликс, а вот если бы ты был девицей, какое имя тебе было бы мило?

Феликс даже нисколько не был удивлён этому вопросу и беззаботно ответил:
- Ксения.

- Ксения!.. А позволь я буду иногда тебя звать Ксенией?

- Да, конечно, мне будет приятно и забавно,- ничуть не смутившись, сказал Феликс.

Их игра продолжалась даже тогда, когда они были одни. Феликс жеманился, слыша своё новое имя, а Николай был безумно рад этим счастливым мгновениям. От Феликса веяло женщиной, но только чуткое сердце могло различить этот эфир.


   *     *     *


Потом, спустя несколько лет, Распутин безошибочно, с первого взгляда уловит этот эфир, и даже захочет лобызнуть Феликса при первом же знакомстве, чем страшно напугает его. Феликс запомнит этот испуг надолго, и только когда тело старца остынет в зимней полынье, он вздохнёт с облегчением.

Глава 6. Сокровища дома Юсуповых.

  По деревянным ступенькам стучала пара десятков каблуков. Шли уверенно, нахально, но света не зажигали. Прохор знал, что по всему Петрограду теперь рыщут банды новой власти в поисках сокровищ прежних хозяев жизни. Странно было, что в дом Юсуповой на Литейном  до сих пор ещё не наведались. В основном приходили днём, констатируя легальность и законность экспроприации. От ночного визита ждать хорошего не приходилось, к тому же шли не с парадного входа.
 
-Ты что ли дворник? Показывай, где покои старой княгини, - и Прохор получил толчок дулом нагана в спину, отчего живо засеменил впереди толпы людей в кожаных куртках. В спальной комнате зажгли свечи и стали методично обыскивать каждый угол, но прежние хозяева видимо уже позаботились о своём состоянии.

- Должен же быть тайник, должен, старый еврей перекупщик не мог соврать, царство ему небесное,  - причитал один из ночных гостей в бескозырке, явно претендовавший на должность руководителя всей компании. Потом пристегнул к нагану приклад и стал простукивать пол и стены.

- Да где там, - причитал Прохор. – Все бриллианты Зинаида Ивановна в Парижах хранила. А жемчужину свою, Пеллегрину, давно внучке своей Зинаиде Николаевне отдала, ещё года за два до смерти. Уж двадцать лет с лишком как минуло.

   Но объятые хищным порывом лёгкой наживы ночные гости не слушали старика. Приклад нагана теперь ходил по стене у спального ложа. Дойдя до спинки, большевик в бескозырке залез прямо в сапогах на широкую кровать княгини и стал стучать над изголовьем по стене. Шитые золотом наволочки подушек и покрывало  украсились  жирными глиняными пятнами. Прохор поморщился, предчувствуя последствия проявлений обличий новой жизни.

- Есть! Тут! – закричал большевик, услышав глухой отклик эха в стене. Он живо соскочил с кровати, схватил здоровенное дубовое кресло и, разбежавшись, швырнул его в стену над изголовьем кровати. Кресло глухо ударилось всей массой о стену. Внутрь стены провалились несколько кирпичей и застучали по деревянному полу. Ночные гости как тараканы из разных концов комнаты мигом сбежались к кровати и стали усиленно пинать и долбить стену в месте пролома кто чем мог. Потом посветили. За кроватью была замурована глухая комната, из которой несло многолетней затхлостью и трупным запахом, соперничавшим с ароматом каких-то специй. Комната была небольшая. В ней было немного мебели, только самое необходимое, а посередине стоял дубовый стол, на котором вырисовывался силуэт непонятного предмета. Толпа ринулась шарить по всем углам комнаты, а большевик в бескозырке подошел со свечой к столу. Непонятный предмет оказался высохшим трупом, вероятно забальзамированным, поскольку от  него разило благовониями.
 
- Господи Иисусе, - перекрестился Прохор. – Так это ж народник княжеский.

- Народоволец?- переспросил большевик.

-Нет, народник. Эти ещё раньше были. Меня ещё тутова не было, прислуга старая рассказывала. Был у Зинаиды Ивановны один избранник, из этих как раз. Когда его схватили, она жутко переживала. Его в Свеаборге заточили, а она там дом купила и глядела в окошко кажный божий день на острог. Потом, сказывают, сбежал он, и надо думать не без её помощи. И жил потом будто бы тут, во дворце, но никто его не видел, княгиня прятала его ото всех. Ох и страстная была женщина, сказывают, как только мужа схоронила, так и подалась во все тяжкие. И внучка, Зинаида Николаевна, вся в неё, красавица тоже, но скрытная, наружу ничего не показывает. Помню, поговаривали, роман у неё был с князем каким-то, но все только догадывались. А тот дурак на коне к ней прямо во дворцовые покои и букет к ногам. А она уж тяжёлая была, Феликсом, младшеньким. Так князь Феликс Феликсович, муж её, тогда очень гневен был, и Феликса признал своим не сразу.

- Замолчи, старик! Хватит молоть. И так ничего не нашли, да ты ещё тут со своим бредом.

- Командир, - подошёл к большевику в бескозырке один из его отряда. – Вот, в шкафу нашёл.

Он протянул пачку бумаг. Командир небрежно полистал их и бросил на пол.

- Что? Больше ничего нет? Тогда уходим.

   Когда топот сапог смолк, Прохор перекрестился и поднял бумаги с пола. Подойдя к горевшей на столе свече, стал перебирать их. Это были письма и черновики, похоже, что этих же писем. Видимо, княгиня или кто-то ещё схоронил тут их от чужого глаза. Прохор развернул одно из писем и начал читать.

  «Милый Феликс,
    Я умоляю вас, сделайте все, чтобы Николай не приехал бы теперь с Вами в Петербург, объясните это Вашим родителям, и пусть он до осени остается за границей, это просто необходимо, это совсем не глупости, это очень серьезная просьба, и мама хотела сама написать Николаю, но она лежит в постели и просила, чтобы я вам это написала. Знаете, милый, что здесь все известно: наш ужин накануне свадьбы, моя переписка с Николаем, Ваш приезд в Париж, знают, что мы вместе завтракали, обедали, ходили в театр, знают, что Мама уезжала, и я оставалась одна с Вами, и все еще это так исковеркали, так преувеличили, что говорят такие мерзкие вещи, что прямо голова ходит кругом. Мой Отец, когда я пришла к нему, прямо сказал: “Ты, наверное, думала, что все можно скрыть, да ты знаешь, что все знают все, ты ничего не можешь отрицать, только говоря правду, ты можешь остановить ложные слухи, ведь ты знаешь, что даже Государь узнал все, и я должен был ему рассказать все, что знал”. Подумайте, они рассказывают в городе, что я жила с Вашим братом, и еще другие гадкие вещи. Говорят, я опозорила моего мужа, его имя, мою семью, а Ваш брат опозорил свою семью, раз вел себя ниже всякой критики. Конечно, все это неправда, но ведь доказать это трудно, а все так возмущены, что если Николай приедет, он непременно будет нарываться на скандал, и еще не избежит дуэли. Мой муж приедет через неделю сюда, его родные тоже, полк принимает большое участие, будет подбивать на дуэль, и кончится очень плохо. Все офицеры знают про ресторан, возмущены Николаем и твердят, что здесь затрагивается честь полка и т. д.
    Меня на днях выселяют из Петербурга, ради Бога устройте так, чтобы Ваш брат тоже здесь не появлялся, тогда злые языки успокоятся, и к осени все позабудется. Пожалуйста, разорвите мое письмо и не говорите, что я Вам писала, т. к., в общем, я не имею права к Вам писать, и если это узнают, будут лишние неприятности, а их и так много. Напишите непременно и поскорее. Всего хорошего.
    Марина»


 «Однако, - подумал Прохор. – Это, стало быть, та Марина, из-за которой Николая Феликсовича на дуэли убили. Предостеречь через Феликса хотела. А он что же? Не смог?»

  Прохор развернул другой листок. Это был черновик письма, писаный почерком Николая, Прохор сразу узнал его руку. Письмо начиналось словами: «Дорогая моя Ксения!». Потом это было перечёркнуто и написано: «Дорогая моя Марина!». Но это тоже было перечёркнуто и опять написано: «Дорогая моя Ксения!»
Было ясно видно, что Николай не решался, кому же всё-таки адресовать своё последнее письмо перед дуэлью, и метался между двумя женщинами. По всему тексту он постоянно зачёркивал то «Марина», то «Ксения» и, видимо, так и не дописав, начал другое письмо начисто.

   Прохор не понял, при чём тут какая-то Ксения? Он помнил тот вечер 1908-го года перед дуэлью, и возбуждённые шальные глаза Николая, как тот схватил его за рукав и словно в бреду твердил: «Прохор, милый, прости меня, если больше не увидимся! Ты знаешь, я так люблю своего брата, что готов отдать за него жизнь. Мне скоро исполнится двадцать шесть лет, и тогда выбор падёт на него. Но мне посчастливился  случай, и у меня есть шанс доказать ему свою любовь».

   Прохор видел его таким впервые, а тем более не понимал, о чём говорит княжич, и было запричитал, мол, бог с тобой, ложись спать, утро вечера мудренее. Так и сейчас он не понимал, что тут понаписано.  Он взял следующее письмо, вероятно, уже чистовик предыдущего, и когда стал его читать, то постоянно путался, и всё время вместо «Марина» под впечатлением черновика, подсознательно вставлял «Ксения».

«Дорогая моя Марина!
       Если когда-нибудь это письмо попадет к тебе в руки, меня не будет уже в живых. Я теперь глубоко сожалею о том, что писал тебе последний раз из Парижа. Я верю тебе, верю, что ты меня любишь, и последнею моею мыслью – была мысль о тебе. Надеюсь, что ты мне веришь, т. к. я не стал бы тебе лгать перед смертью.
    Я тебя любил, моя маленькая Марина, за то, что ты не похожа на других, что ты не захотела думать и поступать, как это делали другие, и смело шла вперед той дорогой, которую ты находила правильной. Таких людей в обществе не любят, их забрасывают грязью, в них кидают камнями, и тебе, слабой маленькой женщине, одной не совладать с ним. Твоя жизнь испорчена так же, как и моя. Мы встречались с тобой на наше уже несчастье и погубили друг друга. Ты никогда не будешь счастлива, т. к. вряд ли найдется другой человек, который так поймет тебя, как сделал я. Я тебя понял тем легче, что у нас масса сходных с тобою сторон. Как мы могли бы быть с тобой счастливы.
    Прости меня за то, что мое письмо не вполне стильно, что некоторые фразы не вяжутся с другими, но я пишу, что думаю, нисколько не обращая внимания на слог.
    Мне страшно тяжело, что я не вижу тебя перед смертью, не могу проститься с тобой и сказать тебе, как сильно я люблю тебя. Подумай, как ужасно идти умирать за тебя и даже не знать, думаешь ли ты обо мне в это время.
    Марина, дорогая моя Марина, ты не знаешь, как я люблю тебя. Теперь около 5 часов, через 2 часа за мной заедут мои секунданты и увезут меня, и я никогда, никогда больше не увижу тебя.
    Отчего ты так далеко? Ты не услышишь меня, когда в последний раз произнесу твое имя. У меня даже нет твоей фотографии, чтобы поцеловать ее. Единственная вещь, которую я от тебя имею, – это маленькая прядь твоих волос, которую я храню, как святыню.
    Вот и все. Я не боюсь смерти, но мне тяжело умереть далеко от тебя, не увидев тебя в последний раз.
    Прощай навсегда, я люблю тебя»

    Свеча постепенно стала угасать и, чтобы дочитать последние строки, Прохор склонился ближе к огню, но не рассчитал – черновик письма, свисавший снизу в стопке, вспыхнул. Огонь лизнул пальцы дворника и тот выронил черновик, который сразу был объят пламенем, и уже через пару секунд от него остался только пепел. В комнате мгновенно стало темно, и Прохор не заметил, как вместе с черновиком обронил ещё одно письмо, которое не успел прочитать. Остальные письма он аккуратно сложил и, решив при случае передать Феликсу или Зинаиде Николаевне, стал выбираться из мрака.

Глава 7. Русский Дориан Грей.

  Феликс заперся у себя в спальне и долго думал, глядя на огонь горевшей свечи. На столе лежало письмо, его содержание  и являлось предметом размышлений Феликса. Он колебался, слова Марины толкали его сиюминутно бежать и образумить брата, но каждый раз при порыве к действию воспоминание об обиде, нанесённой им, обдавало холодным душем. Он был зол на Николая, но любил его, любил всем сердцем, как брата и не только. Эта любовь к Николаю пылала уже многие годы, искренняя, кровная, светлая. А голова подкидывала в этот пламень любви обжигающие сознание мысли о его смерти. Феликс не чаял в нём души и радовался каждому новому дню, который приближал брата к двадцатишестилетию.   Радость мешалась со страхом, страхом осознания того, что если Николай доживёт до двадцати шести, то он, Феликс,…

  Он старался гнать от себя эти мысли, но не в силах был избавиться от них вовсе. Каждый день отсчитывал шаг, дающий шанс Николаю, и приближающий Феликса к страшной черте. Это было мучительно, но и желать смерти брату он не мог, даже мыслей себе таких не позволял. Даже теперь, когда в сердце вонзилась обида, Феликсу и в голову не приходило навредить Николаю.  Но теперь ему думалось, что он был вправе не вмешиваться в судьбу.

   Это случилось неделю назад. Николай, совсем запутавшийся в своих чувствах, начал терять рассудок, и даже пробовал разрешить противоречия внутри себя с помощью вина. Однажды вечером он пришёл совершенно пьяный и еле стоял на ногах. Наверное, он не раз падал, пока добрался домой, от чего одежда его и руки были в грязи. В арабской гостиной он встретил Феликса и страшно обрадовался.

- Ксюшенька! Как я рад тебя видеть! Дай я тебя поцелую в твои сахарные уста.

   Криво улыбаясь и вытерев пену у рта, Николай потянул к щекам Феликса грязные руки. Последнему показался это поступок мерзким, и он, слегка оттолкнув брата, направился в свои покои. Николай пошатнулся, зацепился за колонну, взмахнул рукой,  чтобы не упасть, и хотел ухватиться за Феликса. Неверные пьяные движения привели к тому, что он, вырвав у брата несколько волос, неуклюже свалился на пол. Падение разозлило его, и в пьяном гневе он, даже не ожидая от себя, завопил заплетающимся языком:

- А-а-а, не нравлюсь? А кто тебе нравится? Иди сюда, chienne!

Николай ещё что-то кричал в след, но удаляющийся Феликс уже его не слышал, а скорее не хотел слышать.

   На другое утро Феликс надеялся, что брат придёт с извинениями, но этого не последовало. Может, тот не хотел извиняться, а может, просто не помнил вчерашнего, но эта ситуация вывела Феликса из себя, и он не на шутку разозлился и обиделся. Вот и сейчас в нём кипела обида, с которой он никак не мог справиться, несмотря на всю свою любовь к брату.

   Феликс  поднялся с кресла, нервно прошёлся по комнате, раздираемый противоречиями. Он вспоминал приятные моменты жизни, проведённые с братом. Их забавы с переодеванием  больше всего радовали его, когда они в женских платьях пели в ресторанах или подменяли заболевших актрис в массовке театра. Слава об их похождениях быстро облетела Петербург, и братья стали кумирами столичной золотой молодёжи. За миловидность внешности и изощрённые похождения Феликсу быстро приклеилось прозвище Русского Дориана Грея. Он был не против, даже гордился этим. Оскар Уайльд действительно был любимым его писателем, а роман «Портрет Дориана Грея» - настольной книгой. В нём он всегда находил ответы на трудные вопросы.

  Феликс взял с полки книгу Уайльда и, раскрыв наугад страницу, ткнул пальцем в первое попавшееся предложение.

«Самые нелепые поступки человек совершает всегда из благороднейших побуждений», - гласило высказывание. Феликс всегда восхищался, как точно Оскар Уайльд раскрывал смысл и суть всего происходящего, он словно читал мысли Феликса. Но на этот раз очередной радости любимый писатель не доставил.

«Почему нелепый? Если я хочу предупредить смерть своего брата – разве это нелепый поступок? Бред какой-то. Да, это уменьшает мои шансы. Но я люблю его, и одержим только этим. Пусть, пусть я не воспользуюсь этим случаем, но моя совесть будет чиста», - и Феликс снова перевернул страницы и ткнул наугад в другое предложение:

«Благие намерения – попросту бесплодные попытки идти против природы».

«Чушь, чушь, чушь, - чуть не закричал Феликс. – Да, моя природа требует сохранения моей жизни, но это совсем не означает, что я готов идти по трупам своих близких. Мои мысли и чувства  - это тоже моя природа».

Он со злостью перевернул очередную страницу:

«Частенько подлинные трагедии в жизни принимают такую неэстетическую форму, что оскорбляют нас своим грубым неистовством, крайней нелогичностью и бессмысленностью, полным отсутствием изящества. Они нам претят, как все вульгарное. Мы чуем в них одну лишь грубую животную силу и восстаем против нее. Но случается, что мы в жизни наталкиваемся на драму, в которой есть элементы художественной красоты. Если красота эта — подлинная, то драматизм события нас захватывает. И мы неожиданно замечаем, что мы уже более не действующие лица, а только зрители этой трагедии. Или, вернее, то и другое вместе. Мы наблюдаем самих себя, и самая необычайность такого зрелища нас увлекает».

В другой раз бы Феликс сказал, что автор попал в точку, но теперь изложенная в книге мысль казалась ему кощунственной. И он опять попробовал наугад найти ответ.

«Только воображение рисует нам отвратительные последствия каждого нашего греха. В реальном мире фактов грешники не наказываются, праведники не вознаграждаются».

«Да я и не ищу вознаграждений», - подумал Феликс, но тут же вспомнил, как он хотел после двадцатишестилетия Николая открыть тайну заклятия, и тем самым Николай оценил бы его благородный поступок и восхитился его самоотверженностью. Эта мысль грела его тогда, но сейчас, в приближении даты, она  всё больше и больше казалась ему нелепостью, порождённой собственным сознанием.

«Именно те страсти, природу которых мы неверно понимаем, сильнее всего властвуют над нами. А слабее всего бывают чувства, происхождение которых нам понятно», - говорил со своих страниц в очередной раз Уайльд.

«Да. В этом что-то есть, но разве я не понимаю природу своей любви к брату? Я люблю его потому, что он брат, вот и всё, вот и всё объяснение. Потому что он.., потому что.., потому что он брат. Да что тут понимать? Это просто любовь, чего тут думать и усложнять»,- Феликс начинал нервничать потому, что действительно разумно не мог пояснить ответов.- «Что там дальше у него?»

 «Влюбленность начинается с того, что человек обманывает себя, а кончается тем, что он обманывает другого».

На это Феликс ничего не мог возразить. Утверждение ему казалось и правильным и неправильным, он сомневался и вместе с тем был уверен, что это именно так. После нескольких минут замешательства он открыл очередную фразу.

«Женщины переносят горе легче, чем мужчины, так уж они созданы! Они живут одними чувствами, только ими и заняты».

Тут Феликс смутился и покраснел – темы о женщинах он не хотел касаться. Немного замешкавшись, он поспешил найти ещё одно высказывание.

«Самоотречение подменяет нашу сущность, но учтите, чувства, которые мы подавляем — отравляют нас…»

Феликс молчал, молчал не только в прямом смысле, застыли и мысли. Как любое живое существо он, конечно, хотел жить. Но допустить гибель своего брата ради спасения своей жизни он не мог. Но сейчас он также и не хотел представить свою смерть. Хотелось ещё пожить, ведь он был сосем молод и только-только начал пробовать вкус жизни. Нелепо было сторониться её именно сейчас.
 
«Вот тут нас и подстерегает змей-искуситель, - думалось ему, – Но мы же не просто организмы, трепещущие за свою жизнь, мы ещё и люди, мыслящие, любящие, обладающие более высокими категориями ценностей».

«В судьбе людей, физически или духовно совершенных, есть что-то роковое», - отвечал ему Уайльд.

Феликс опять молчал…

«Единственный способ отделать от искушения — уступить ему.
Согрешив, человек избавляется от влечения к греху, ибо осуществление греха— это путь к очищению».

И опять он молчал…

Потом закрыл книгу и сел обратно в кресло. Ни о чём не хотелось думать.
 
«Будь, что будет. Если Николай придёт ко мне перед  дуэлью извиниться или просто зайдёт попрощаться, тогда я его точно остановлю. Если нет – воля Божья».

Феликс в последний раз попытал шанс найти ответ в книге.

«Я сегодня устал от себя и рад бы превратиться в кого-нибудь другого».

Это высказывание тоже показалось ему отражением ситуации, но ответа на его вопросы не содержало. На этом он угомонился, поняв, что ответа не найдёт.
 
Феликс лёг спать, хотел заснуть, но весь остаток ночи промаялся в полубреду, а в глазах почему-то стоял последний портрет Татьяны Николаевны – его тёти, которой он совсем не помнил.

  *    *    *

Николай не пришел…

Глава 8. Сны Антакольского.

   Работа весь день спорилась, Марк Матвеевич не уходил из мастерской допоздна, хотелось успеть побольше, пока были свежи чувства проникновения в образ. Поздно ночью он в изнеможении рухнул в постель и долго ещё мечтал о своём изваянии, погружаясь в сладкую дремоту, размывающую границу между реальными мыслями и сном. В голове виделся белокрылый ангел с устремлённым в небеса взглядом, чистый и светлый образ Татьяны Николаевны. Она прошлась в белом одеянии вокруг подготовленного для неё постамента и увидела на нём букет каменных роз, как раз таких же, как и на последнем своём портрете. Под букетом лежал каменный крест.
 
   Она сгребла розы и вместе с ними вырвала из постамента крест, от которого осталась зияющая дыра, с точностью повторяющая его очертания. Ангел встал на постамент, взмахнул крыльями и собирался взлететь к Богу, прижимая к груди крест и розы. Всем своим видом она обращалась к Всевышнему с мольбой: «Господи, позволь мне вместе с розами забрать этот крест, он всё равно не нужен уже на этой грешной земле. А пустой след от него пускай будет людям напоминанием  об утерянной вере и предательстве заповедей Иисуса.  Прости их, Господи, ибо они сами не ведают, что творят».

   Ангел взлетел, отвлекая взгляд от постамента, на котором вдруг появился сидящий на троне Иван Грозный. Антакольский узнал своё творение и тут же ясно услышал свой внутренний голос, который казался ему гортанным голосом гадалки:

«Король пик. Он и мучитель, и сам мученик. Своею же рукою пресекши свой род, и слуг своих верных на то же обрёкший.  Последний из Рюриковичей. Это они заложили русское государство в 862-м году».

   Марк Матвеевич изумлённо слушал и с трудом мысленно переваривал этот монолог. Тут появились какие-то люди в кожаных одеяниях, сбросили царя с трона и стали этот трон бросать, стараясь разбить им постамент. Но фундамент и основа памятника были прочными, не сдавались, не хотели уступать. Кожаные люди тоже были настойчивы и остервенело стремились разрушить  постамент до основания. От их усердия задняя часть памятника осыпалась и обнажила  барельеф, изображавший  мальчика, крадущего яблоки. Внутренний голос продолжал смеясь:

   «А помнишь, когда ты его создал, мальчика этого? Нет? В 1866 году, в год рождения Татьяны Николаевны. Краденые яблочки-то намного вкуснее».

«При чём тут краденые яблоки?» - таким же гортанным голосом спросил Антакольский у своего внутреннего голоса. Их сейчас было невозможно отличить, Марк Матвеевич как будто сам и задавал вопросы, сам и отвечал на них.

«Да нет, не бери в голову, это же просто сон. А когда ты ваял Мефистофеля, у Зинаиды Николаевны родился маленький Коля. Это он потом при рождении Феликса кричал: Какой ужас! Его надо выбросить в окно". Скульптор, ты замахнулся на место творца, и уже, наверное, думаешь, что своими руками лепишь судьбы людей?»

Антакольского передёрнуло.

«Что это ты дрожишь? Это просто совпадение, успокойся. Такое же совпадение как смерть Татьяны Николаевны в 1888 году, когда ты доделывал свою «Христианскую мученицу». Ох и смешное второе название ты ей для этого придумал: «Не от мира сего».  Прямо в точку попал».

«Для чего «для этого»?» - встрепенулся Антакольский.

«Ладно, ладно, не бери в голову, сон это, сон. А вот с Феликсом ты угадал, как раз в год его рождения ты ваял Спинозу. И ведь специально его не Бенедиктом Спинозой, а Барухом назвал. На происхождение и того и другого намекал? Хитёр ты, хитёр», - не унимался гортанный внутренний голос.

«При чём тут я? – вспылил Антакольский. – Я и знать не знал это семейство Юсуповых!»

 «Уймись, сон это. Скажи ещё, что Зинаида Ивановна, бабка Татьяны Николаевны, не по твоей вине умрёт, когда ты «Ангела» закончишь. Что молчишь, аспид? Скажи ещё, ты не знал, что во всём бабка виновата и что она и есть дама пиковая, которая валета к обману подвела», - и внутренний голос злобно захихикал.

   Марк Матвеевич чуть не разразился гневными репликами, но тут постамент вместе с кожаными людьми исчез, а на его месте остался горельеф «Еврей-портной». Скульптор в начале своей карьеры  хотел создать горельеф «Еврей скупой», но «Портной» был понятен по замыслу и опередил задумку про «скупого». А появившийся сейчас горельеф  как бы объединял обоих евреев в одно, и сначала Антакольский не понимал, как это могло быть. Но потом, приглядевшись, увидел, что в руках у еврея вместо иголки огромная каплевидная жемчужина, и, кажется, что тот благоговеет над ней, как скупой ростовщик.  Это была она - юсуповская жемчужина «Пеллегрина», о которой ходили слухи, что её стоимость полмиллиона долларов.

«Хороша!» - прогортанил внутренний голос, и Антакольский тут же проснулся в холодном поту…

Глава 9. Русский стиль.

 - Странные эти русские, - говорил Ламмерт, дорисовывая пиковую даму. – Всегда что-нибудь придумают этакое. Ну, что царственных и приближенных особ на картах заказали изобразить, это не новшество, всегда так было. А вот вместо пятидесяти двух карт в колоде пятьдесят три заказать, это первый раз на моей памяти.

- Что за карта такая, пятьдесят третья?- спросил его соратник по цеху Юрген, тоже художник на фабрике карточных игр фирмы Дондорфа, который был занят рисованием пикового валета.

- Она пеликана изображает, кормящего птенцов своим сердцем. Должна символизировать бескорыстную  и беззаветную любовь к детям. Русские хотят пустить доходы от продажи этой карты на помощь сиротам императорского воспитательного дома. Смешно, правда? Если учесть, что большинство колод карт используются в местах, о которых детям до поры до времени и знать-то не следует, деньги там не чистые, просто кощунственным кажется.  Юрген, а кто прототип твоей карты?

- Какой-то Безак, видимо наш соотечественник, или что-то в этом роде. Гардемарин, адъютант одного из князей Романовых, - отвечал Юрген, думая, что всё же валету надо добавить в одеяние голубой цветастой парчи и подчеркнуть этим способность к подвохам.- А у тебя кто?

- Дама пик. Как говорят, самая красивая женщина в России. Графиня «Сияние» - так её при дворе императора называют, по фамилии Юсупова. Славится благодетельными делами. Но сдаётся мне, не простая она дамочка, одно слово – пиковая.

- Ламмерт, с этими мы скоро закончим. А с кого пикового короля рисовать будем? Среди фотографий с русского императорского бала в 1903-м году не подходит вроде никто. Здесь суровая личность нужна.

- Помнится, был у них свирепый царь по прозвищу «Грозный». Надо его портрет раздобыть, он точно подойдёт. В нынешнем году мы должны закончить все эскизы. Русские собираются выпустить эти карты на своей фабрике в 1913 году, к трёхсотлетию правления династии Романовых. Наш Готфрид много поработал, чтобы замаскировать самого Николая под обличием червового короля. Пришлось даже добавить в карту некоторые черты его отца, дабы не смущать и не компрометировать царствующую особу.

- Да. Карты знатные получатся. Давай предложим назвать их «Русский стиль».

Глава 10. Честь гардемарина.

    Наконец-то потухла последняя свеча. В темноте соседней комнаты Безак, еле дыша за портьерой, дождался, когда стихнут шаркающие шаги Прохора. Потом он зажёг лампу и пробрался в покои княгини, а оттуда в тайную комнату. На полу, среди пепла  лежало письмо. Безак поднял его и, пробежавшись глазами по строкам, заулыбался. Это было оно. Такой удачи можно было только позавидовать. Письмо было адресовано княгине Зинаиде Ивановне Юсуповой. Но, обращаясь к ней, по имени её не называл, как и не назывался сам, соблюдая тайну и слово, данное о неразглашении их договорённости. Конечно, договорённостью это было назвать сложно, княгиня просто вызвала его и указала, что ему надо сделать. Он помнил содержание этого письма, но напоследок ещё раз решил перечитать.

  «Досточтимая сударыня! Я много думал о Вашем поручении относительно писем.  И не могу простить себе свою слабость, что позволил согласиться с Вами, поскольку имею перед Вами обязательства. Я действительно обязан Вам своим положением. Но, соглашаясь, я не учёл, что дело будет касаться репутации моего батюшки. Как честному человеку мне конечно совестно писать письма от чужого лица и, тем более, содержания,  чуждого любому христианину. Но Вы были убедительны в своих доводах. Мне не составит труда подделать даже почерк Вашего сына. Но речь не обо мне. Я не хочу впутывать своего отца в эту историю. А кроме как под его именем мы не сможем передать письма Вашему зятю. Прошу меня великодушно извинить и отстранить от этого тяжелого бремени. Предполагаю, что навлеку на себя гнев, но иначе поступить не могу».

   Безак дочитал, и вздрогнул. Он вспомнил, как после этого письма, среди ночи к нему приехала княгиня и просто втоптала его в грязь, а он скрепя сердце мог только молчать и повиноваться. Это письмо было последнее, что могло его скомпрометировать. Безак раздумывал недолго, и вскоре количество пепла в комнате увеличилось. Смотря на меркнущие в темноте огоньки превращающегося в пепел бумажного листка, Безак думал о том, что за власть и богатство приходится платить гораздо большую цену, нежели они того стоят.

   «Семейство Юсуповых сразу попало в милость к сильным мира сего, - думал он, -  Но как только Грозный даровал ногайским князьям титулы, то сразу пролилась их кровь – был убит Юсуф-мурза, от которого и идёт название семейства. Царская милость всегда оборачивается боком его подданным. Ермак, положивший к ногам Ивана Грозного Сибирь, получил в дар от него две кольчуги. Они-то и утянули его раненого на дно реки, когда Кучум  ночью напал с множеством воинов на стоянку спящих русских.

   Так же было и с Юсуповыми - Грозный по собственной глупости лишился наследника, и Юсуповы тоже пошли по его стопам, преследуемые родовым проклятием. За Грозным Романовы тоже свой род на Петре закончили, если считать по мужской линии. Юсупов был первым помощником при разоблачении царевича Алексея. За это им наказания долго ждать не пришлось. Николай Борисович последним настоящим Юсуповым был и наследников по мужской линии не оставил. Теперешний Феликс Феликсович Эльстон только по жене и княжеский титул, и фамилию Юсуповых получил. Император все заслуги рода учёл, но просчитался потому, что мужская линия всё одно пресеклась. Да и дети их тоже все погибли, один Феликс остался. А про того слухи ходят, будто и он по мужской линии не продолжатель, уж больно подозрительно миловидная внешность.

  А защитник их, император, где он сейчас? А не Феликс ли причина этого несчастья? Ведь Распутин предупреждал Николая, что когда его самого не станет, то императорскому роду недолго существовать. Избавив царя от Распутина, Феликс  и Россию невольно избавил от самодержавия. Всё одно к одному складывается. Вот то-то и оно. Как только жить начинаешь не по-божески, так и жди беды. Как меня-то чёрт дёрнул ввязаться в их кашу. Вот и я теперь без имений и без власти. Слава Богу, честь не запятнанной сохранил».

Безак растоптал пепел и направился к выходу.

Глава 11. Загадка дамы пик.

  Дредноут «Мальборо» набирал ход. За стеклом иллюминатора таяли очертания родной России, которую уже никогда не суждено увидеть. Странное чувство - потеряно всё: имя, богатство, власть. Впереди неизвестность. Осталась только жизнь, которую положат на алтарь революции, если не уехать сейчас…

  Феликс сидел в каюте один. Жена Ирина вышла на палубу, её укачивало, и там ей было легче. В глазах Феликса стояли великолепные очертания Архангельского и вековая сосна на высоком обрыве над Москвой-рекой. Вспоминалось лицо мамы в дивном кокошнике, украшенном жемчугом и бриллиантами. В голове всё время почему-то звучали стихи тёти, написанные незадолго до смерти.

          «Их парус - апреля сияющий свет,
           Звезда его путь охраняет.
           Мой парус, напитанный влагою слез,
           В далеких волнах исчезает...
           Их чаши искрятся напитком любви,
           Моя опрокинулась чаша...
           Тот факел, что ярко горит для других,
           Я лилией белой украшу!»
 
   Почему они вспомнились именно сейчас, он не знал.  Как и не знал, что ему делать с этим письмом. Да и теперь было поздно, всё уже случилось, а могло бы быть и иначе. Сколько раз за свою жизнь Феликс пытался прочесть его, но язык предков был непонятен, и он никак не мог осознать заложенный в нём смысл. Только сейчас, найдя словари, поясняющие древнюю лексику, и, улучив время, он разобрал письмо по полочкам и записал его перевод.

   «Обращаюсь к вам ,мои потомки,  и надеюсь, что это письмо поможет сохранить наш род. Наши предки были властителями на востоке, в Антиохии и Дамаске, а потом, по воле судьбы, перебрались под крыло Тамерлана. Я первый из Юсуповых, пришедший на службу к русскому царю. Отец мой был убит своим же братом. Власть заставляет кровных родственников идти друг против друга, брату убивать брата. В Орде так было испокон веков. Чтобы прекратить это безумие, мне пришла в голову мысль, и я пустил слух, что когда мы приняли на Руси христианство, то были прокляты татарской колдуньей. Суть проклятия вы знаете. Смысл этой идеи был в том, что родители, зная о проклятии и боясь потерять своё дитя, будут стремиться иметь одного сына, и тогда ему не с кем будет делить власть после их кончины.
 
   Это письмо адресовано на много поколений вперёд, когда просвещение достигнет такого уровня, что исчезнут и сами помыслы об убийстве родственника, когда самопожертвование ради жизни ближнего своего станет нормой. Тогда и отпадёт нужда скрывать то, что это проклятие всего лишь выдумка предков для сохранения человеческого облика их потомков.

   Крепите наш род, крепите и умножайте. Он всегда был великим, наши предки и раньше, и сейчас - приближённые властителей государств. А колдунья, на самом деле, предсказала, что один из далёких наших потомков станет властителем и вернётся с войском на исконную родину, чтобы спасти свой народ.

   И помолитесь за меня, если я смог помочь вам».

   Перечитав, Феликс долго смотрел в иллюминатор на бегущие по морю волны, размышляя, почему его прапрадед Николай Борисович не передал это письмо сыну, почему не раскрыл эту тайну, а схоронил её под сосной? Может, было рано? А  может, это кому-то было выгодно?  Пойди сейчас разбери. Сколько жизней спасло бы это письмо. Получается, что выдуманное проклятие наоборот вредило и разжигало ненависть друг к другу внутри семьи.

   Значит, наш род сам был виновен в своём исчезновении. Зная проклятие, всегда был соблазн изменить ситуацию в свою пользу. И если так происходило, то, выходит по замыслу предка, предшествующие поколения не были готовы к самопожертвованию, а значит и к раскрытию тайны этого письма. И в то же время, если бы раньше прочли это письмо, то, скорее всего, Николай был бы жив, а может и ещё кто-то. В голове не укладывается, как несколько столетий наши предки, боясь этого проклятия, цеплялись за свою жизнь и стремились выжить за счёт смерти другого. Кошмар. Страшный кошмар…

  «Теперь я один продолжатель рода Юсуповых. Да и то по маме. Как всё перемешалось. И этот князь Витгенштейн, как он разглядывал меня. Неужели искал сходство, и эти слухи, что он мой отец, неужели тоже правда? Боже, какой позор! Какой бесславный конец рода и Юсуповых и Сумароковых.

   Да что там рода, России…»


 *     *    *


    1942 год, Франция.

   В гостиной сидел за карточным столом Феликс и раскладывал пасьянс на колоде «Русский стиль». Вошёл почтальон. Феликс отложил колоду, так и не перевернув последнюю взятую из неё карту. Почтальон вручил телеграмму о том, что родилась внучка. Феликс сильно обрадовался, и было хотел всё-же посмотреть, на какой карте пришло счастливое известие. Рука потянулась к колоде, но потом замерла. Феликс немного подумал и, не переворачивая её, перемешал все карты…

Внучку назвали Ксенией.


Рецензии