Медальон. Глава вторая. Часть третья

 

Алексей Петрович Мохов, председатель колхоза «Путь Ильича», принадлежал к той категории мужиков, которые умеют держать своё слово.

Благодаря его неуёмному энтузиазму и непредсказуемой напористости, в августе было построено хоть и неприглядное, но принадлежавшее колхозу небольшое, утеплённое помещение птичника, куда можно было поместить птичий молодняк, не опасаясь, что они замерзнут студеной зимой. А потом он поехал в райком, где «оббил челом все половицы», но сумел-таки вырвать необходимые деньги на приобретение молодняка, которых завезли на птичник до первого снега. Катерина с головой ушла в работу, пропадая в своём курином хозяйстве с утра до вечера, а все заботы по дому свалились на Ваньку.

А ещё… Председатель привёз к дому Петровых целую полуторку обрезков с пилорамы, и Ванька, намотавшись за день между строящимся птичником и закладываемым фундаментом школы, до глубокой ночи пилил срезки ножовкой, приспособив для этого козлы, которые притащил Кузьма от выстроенной конторы. А потом он колол их и укладывал в аккуратную поленницу возле стены, и все эти действия молодой парень проделывал, сидя на инвалидной коляске, которой он очень неплохо научился управлять за короткое время, проведённое в родной деревеньке. Работы было много, даже чересчур много, но каждый вечер, укладываясь на свой топчан, Ванька чувствовал приятную и всепоглощающую усталость в истосковавшемся по настоящей работе молодом и крепком теле.

С наступлением зимы основные работы на стройке замерли, и хлопот у Ваньки поубавилось. Ограничились и его передвижения по улице на коляске, на которой он свободно раскатывал в сухое время года, курсируя между стройками и научившись балансировать своим крепким телом с нелепыми остатками ног. Теперь большую, а впрочем, основную часть времени он проводил в избе и выезжал по дощатым сеням лишь до заснеженного крылечка. С утра он растапливал печь дровами, которые с вечера подготавливала Катерина, готовил нехитрую похлёбку и терпеливо ждал сестру на обед. Катерина прибегала, на ходу сбрасывая жакетку, торопливо хлебала, обычно, постные щи и, наспех выпивая кружку чая, делилась с братом деревенскими новостями. А потом она уходила, частенько, до глубокой ночи, а Ванька, оставшись один, садился к окну и, надев кожаный фартук, начинал вырезать ложки из липовых заготовок, с благодарностью вспоминая председателя, который отдал ему обрезки стекла, которые Кузьма аккуратно вставил в рамы.

Так, неторопливо и равномерно, протекал день за днём, и единственное, что напрягало парня, так это то, что он не мог принести воды и самостоятельно почистить снег.

- Не переживай ты больно-то!, - усмехалась сестра, смотря, как пыхтящий от усердия Ванька пытается лопатой оттолкнуть снег как можно дальше от крылечка. – Это мне вместо зарядки, а насчёт воды… Так нам с тобой два ведра на неделю хватает!

А затем она садилась за стол и с неподдельным восхищением разглядывала нехитрые Ванькины изделия.

– Молодец! - не кривя душой, хвалила она брата. – Вроде и сложного ничего нет, а как ловко у тебя получается! Вот, будет выходной, поеду на рынок и обязательно всё захвачу с собой. А иконки у тебя получаются, как живые.

- Ещё два мужика в деревню вернулись, - сообщала Катерина последнюю новость. – Пока в землянках живут, а к весне председатель обещал помочь им с лесом и с постройкой. А Алексей Петрович, коли пообещал, то обязательно сделает! – уважительно подытожила сестра. – А ещё Алексей Петрович сказывал, что за лето должны построить зерновой склад и хочет поставить тебя кладовщиком. Так что готовься, Ванька, становиться начальником! - Катерина шутливо толкала Ваньку в бок. – Да, возвращается народ в деревню. Эх! – воскликнула она. – А какой колхоз у нас до войны был! Передовой! Что ни праздник, обязательно грамоты, подарки всем жителям, а после – гулянка. Артисты с концертами с района приезжали, даже с области один раз заехали! Они проезжали через Петровку, артисты-то эти, и у них машина изломалась, - счастливо улыбаясь, рассказывала сестра. – Ну и они, чтобы не сидеть зазря, и дали в клубе концерт. Ванька! - воскликнула Катерина. – Что они вытворяли, аж вся деревня сбежалась! Я ведь последний год перед войной в райцентре училась, а такого дива не видывала! Даже дед Ермолай, не смотри, что глухой, хоть из пушки пали, а и тот пришлёпал!

- А папку с мамкой тоже награждали? – тихо перебил Ванька сестру.

- А то! – воодушевленно воскликнула Катерина. – И грамотами, и отрезами. Вот, приемник-то, - она кивнула на сиротливо-молчавший ящик с потухшим глазком. – Уж не помню, в каком году у нас электричество пустили, а приёмником наградили папку на Первое мая, перед самой войной. Помню, ты уснул тогда в клубе, так папка тебя на шее тащит, а ты уже здоровый, одиннадцать годов всё-таки и приемник под мышкой, а мама сзади тебя поддерживает, чтобы не упал. Месяц он только и поиграл, приёмник-то, - печально вздохнула она. – Дружно жили, весело и всё делали с песнями! - улыбаясь своим приятным воспоминаниям, продолжала сестра. – На покос – с песней, на прополку свеклы – тоже бабы заливаются вразнобой, а после уборочной, когда в район уходили последние машины с зерном – праздник и гулянка на всю ночь! Выпивали, конечное дело, куда же без этого, но и работали от души!

Да! – внезапно спохватилась она. – Председатель, сказывал, что весной в Петровке электричество пустят. Совещание было в райкоме, вот и порешали там. Столбы-то стоят, осталось только провода натянуть. Так что, брат, летом будем со светом! Да, а Алексей Петрович-то не заходит к нам? – глядя в сторону, неожиданно спросила Катерина.
- Ты же не разрешаешь мужикам заходить! – Ванька удивлённо посмотрел на сестру.
- Ну, ему можно, - быстро и невнятно проговорила Катерина и, чтобы скрыть неловкость, подошла к облупленному зеркалу и тщательно вгляделась в свое изображение. – Он мужик правильный.

Потом она сняла платок, и случившееся дальше было полнейшей неожиданностью для Ваньки. Сестра запела! Тихим, приятным и грудным голосом. Но это продолжалось недолго. Смутившись проявления своих чувств, Катерина покосилась на оторопевшего брата, прыснула в кулачок и опрометью выбежала за дверь.

«Да, - размышлял Ванька, слушая, как в сенях чем-то грохочет Катерина. – Сестра очень изменилась за последнее время. Разгладились морщинки, исчезли круги под глазами и посвежело лицо, а главное, она стала больше общаться с людьми и перестала шарахаться от мужиков. Вон, даже Алексею Петровичу позволила заходить! - усмехнулся парень. – Может он ей нравится? Так у него жена живет в райцентре, к которой он, почитай, каждое воскресенье мотается. Нет! - решительно подумал он. – Катька не таковская! Она никогда не разрушит чужую семью!».
Вот только про три года, проведённые в фашистской неволе, Катерина никак не хотела рассказывать. Она или угрюмо замолкала, или переводила разговор на другую тему, а чаще всего – вставала и уходила, замыкаясь в себе и в своем горе.
Неторопливо и утомительно долго тянулась зима. Лишенный привычного, госпитального общения, а главное, теряясь в догадках и, строя различные предположения по поводу таинственного исчезновения его любимой девушки, Ванька откровенно тосковал. Хотя он был почти уверен, что больше никогда не увидит свою Катюшку, где-то в глубине его израненной души продолжал теплиться слабый лучик надежды.

Наступила долгожданная весна. С каждым днем всё сильнее пригревало солнышко, и Ванька, управившись с их несложным хозяйством, целые дни проводил на крылечке. Иногда забегал председатель, и они неспешно и рассудительно строили планы на предстоящее лето.

- Скорее бы снег согнало да дороги наладились, - сиди на крылечке и, попыхивая папироской, говорил Алексей Петрович. – В этом году райком на зерновые в два раза план увеличил, так что, готовься, Иван Матвеич! Достроим склад, вручу тебе ключи и хозяйствуй, а то не дело это - зерно в район возит! Смотри, - он хитровато прищурился и потушил папиросу о каблук стоптанного сапога. – Тебе ещё за постройку школы отвечать, а не то с нас, с обоих, секретарь райкома не одну шкуру спустит, ежели школу к осени не сдадим!

- А я справлюсь? – Ванька с сомнением покачал головой и отложил в сторону внушительный черпак, который он изготавливал для плотницкой артели по просьбе стряпухи Фёклы.
- А у тебя есть выбор? – вопросом на вопрос ответил Алексей Петрович. – Никто не говорил, Ванюша, что будет легко! – он поднялся со ступеньки и натянул на голову поношенную кепку. – Вынеси водички.
- Так, зайдите, - Ванька гостеприимно откатил от дверного проема, освобождая место для прохода. – Чайку попьем!
- Не-ет! – рассмеялся председатель. – Катерина у тебя больно сурова, да и некогда мне!
- Нет её дома, да и не скажет она ничего, - Ванька проехал в сени и, зачерпнув кружку воды из ведра, стоявшего на лавочке, протянул Алексею Петровичу.
- В другой раз, - председатель опустошил кружку и поставил на ступеньку. – Вкусная у вас вода! – похвалил он. – Родниковая. Ладно, не грусти, скоро у тебя работы будет навалом, - Алексей Петрович улыбнулся и быстро ушёл.

Быстро промелькнул апрель и наступил благодатный май, время, когда природа уже вышла из зимней спячки, но ещё не полностью вошла в летнее царствование. Робко и недоверчиво зацветали обломанные и исковерканные войной фруктовые деревья, на завалинке, позади дома буйно и напористо зеленела вездесущая крапива. Приближалось Девятое мая, самый главный праздник непокорённого советского народа.
Накануне Катерина вернулась с работы пораньше и, возбуждённо сверкая глазами, ликующим голосом сообщила брату:

- Представляешь, Ванька, возле нашего дома, прямо у дороги, забил родничок! Пошли, покажу!
Ванька недоверчиво покосился на сестру и, резко развернувшись, покатил по уже просохшему дворику.
- Куда ты понёсся?! - Катерина догнала его на выезде из калитки и схватилась за рукоятки коляски. – Не спеши!

И правда! Неподалеку от большака, метрах в трёх от придорожной канавы, из-под земли выбивался крохотный фонтанчик с кристально-чистой водой. Ванька подкатил ближе и подставил ладонь под ледяную воду.

- Аж зубы ломит! - пробормотал он, отхлебнул из пригоршни. – А чистая какая! Как в нашем роднике, который в овражке. Надо будет у Алексея Петровича спросить, откуда он появился. Ты попроси председателя, чтобы он после праздника зашёл к нам.

- Всё живое тянется к свету, к жизни, - задумчиво проговорила Катерина и, направляясь к дому, бросила через плечо:
- Ты покуда в избу не заходи. Я сполоснусь маленько да голову помою.

Проторчав во дворе битых полчаса, Ванька заехал в сени и, тихонько приоткрыв дверь, обомлел. По пояс раздетая Катерина не видела брата, потому что стояла лицом к окну и осторожно вытирала худую спину, сплошь покрытую глубокими, багровыми рубцами.
- Катька! – сипло захрипел Иван, хватая воздух открытым ртом. – Что это?
Сестра молниеносно обернулась и, инстинктивно прикрыв грудь руками, бросилась в спаленку.
- Ты чего припёрся? – досадливо спросила она, выйдя оттуда через минуту уже одетая. – Не мог обождать?
- Что за рубцы у тебя на спине? – обретя дар полноценной речи, спросил Ванька.

- Память о немецкой доброте, - злобно усмехнулась Катерина. – Ничего не спрашивай! Придёт время, и я сама тебе расскажу, - она подошла к комоду, открыла верхний ящик, где ещё с довоенных времен лежали документы и различные справки, и вытащила оттуда брошь, подаренную ей Ванькой в день приезда. Ощутив на себе пристальный взгляд брата, Катерина вспыхнула и, подойдя к зеркалу, начала примеряла брошь поверх старенькой кофты.
- Ну, что ты смотришь?! - она несмело улыбнулась. – Я же женщина! Как она мне?
- Замечательно! – нисколько не кривя душой, воскликнул Ванька. – Ты самая красивая сестра, которая есть на всём свете!
- Болтун! – польщённо улыбнулась Катерина. – Пойду, найду какое-нибудь платье, да тебе надо что-нибудь присмотреть. Завтра же праздник, - и она направилась в кладовку, где стоял родительский сундук.
После празднования Дня Победы, на который собрались немногочисленные пока жители деревни и приезжало руководство района, Алексей Петрович забежал к Петровым.

- Дороги подсохли, - с порога заговорил он, - так что завтра можешь выходить на работу. Мужики заждались, а особенно Фёкла, - пошутил Алексей Петрович и, приняв озабоченный вид, торопливо продолжил:
- Надо немедленно достраивать склад и перебросим все силы на школу. Еще хотим четыре дома заложить, а секретарь райкома пообещал помочь с постройкой сельпо. Так что, крутись, Иван Матвеич! – бодро воскликнул он. – Да, а что ты у меня хотел спросить?
- Слышали про родник, что возле нашего дома? – Ванька испытующе посмотрел на бывшего учителя истории.

- А как же! - Алексей Петрович широко улыбнулся. – Мне уже все уши прожужжали, а старухи, особенно Капитониха, в один голос твердят, что это Божье знамение на нашу Петровку снизошло. Всё объясняется очень просто, друг ты мой сердечный! Наш район стоит на пересечении подземных рек, на которых тоже бывает невидимое нашему глазу половодье. Зима в этом году была очень снежная, стало быть подземные реки тоже взбунтовались, а излишки воды пробили шурф на поверхность, и образовался родник! Ты, конечно, этого не знал, да и не помнишь к тому же, - председатель смутился и виновато посмотрел на Ваньку. – Так что, Ванюшка, с точки зрения науки, нет тут никакой благодати, а обычные капризы матушки-природы!

- Поня-я-тно, - несколько разочарованный таким простым объяснением, протянул Ванька. – Я что хотел спросить, - он немного помолчал. – Давайте сделаем возле родника столик и навес. Можно немного раскопать промоину и сделать сруб, а ковшик для питья я вырежу. Пускай пьют, ведь реки для людей, для всех! – он неуверенно посмотрел на Алексея Петровича, который, внимательно слушая Ваньку, что-то сосредоточенно высчитывал в уме.

- А хорошее ты дело задумал, Иван Матвеевич! – председатель закончил свои расчеты и одобрительно похлопал парня по плечу. – Молодец! – похвалил он смутившегося парня. – Можно деревьев насажать, чтобы водители в тени отдыхали, а местечко назвать «Ванькин родник»! Договорились? – он весело посмотрел на покрасневшего Ваньку.

- Скажете, тоже, - замялся парень. – Просто родник и всё!
- Это не обсуждается! – Алексей Петрович резко поднялся. – Завтра же, с самого утра пришлю к тебе Кузьму, пусть он посмотрит, что да как, а потом, не отвлекаясь от постройки склада, - назидательно произнес он, - сделаете всё, как ты посчитаешь нужным! Всё! Я побежал! – он кивнул головой, и его сапоги торопливо простучали по крылечку.

Ночью Ванька часто просыпался и, слушая неразборчивые выкрики сестры, озабоченно качал головой.

«Каждую ночь кричит! - сосредоточенно размышлял он, смотря единственным здоровым глазом на смутно-белевший потолок. – В больничку бы ей надо, докторам показать, да разве она поедет!

- Фрау Герда, не надо… пожалуйста… А-а-а! – донеслось из родительской спаленки, а по Ванькиному телу пробежали волны зябкой дрожи.
Ванька встал вместе с сестрой и, озабоченно поглядывая на её помятое и растерянное лицо, дипломатично помалкивал.
- Что, опять кричала? – стараясь не смотреть на Ваньку, спросила Катерина.
- Да! Какую-то фрау Герду о чём-то просила. Не знал, что ты по-немецки лопочешь, - Ванька, желая подбодрить мрачную сестру, выдавил жалкое подобие улыбки. – Кто это?
- Есть такая сучка, которая на всю жизнь мне отметины поставила! - процедила Катерина, имея в виду шрамы на спине.

Она торопливо допила чай и убежала на работу, а Ванька остался сидеть за столом в тягостных раздумьях.
- Иван Матвеич! – Ванька вздрогнул от неожиданного оклика и, повернувшись к окну, увидел широко улыбавшегося Кузьму, который призывно махал рукой. – Выходи, уважаемый!

- Вот, председатель наказал с утречка к тебе наведаться! – пророкотал он густым басом и, скинув с плеч сумку с инструментами, крепко пожал руку парню. – Я давно хотел зайти, почитай, всю зиму с тобой не виделись, да сестру твою побаивался! – он хохотнул, но тут же его заросшее бородой лиц приняло озабоченный вид. – Ну, что у тебя за беда случилась?
Вместо ответа, Ванька скатился с мостков и, пригласив Кузьму следовать за ним, подъехал к родничку.

- Вот, - выдохнул он, - надо бы небольшой сруб сделать, столик с лавочками да навес от дождя.
- Делов-то! – уверенно пробасил Кузьма. – Нынче и сделаем! Не боись, Иван Матвеич, всё сделаем в наилучшем виде! Ты поезжай к складу, туда все мужики пошли, да кликни мне Петра в помощь, да скажи ему, чтобы он фуганок захватил, а я покуда схожу на лесопилку и досок спрошу. Доедешь один? – озабоченно спросил он, помогая Ваньке переехать через канаву. – Мостик бы ещё надо наладить, - пробормотал он, выкатывая коляску на большак. – Ладно, поезжай, а мы тут и без тебя управимся.

Не спеша, Ванька доехал до строящегося склада, где уже вовсю кипела работа и, передав Петру наставления бригадира, принялся снимать обзол с привезённых досок.

День прошел быстро, а вечером, когда Ванька, усталый и удовлетворенный подъезжал к дому, то ещё издалека увидел свежую крышу навеса над небольшим, аккуратным столиком с лавочками по краям.

- Ну, начальник, принимай работу! – весело закричал Кузьма, ещё издалека заметивший Ваньку. – От души сделали! – уже спокойнее проговорил бригадир, когда Ванька, подкатив ближе, с удивлением рассматривал затейливо-вырубленный сруб вокруг спокойно и умиротворённо журчавшего родничка, аккуратно обработанные фуганком лавочки и гладкую столешницу.

– Пойдет? – горделиво спросил Кузьма, и скромно отошёл в сторонку, ожидая похвалы.
- Ну, вы даёте-е, мужики-и-и! – восхищенно протянул Ванька, проезжая по мостику с перильцами, который Кузьма настелил через канаву.
- А вот, посмотри! – бригадир рукой махнул на указатель, стоявший на двух опорах. – Как тебе?
Ванька подъехал чуть ближе. На цельном, обработанном с двух сторон сосновом кряже красовалась надпись «Ванькин родник».

- Спасибо, Кузьма! Спасибо, Петруха! – Ванька смутился и покраснел. – Только ни к чему это… Можно и без всякого знака!
- Это тебе спасибо, Иван Матвеич, что додумался до такой штуковины! - Кузьма подошёл к парню и положил тяжёлую пятерню ему на плечо. – Благодарность тебе будет и от шофёров, которые день и ночь тут ездиют, да и от прохожего люда. Заботишься ты о людях и воздастся тебе это сторицей в виде памяти людской!

- Пойдёмте, я вас чаем напою, - Ванька, ещё раз полюбовавшись надписью, переехал через мостик и направился к дому.
- Поздно уже, Иван Матвеич, - ответил Кузьма. – Пойдём мы к себе, там нас Фекла чайком напоит. Бывай, покедова! - Кузьма улыбнулся, и они ушли в свою засыпушку.
Ванька немного повозился во дворе, отбирая подходящую заготовку для изготовления ковшика, а когда на Петровку начали опускаться тихие майские сумерки, он заехал в избу и, не зажигая лампу, уселся за стол.

Послышались торопливые шаги, тихо скрипнула входная дверь, и в помещение вошла Катерина. Молча посмотрев на Ваньку, неподвижно сидевшего в своей каталке, она запалила керосинку и, поставив её на припечек, уселась на табуретку напротив.

- Герда – это жена моего хозяина Курта Вейнера, - неожиданно произнесла сестра, чувствуя, как Ванька подобрался и превратился в сгусток повышенного внимания. – Они жили, а может, и сейчас живут неподалеку от Берлина, в местечке Фюрстенберг, а рядом располагался немецкий концлагерь Равенсбрюк. Так, немцы заняли Петровку в середине августа, - сестра прищурила глаза, копошась в потаенных закромах своей памяти. – Точно, где-то числа десятого августа тысяча девятьсот сорок первого и целых два года мы прожили в оккупации, в страхе и неизвестности, а потом они, фашисты, похватали всех, кто подворачивался им под руку, отвезли на железнодорожную станцию и пинками загрузили в эшелон. Так и есть. До Германии нас везли целый месяц, как скотину, в товарных вагонах, а когда разгрузили в сортировочном лагере, меня толкнули в одну сторону, а маму с сёстрами в другую. Последнее, что я успела заметить, как их собаками загоняли в крытые машины. Всё! Больше я их никогда не видела!

Нас затолкали в какой-то склад, а утром вывели и построили в две шеренги. Появились гражданские, в смешных клетчатых штанишках до колен, в жилетках, а на голове у них – небольшие шляпки с пером сбоку. Сперва они разглядывали нас издалека, а потом подошли ближе, стали трогать за груди, мяли бока и, заглядывая в рот, рассматривали зубы, уводя то одну, то другую девушку. И тут меня осенило!

Нас ведь просто-напросто покупают! Как скотину! Как рабов на невольничьем рынке!
Ко мне подошёл плотный рослый мужик, заглянул в рот, что-то буркнул сопровождавшему его офицеру и достал из кармана толстый бумажник. Офицер согласно кивнул головой, пренебрежительно принял пачку купюр от моего нового хозяина и, потеряв ко мне дальнейший интерес, отошёл в сторону. Хозяин подвёл меня к телеге, жестом приказал взобраться на нее и, вскоре мы оказались в крестьянском хозяйстве Курта, которое стояло в ста метрах от бетонного забора концлагеря, за которым круглые сутки дымили трубы крематория.

- А что это такое? – тихо спросил Ванька.
- Печи, - Катерина злобно оскалилась. – Огромные печи, где сжигали людей. Над местечком постоянно висел синеватый дым, а воздух был наполнен сладковато-приторным привкусом, как я узнала позже – это были остатки продуктов сжигания. Людей они там сжигали, которых считали продуктами! – злобно оскалилась Катерина.

- Живых? – выдохнул парень.
- А какие под руку попадутся, - глухо ответила Катерина. – Посмотрел косо – в печь, не снял шапку – туда же. А мёртвых сжигали пачками, прямо подвозили на тачках и сваливали в топку.
- Но, ты же… - Ванька недоуменно замолчал.

- Это сперва я была у Курта, - усмехнулась Катерина. - А потом… Встретила нас фрау Герда, как она представилась, тощая, длинная и огненно-рыжеволосая женщина с тонкими, злобными губами. Отвела меня в сарайку, за стенкой которой хрюкали поросята, и молча указала на деревянные нары, на которых была накидана солома. Потом пришёл хозяин, принес глиняную чашку какой-то баланды и, подождав, пока я поем, жестом пригласил меня за собой. Показал свинарник, где хрюкали несколько здоровенных свиноматок, потом провёл в курятник, широко поведя рукой, обвёл довольно обширный двор, а напоследок показал помещение, где лежали корма.

- Ферштейн?
Я кивнула головой, что, мол, понимаю и, схватив стоявший в углу скребок, принялась вычищать у свиней.
- Гут! Гут! Русише гут! - ухмыльнулся Курт и ушёл в дом.

- Первое время, да, чуть больше года, всё было хорошо. Я убирала за поросятами, кормила их, меняла подстилку, убирала двор, смотрела за курями, да и хозяин относился ко мне по-людски, как мне казалось. Он, вроде и смотрел подобрее, и разговаривал иногда, правда, лопотал что-то непонятное на немецком языке. То ломоть хлеба мне тайком сунет, а иногда кусок холодного мяса перепадал. А эта рыжая лярва, жена его, та вообще меня не замечала, как будто я для неё была пустым местом. А потом, смотрю, Курт начал на меня по-другому поглядывать. То улыбнется, то ущипнёт, то руку погладит, будто бы ненароком, а через некоторое время, когда Герда уехала в город, так этот проклятый Курт подкараулил меня в свинарнике, напал сзади и изнасиловал меня! – Катерина всхлипнула, а потом тихонько заплакала.

- И надо же такому случиться, - всхлипывая, продолжала она. – Герда въехала во двор  как раз в то момент, когда этот проклятущий Курт, поправляя подтяжки на своем брюхе, с довольной рожей выходил из сарайчика. Эта рыжая фурия схватила с телеги плеть и в свинарник, а там я сижу вся в слезах и в разорванном платье! Как она меня била! – с придыханием прохрипела Катерина. - Молча, остервенело… Кровь, забрызгала стены, даже свиньи перепугались, забились в угол! Когда я потеряла сознание, она схватила меня за волосы, - Катерина машинально провела рукой по голове, - и потащила к телеге, по пути продолжая пинать ногами, а забросив на повозку, заскочила в дом. Тут я немного очухалась, стала соображать маленько, гляжу, а возле телеги Курт стоит с расцарапанной мордой и эта немка из дома выбегает. В руках какую-то табличку держит, а к ней веревочка привязана и написано что-то по-немецки. Повесила она эту с табличку мне на шею, прыгнула в тарантас и стеганула лошадь. По дороге я пришла в чувство и поняла, что эта сучка везёт меня в концлагерь.

«Может,  обойдется», - теплилась в душе слабенькая надежда, но когда мы подкатили к железным воротам, я поняла, что всё кончено. Когда открылось маленькое окошечко в середине ворот, Герда сбросила меня с телеги, пнула напоследок прямо в лицо и молча уехала, - Катерина замолчала, отрешённо глядя на мерцавший огонёк керосинки.

- А дальше? – Ванька подался вперед. – Что было дальше? И  что было написано на табличке?
- Русская потаскуха» - вот, что там было написано! Это уже потом, немного погодя мне рассказала соседка по нарам, чешка, которая немного умела говорить по-русски.
- А что было дальше? – Катерина злобно усмехнулась. – Дальше был сущий ад! – она вздохнула, размышляя, стоит ли посвящать младшего брата в такие ужасающие реалии, а затем решительно заговорила.

- Не хотела я тебе этого рассказывать, да видно время пришло! Когда Герда сбросила меня в грязь, сразу же открылась одна половина ворот, и оттуда вышли две женщины, одетые в застиранные платья и с номерками, плотно пришитыми к левой стороне груди. Они подхватили меня под руки и, переговариваясь о чем-то на незнакомом языке, затащили внутрь и посадили на лавочку у входа в какое-то здание, откуда вышла высокая, беловолосая женщина, одетая в немецкую форму. Она внимательно прочитала табличку, висевшую у меня на груди, презрительно усмехнулась и, что-то тихо приказала женщинам. Те опять подхватили меня и потащили, как я потом узнала, в медсанчасть. Там с меня содрали остатки одежды и затолкнули под ледяной душ, а оттуда, трясущуюся от холода и ужасающей неизвестности, привели в небольшой бокс, где гориллоподобная образина со здоровенными, ниже колен свисавшими ручищами, на удивление аккуратно и быстро обработал кровоточащие рубцы на спине. Потом меня загнали в полутёмное помещение, принесли мутной баланды и оставили в покое.
В санчасти, где со мной никто не разговаривал, да и я не особо стремилась к общению, я пробыла около месяца, пока на спине поджили рубцы, а потом мне выдали полосатую робу, деревянные колодки и перевели в общий барак… - Катерина закрыла глаза и замолчала.

- Ну! – нетерпеливо выдохнул Ванька.
- Не торопи меня, - устало произнесла сестра. – Ты думаешь, мне легко вспоминать немецкую «гостеприимность?». Ты знаешь, что такое бордель?
- Нет, - немного подумав, Ванька отрицательно качнул головой.
- И я не знала! - голос Катерины напряженно зазвенел. - А в лагере мне растолковали понятно и доходчиво. У нас не было не имен, ни фамилий… Только номера и треугольнички, «винкеля», определявшие принадлежность к категории. Когда я пришила свой номер на робу, немка, старшая по бараку, принесла мне чёрный треугольник, который обозначал, что я являюсь женщиной легкого поведения, а по-русски – шлюхой, проституткой! Это значило, что мной, моим телом в любое время мог воспользоваться любой ариец, если посчитает это нужным. Он платил небольшую, чисто символическую плату старшей по бараку, и мог делать со мной всё, что пожелает его фашистская душа! – выкрикнула Катерина и горько зарыдала. – И все это ночью! Ночью, представляешь, Ванька! После четырнадцати часов каторжной работы на текстильной фабрике меня или кого-то другую поднимали, полусонную гнали под душ, брызгали вонючими духами, а потом на растерзание к немцам!
Ванькино сердце разрывалось от жалости к сестре и ненависти к фашистским нелюдям в образе человека!

- Бедная ты моя! Бедная Катька! Что они с тобой сделали, твари? - ошеломленно простонал он и, подкатив к сестре, осторожно положил руку на её плечо. Катерина вздрогнула и, непроизвольно прижавшись к Ванькиной груди, обняла его за шею обеими руками.

- Словена, чешка, мне сильно помогла, - всхлипывая, продолжила сестра. - Ты, говорит, Катья, в глаза им не смотри и делай все мольч, мольч, - она смешно коверкала слова, а для пущей убедительности прикладывала палец к губам, - а иначе убьют!
- Так я и выжила, а её, Словену, кстати, у неё тоже был чёрный треугольник, её убил повар, убил прямо на кухне за то, что она стащила небольшой кусочек эрзаца! Хлеб у них так назывался, - пояснила Катерина.

За окошком лениво прокричал полусонный петух.
- Заболтались мы с тобой, брат! - Катерина осторожно отстранилась от Ваньки и поправила сбившуюся косынку. – Два часа уже, а мы всё говорим, говорим, - она вытерла влажное от слёз лицо и смущенно улыбнулась.

- А знаешь, Ванька, а мне ведь полегче стало! Правда, правда! Выговорилась, и отпустило немного. Может, забудется? – она вопросительно посмотрела на молчавшего Ваньку, у которого в голове не укладывалось то, о чём ему говорила сестра. Он чувствовал, понимал, что она рассказала ему далеко не всё, что ей пришлось пережить за пять месяцев пребывания в лагере смерти, но сейчас ему хватило бы даже тех крох, о коих ему поведала Катерина.

Сестра взяла лампу с припечка, проводила Ваньку в его закуток, подождала, пока тот уляжется, и пошла было к себе, но у шторки остановилась.

- Во всём бараке была только одна я, русская, - надломленным и усталым голосом произнесла Катерина, повернувшись к брату лицом. – Немки, чешки, болгарки… Уже потом, в апреле сорок пятого, нас освободили наши, а, - она махнула рукой. – Тут и американцы пристроились. Не знаю, как там всё было, но целый год я пробыла в американском фильтрационном лагере и домой приехала только в апреле сорок шестого. Вот так! Спи, брат! - она задула лампу и вышла.

Какой, спи! Остаток ночи Ванька пролежал с широко открытым глазом, снова и снова прокручивая в памяти скорбный и правдивый рассказ Катерины. Не спала и сестра. Ванька слышал, как она тяжело вздыхала, ворочалась на кровати и то и дело выходила в сени - попить воды из ведра.

Больше они не возвращались к этому разговору!

«Зри в корень!», - сказал в своё время небезызвестный Козьма Прутков, подразумевая под этим расхожим, крылатым выражением наказ потомкам, чтобы они в первую очередь смотрели в суть проблемы. Примерно эти же слова, только в несколько иной интерпретации, произнёс Кузьма, бригадир плотницкой артели, когда говорил Ваньке о благодарности водителей и прочего прохожего люда за воплощение идеи о постройке места отдыха у «Ванькиного родника».

- Обелиск бы здесь установить тем, кто с войны не вернулся! – говорил Алексей Петрович. – Покуда ещё рановато, потому как возвращается народец в деревню. Кто-то из госпиталя, кто из плена, да и так, люди приезжают. Колхоз-то разрастается! – он удовлетворенно смотрел на трактор, которые деловито распахивал поле по ту сторону дороги, заросшее за время эвакуации. – Вот, через недельку-другую достроим склад, вручим тебе ключи и хозяйничай, а потом все силы бросим на школу, а то пацанята без дела бегают, - он кивнул головой на двух чернявых пареньков, которые сосредоточенно ползали по сгоревшему танку с крестом на башне. – Им ведь учиться надо, страну поднимать! А с обелиском, с памятником надо обмозговать  как следует, да в райком ехать, - неожиданно закончил он начатый разговор и, почерпнув ковшиком из родника ледяной воды, полюбовался солнечными бликами, переливавшимися на её поверхности. – Смотри, Иван Матвеич, красотища-то какая!
Пройдут года, заново отстроятся города и деревни, будет на земле мир, да что там говорить, нас уже не будет, а родник, твой родничок так и будет журчать, даря людям покой и умиротворение. Вот для этого и живёт человек всю свою сознательную жизнь, для того, чтобы оставить на земле после себя след, память, а так, - он пренебрежительно махнул рукой. – Не жизнь, а существование! Запомни это, Ванюша, и живи по чести, по совести! Ладно, побегу я, а ты попроси мужиков, чтобы подошли после работы да деревья вокруг посадили. Сейчас как раз самое время, потому как лист силу набирать начал. А то, вон, - он с улыбкой указал на две подъехавшие полуторки. – Шофера водички попьют, покурят и им бы полежать, передохнуть в тенёчке, а негде! – он кивнул головой и отправился по своим делам.

Всё было так, как и предполагал председатель, а в действительности, в скором времени слух о «Ванькином родничке» разнёсся далеко за пределы Петровки. Здесь останавливались почти все машины, которые везли грузы в область и в районы.

Останавливались перекусить, попить хрустально-чистой водицы из родника и долить воды в кипящий радиатор из колодца, находившегося неподалеку, да и просто поговорить, поделиться последними новостями. Неспешно разворачивая «тормозки», водители, делясь друг с другом немудреной снедью, съедали содержимое и ложились перевести дух в несмелую пока еще тень берёзовой листвы, умиротворенно закручивая «козьи ножки», и начинались неторопливые разговоры на самые различные темы.

Уезжали одни машины, подъезжали другие, а ближе к вечеру, освободившись от основной работы и закончив несложные  домашние дела, подкатывал и Ванька, подходили деревенские жители и разговор становился общим, затягиваясь частенько до глубокой ночи. Ванька, немножко стесняясь своего инвалидного положения, пристраивался чуть в сторонке, однако это не мешало ему внимательно прислушиваться к разговорам, а иногда и к ожесточённым спорам, а его молодой, пытливый ум, подобно губке, впитывал в себя услышанное.

Тёплым августовским вечером Ванька подкатил к роднику и, по привычке встав несколько в стороне, присмотрелся к присутствовавшим. Возле небольшого костерка, на котором водители кипятили чай, а зачастую и оставались ночевать, лежали четверо молодых мужчин, которые молчаливо дымили, а за столом сидели два водителя, с аппетитом поглощая незатейливую пищу. Внезапно один из лежавших у костра поднялся и подошел к Ваньке:

- Здорово, землячок! – весело пробасил он. – Не узнаешь?
- Не-ет, - неуверенно проговорил Ванька, внимательнее вглядываясь в лицо незнакомца.
- Ну, ты даешь, парень! – воскликнул водитель. – Я же тебя в прошлом году домой привёз! Помнишь? Ты еще с капитаном ехал, а я потом его до Кузнечихи довёз! Меня Василием зовут!
- Ой, здравствуй! – обрадовано воскликнул Ванька, узнав шофера. – Точно! Слушай, а как там Николай поживает? Всё собираюсь к нему в гости!
- Постой, постой, - угрюмо перебил его водитель. - А ты разве ничего не знаешь?
- Нет, - пролепетал Ванька, чувствуя, как сжалось у него внутри.
- Так, повесился он! Через месяц после того, как я его в село привез.
- Как, повесился? – выдохнул Ванька. – Почему?

- Я и сам толком ничего не знаю, потому и расскажу тебе так, как мужики сказывали, - Василий сунул в рот очередную папиросу, прикурил от костра и приступил к горестному повествованию:

- Кузнечиху-то наши войска с ходу освободили в сорок третьем  году, поэтому, почитай, все избы остались целые. Не успел немец село спалить, поэтому Николай, приятель твой, вошёл в целый, но пустой дом, а там всё переколочено да перевёрнуто вверх дном. Да и соседи, которые на улице встречались, с уважением смотрели на его ордена, но как-то странно отводили взгляд и скоренько отходили в сторону, стараясь не вступать в разговоры. Никто не хотел быть черным вестником! – Василий тяжело вздохнул и прикурил еще одну папиросу, а мужики, сидевшие за столом, присоединились к остальным и теперь внимательно слушали трагедию, разыгравшуюся в простом русском селе.

- Про это мне сказывал знакомый шофёр, - продолжал Василий, - который вместе с Николаем на фронт призывался. Знакомца-то моего, понятное дела, в автобат забрали, а Николая, потому как он учитель, а стало быть человек грамотный, отправили на ускоренные курсы комсостава. Потом, в сорок пятом мой дружок вернулся и снова сел за баранку, а Николай… - Василий печально вздохнул и оглядел слушателей. – Вот ведь как бывает, мужики. Ну, походил Николай по пустой избе да и направился к председателю колхоза, к Петровичу в правление, где во время оккупации комендатура была. Давай, говорит, сказывай, что да как, а то люди от меня, как от чумного шарахаются!

Председатель молча указал на стул напротив, достал из стола бутылку водки, стакан и налил Николаю целый. Тот выпил, занюхал рукавом, а председатель ещё один наливает. Николай и его уговорил, закосел маленько, но держится, слушает, только бледный весь да желваки на скулах ходуном ходят.

- Слушай, - Петрович ему говорит, - только правда моя слишком горькая будет. - Когда немец в Кузнечиху вошёл, то они особо и не хулиганили, так, переловили курей да поросят постреляли, а людей – ни-ни! Понятно дело, кому надобно своих же будущих рабов убивать. Начали они звереть в начале сорок третьего года, когда наши их ходом погнали. Поняли фашисты, что их дело конченное, да ещё и партизаны шалить начали, ну, они и съехали с катушек. Начались расстрелы, публичные казни, немцы шныряли по домам, забирали всё ценное и увозили в Германию. А тут возьми, да и донеси им кто-то, что в такой-то избе проживает жена командира Красной Армии, которая имеет связь с партизанами. А немцам только этого и надо, чтобы лишний раз показать свою силу. Морозной январской ночью они нагрянули в избу, а там баба одна да дети малые. Они всё побили, переворошили, понятное дело, что ничего не нашли. А Ольга, жена, красавица писаная, сидит в углу и деток к себе прижимает, - председатель вылил в стакан остатки водки и, немного подождав, пока Николай выпьет, продолжал:

- Даже не дав им одеться, как следует, немцы погнали их в комендатуру. Ольга девчонок за ручки держит, идут по улице, а у неё волосы черные, густые, от ледяного ветерка развеваются. Когда они дошли до комендатуры, Ольга немного замешкалась на высоком крыльце, и один из автоматчиков сильно ударил её прикладом промеж лопаток. Вскрикнула она и говорит:

- Вы хоть детей уберите. Маленькие они, чтобы на такое смотреть!
- Ну, девчонок и швырнули в холодный сарай, а на улице мороз, градусов тридцать, - председатель тяжело вздохнул и замолчал.
- Говори! – проревел Николай и, вскочив со стула, схватил председателя за грудки, но, устыдившись внезапной вспышки гнева, снова опустился на стул и вытер испарину со лба.

- Часа три они над ней измывались, - заговорил Петрович. – Били, вышибли все зубы, ножницами постригли наголо, а потом перепились и взялись ее ссильничать, а их там было человек двадцать.
- Откуда знаешь? – едва слышно спросил Николай.
- Мужик один ненашенский рассказывал. Он в то время в Кузнечихе полицаем служил, а уже потом, когда его поймали, так он на допросе признался, - пояснил председатель и продолжал.

- А, как наиздевались над бабёнкой вволюшку, так и вышвырнули её нагишом на улицу. Ну, Ольга остатки сил собрала  да поползла по снегу к сараю, где дочек её заперли. Волчицей выла, кричала так, что не только немцы, а всё село слышало! Билась головой о двери сарая, звала дочек, билась в истерике, а оттуда – тишина! Замерзли, знать, девчушки-то, а тут и Ольга притихла! – голос Петровича зазвенел от напряжения.

- А фашисты продолжают гулеванить, как ни в чём не бывало. Высыпали все скопом на крылечко перекурить, из автоматов палят во все стороны, хохочут, а Ольгу схватили за ноги, волоком  подтащили к колодцу и бросили туда. Потом девчонок из сараюшки вытащили за шиворот, как кутят окоченевших, и тоже следом за мамкой, а вдобавок – гранату кинули, чтобы, значится, скрыть следы своего злодеяния и, как ни в чём не бывало, пошли дальше пьянствовать, - последние слова Петрович выдавил, едва разжимая онемевшие губы.

А дальше… Председатель с ужасом и состраданием смотрел, как русые волосы Николая, прямо на его глазах покрываются налетом пепельной седины.

- Сво-ло-чи-и! – простонал капитан, обхватив голову руками и монотонно раскачиваясь на стуле. – За что? Простите меня, девочки! – внезапно выкрикнул он, а затем резко вскочил и, схватив стул за спинку, принялся крушить все вокруг себя. – Изверги! – яростно выкрикивал он, разбивая вдребезги кувшин с водой и стакан, стоявший на столе.

- Братцы-ы! – позвал Петрович, стоя у полуоткрытой двери и уворачиваясь от мелькавшего в воздухе стула. – Подсобите Николая усмирить!

Тем временем разбушевавшийся капитан выбил все оконные стекла в кабинете председателя и, орудуя одной ножкой, замахнулся на портрет Сталина, висевший на стене.

- Опомнись, Николай! – в кабинет вбежали встревоженные мужики и нерешительно остановились у порога, с недоумением разглядывая разгромленный кабинет.
Капитан, замерев перед портретом «отца всех народов», сник, потупился и недоуменно оглянулся на земляков.
- Простите, мужики! - неуверенно пробормотал он и, тихонько положив ножку на стол, выскользнул из кабинета.

- Вот, как бывает, - глухо подвел итог горестному повествованию Василий, обводя глазами угрюмо молчавших слушателей. – Воевал мужик, воевал, а вернулся домой и понял, что не сумел, не смог он защитить свою семью!
- А как же он повесился? – хрипло спросил Ванька.
- Целую неделю Николай не показывался на улице, - неловко поёжившись, продолжил рассказчик. – Пил беспробудно. А потом обнаружили его висящим на веревке в том самом сарае, где дочери его замёрзли. Вот, как-то так!

- Да, земляки, - подал голос один из шоферов. – Долгонько нам эта война откликаться будет, - он грустно усмехнулся. – Дети-то наши будут помнить, внуки, а дальше… Коли забудут, что вытворял фашист на нашей землице, то вскорости и новая война начнется! Помяните мои слова! – он замолчал и поворошил палкой костёр, наблюдая, как взметнувшиеся искры весёлым хороводом закружились в воздухе.

Дальше разговор не клеился. Все подавленно молчали, осмысливая только что услышанную трагедию, которая никак не хотела укладываться в голове нормального человека. Только родничок, сочувствуя людскому горю, журчал едва слышно, словно напоминая людям о том, что жизнь все-таки продолжается, и завтра обязательно наступит новый день.

Ванька постоял еще немного, а затем, развернувшись, покатил к своему дому, ориентируясь на призывно светящиеся окошки. Он закатил в избу и, поймав вопросительный взгляд сестры, понуро покачал головой и проехал в свой закуток.
- Ты не заболел? – послышался тревожный голос Катерины, и сестра, держа перед собой лампу, вошла в комнатушку.
- Нет, - едва слышно прошептал Ванька. – Устал.
- Ну, отдыхай тогда, - сестра дунула на лампу и прошла в свою спаленку.
Он слышал, как она разделась и, что-то невнятно произнеся, улеглась на кровать и вскоре спокойно засопела.

«Хоть кричать перестала, - подумал Ванька. И действительно, после того памятного вечера, когда Катерина рассказала брату об ужасах пребывания в концлагере, сестра стала спать гораздо спокойнее. – Облегчила душу, выговорилась и успокоилась. Может все наладится, а? – спрашивал он сам себя, надеясь отвлечься от тяжелых мыслей, а перед глазами стоял живой и улыбающийся Николай.


Рецензии