Медальон. Глава третья. Часть первая

                                  

                                 

                                    

А время продолжало свой неумолимый отсчёт, неторопливо проплывая по большаку, нет, теперь уже бетонке, оно стремительно  проносилось за окнами дома Петровых.
Смерть Сталина в 1953 году, полёт в космос Юрия Гагарина, Московская олимпиада в 1980… Все грандиозные и не очень события, происходившие в стране, Иван Матвеевич и Екатерина Матвеевна Петровы праздновали вместе со своим лучшим в районе колхозом «Путь Ильича», вместе с Родиной, гордясь тем, что они родились и живут в великой и могучей стране!

Сейчас, по истечении почти тридцати лет, после объявленной новоиспеченными либералами и нуворишами демократии, эти проникновенные слова звучат пафосно и возвышенно, но тогда, в послевоенный период и, я имею определенную смелость уверить вас в этом,  всё было именно так!

Дружно и весело, с обязательными демонстрациями отмечались всенародные праздники, вручались  грамоты и подарки, но самой высокой и почетной наградой считалось помещение лучших работников в виде фотографий на Доску почета возле конторы колхоза. У современной молодежи, которая всё оценивает в денежном эквиваленте, возникает естественный вопрос насчет денежного вознаграждения за, как они считают, каторжный и невыносимый труд. Но мы-то так не считали, поэтому я отвечу и, пусть спорят со мной скептики. Всё было очень просто и без лишней показухи.

Денежного вознаграждения в сельской местности, кроме совхозов, не было! В то время все жили простой и натуральной жизнью, в которой не было ни бедных, ни богатых, а моральный стимул оценивался гораздо выше, нежели материальный!

А взять хотя бы инвалидов! Конечно же, они были, да и как им не быть, куда их было девать после такой страшной войны?! Вместе с Иваном Матвеевичем, который не принимал участия в боевых действиях, в Петровке их проживало шестнадцать человек! Безногие, безрукие, обожженные и исковерканные судьбой люди жили и трудились наравне со всеми, внося посильный трудовой вклад в процветание и стабильность родного колхоза, родной страны. И не было никаких домов престарелых, домов инвалидов и  прочих государственных учреждений, призванных защищать, якобы, заслуженную старость. В этом попросту не было необходимости, потому что ветеранов, инвалидов, простых советских рабочих защищало великое и могущественное государство, название которому СССР, а заботились и оберегали родственники, близкие люди и просто знакомые.

Скромно и по-домашнему, Иван Матвеевич Петров отметил свой полувековой юбилей, на который они с сестрой пригласили изрядно постаревшего Алексея Петровича Мохова, почетного пенсионера района, находившегося на заслуженном отдыхе.

Сестра, которой летом самой должно было исполниться шестьдесят лет, потушила в русской печи курицу, понаставила на стол всевозможных, домашних заготовок, а в центр водрузила графинчик с вишневой наливкой

- Ну, вы гулеваньте тут, а я на птичник побежала! – провозгласила она, придирчиво осматривая накрытый стол и, соображая про себя, не забыла ли чего.
- Может, посидишь с нами, Катерина? – обратился Алексей Петрович к женщине.
- Еще чего! – небрежно отмахнулась та. – У меня делов – непочатый край, так что некогда мне с вами рассиживаться. – Иван, - обратилась она к брату. – Картошка в печи, в маленьком чугуне, а не в большом, - дотошно напомнила она. – Сами наложите, - она накинула телогрейку, повязалась пуховой шалью и торопливо вышла из дома.

- Хорошая у тебя сестра, Иван! - Мохов разлил наливку по крохотным рюмочкам и не спеша выпил. – Ответственная, заботливая, хозяйственная, - невнятно выговаривал он, аппетитно хрустя солёным огурчиком. – А помнишь, как мы уговаривали её птичником руководить?

- Помню, - кивнул головой Иван, держа в руке наполненную стопку и не решаясь выпить. – Я всё помню, Лёша, - с того дня, как председатель ушел на пенсию, Иван Матвеевич называл его по имени, но только тогда, когда они находились наедине. – Я все помню, - повторил он, - что было после войны! Вспомнить бы ещё, что было до неё!

- А оно тебе надо? – бывший председатель крякнул и заново наполнил свою стопку. – И наливку Катерина замечательную делает! А ты что не выпиваешь?
- А то ты не знаешь? – отозвался Иван. – Ты видел меня пьющим?
- Не-а! – хохотнул Мохов. - Ни разу! – он опрокинул в рот стопку и потёр обожженную щеку. – Да, Ванька, счастливую жизнь мы с тобой прожили! А что не доделали, то наша молодежь довершит!
- Ну, предположим, счастья у нас не особо много было, - осторожно возразил Петров. – Да и молодёжь не больно-то довершать торопится.

- Не скажи! – воодушевленно воскликнул Алексей Петрович. – Молодежь ему не нравится! Ладно, об этом чуточку позже! А тебе? Что тебе не хватает? Войну мы пережили, колхоз восстановили и не только восстановили, а вывели в передовые! Оглянись, Ванька! Птицеферма, два коровника, у тебя в распоряжении целых три склада, между которыми, специально для тебя, - подчеркнул он, - проложили асфальтные дорожки, чтобы ты катался, как барин.

- Я бы лучше на ногах ходил, - обиженно проворчал Иван Матвеевич.

- Да мало ли, что бы ты хотел! – резко перебил его Мохов. – Ты живой, а это главное! Жизнью, друг ты мой сердешный, дорожить надобно, какая бы она ни была! Прожить! – с нажимом добавил он, - по чести и по совести, но не просто просуществовать, а оставить в ней определённый след!   Так, дальше пойдём!
Поговорим о молодежи, - уже спокойнее произнес Алексей Петрович, наливая очередную стопку. – Вот ты, Ванька, сидишь на своих складах, как хомяк, набиваешь закрома зерном и ничего вокруг себя не видишь. Дом – склады, склады – дом.

Очнись, Ванюша, оглянись вокруг себя. В поле, на тракторах работает одна молодежь, а наши прошедшие войну ровесники трудятся механиками да слесарями. На фермах не все, конечно, но большинство молодые девки с коровами управляются, а почему? – он хитровато прищурил глаз и, пересев поближе к печи, закурил папиросу.

- Молчишь, а я тебе отвечу! Потому, что мы в свое время молокопровод провели! А новый Дом культуры кто помогал строить? Молодые девки и парни после работы шли и таскали мусор, месили раствор, подносили кирпичи, а сейчас, пожалуйста! Каждую неделю фильмы новые крутят, артисты из района приезжают, да и своих артистов готовим, вон, сколько кружков художественной самодеятельности работают!
- Это так! – согласно кивнул головой Иван.

- А я о чем? – удовлетворенно кивнул Мохов. - А какую они, наша молодежь, беседку возле родника отгрохали! Всю украсили узорчатой вырезкой, а крышу покрыли железом, которое они, как и обелиск, который рядом стоит, купили и построили за свои деньги и в своё свободное время. Ты посмотри, твой родник стал известен даже за пределами области! Здесь и в пионеры принимают, молодые, которые в сельсовете расписываются, - тоже к родничку идут. А ты знаешь, что они говорят, молодожены? – он затушил папиросу и вопросительно посмотрел на Ивана Матвеевича.

- Опять молчишь, а я тебе снова отвечаю. Говорят, что ежели попьёшь воды из Ванькиного родничка, то в доме поселится счастье. А ты уперся на своём и трындычишь, что молодежь у нас плохая. Нет, Ванька! С такой молодежью я бы пошел в разведку! – он пересел к столу. – Что загрустил?
- Прав ты, Лешка, прав на сто процентов, - Иван Матвеевич улыбнулся и пригубил из стопки. – Может, я что-то недопонимаю.

- Я и говорю, хомяк ты, Ванька! - дружелюбно засмеялся Мохов. – Вроде и газеты читаешь и телевизор, вон, - он кивнул головой на новенький цветной телевизор, стоявший на комоде, - у тебя есть, а живёшь… – он махнул рукой, - как столетний старик! Всё тебе не так, всё не эдак. Живи, Ванька, сегодняшним днём, но никогда не забывай прошлое и думай о будущем! Радуйся жизни!

В сенях послышался топот шагов, дверь распахнулась и в избу в сопровождении клубов морозного пара вошла Катерина.

- Всё сидите, полуночники! - она быстро разделась и, подойдя к печи, протянула к подернутым пеплом, остывающим углям, озябшие ладони. – Эх, холодина на улице!

- Ты вот, Иван Матвеич, говоришь, что плохо живём, - снова пересаживаясь к печи и доставая папиросу, продолжал Мохов. – Электричество мы когда провели? В сорок восьмом году! И не спорь со мной! - он предостерегающе поднял руку, видя, что его собеседник пытается что-то возразить. – Я твой приемник сразу в район отвез, да насилушки мастеров уговорил, чтобы его отремонтировали. Дорогу до района провели такую, что можешь ехать по ней и чаи смело распивать! Почта – пожалуйста! Магазин в двух шагах от твоей избы, а коли прихворнёшь маленько, так фельдшерица летит к тебе в любое время! А на будущий год решили построить в Петровке трехэтажный дом. Там тебе и туалет, и ванная, и готовить тебе Катерина не на печи, а на газовой плите будет. Я же до сих пор являюсь членом райкома, так на последнем заседании единогласно решили, что квартиры в первую очередь будут выделяться ветеранам войны и труда! А ты говоришь! - бывший председатель замолчал, усиленно раскуривая папироску.

- Да ничего я не говорю, - досадливо отмахнулся Иван Матвеевич. – Что ты завелся?
- Не говоришь, значит,  думаешь! – упрямо настаивал Мохов.
- А меня они, члены райкома, спросили? Хочу ли я переселяться в этот муравейник?
Алексей Петрович икнул от неожиданности и уставился на Петрова.

- Пойми, Лёша, - мягко продолжал Иван Матвеевич. – Этот дом построил мой отец и я, и сестра моя, - он кивнул на молчаливо стоявшую возле печи Катерину, - мы прожили в этом доме всю жизнь. Выехал во дворик, глотнул родимого воздуха и занимайся чем хошь. Захотел – пошёл в огородик, сорвал лучку, редиски и всё это своё, свежее и выращенное моими и её, Катерины, руками. Захотел – в сельпо скатался. Захотел сходить до ветру, пожалуйста, заезжай за любой угол, ради Бога, справляй свои потребности. Опять же, - он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, – дадут мне квартиру на втором или на третьем этаже и что? – он хлопнул рукой по коляске. – Как я туда забираться буду? Об этом райкомовские начальники подумали? Или им удобно, чтобы я сидел целыми днями в квартире и не мозолил им глаза? Или они хотят возле этого дома поставить подъемный кран?

- Ну, думают, наверное, - неуверенно промолвил Алексей Петрович.
- Вот, всегда у нас так, - досадливо проворчал Иван. – Сперва сделают, отрапортуют, что всё сделано на высшем уровне, а потом начинают думать, да переделывать. Лёша, это деревня, кормящая, между прочим, города, суть земли русской, которая стояла и еще простоит тысячи ле, и деревенский, неторопливый уклад никому менять не дозволено. Я прекрасно понимаю, что свет, дороги, магазины – это хорошее дело, но всё равно что-то у нас не так!
- Ой, Ванька! – досадливо оборвал Мохов своего приятеля. – С тобой спорить, лучше вот эту печь уговорить, - он показал рукой на пышущее благодатным теплом зево русской печи.
- А не надо спорить! – вскинулся Иван. – Ты же в душе согласен со мной, боишься признать свою неправоту!
- Ты говори, да не заговаривайся! – угрюмо проронил Алексей Петрович. – А то договоришься до того, что начнёшь партию и ЦК обвинять во всех грехах. Это мне ты можешь говорить такие вещи, но смотри, не вздумай ляпнуть ещё где-нибудь, а то не посмотрят, что инвалид, впаяют червонец, и поедешь, куда Макар телят не гонял.

- Успокойтесь вы, спорщики! - урезонила приятелей Катерина, чувствуя, что между ними вот-вот вспыхнет ссора. – Деятели великие! - усмехнувшись, продолжала она. – Один сидит в инвалидной коляске, а второму скоро семь десятков стукнет, а всё туда же, политиканы! - беззлобно ворчала она. - Давайте, допивайте, что осталось, да по домам. Время уже двенадцатый час!

- Не буду я с ним пить, с этим упёртым бараном! - обиженно проворчал Мохов, натягивая полушубок.
- Ну и черт с тобой, старый хрыч! А я – выпью! – воинственно воскликнул Иван Матвеевич и махом опрокинул стопку наливки.

- Господи! - воскликнул Мохов. – Сорок лет с этим безногим пеньком дружу, а не знал, что он тайный алкаш!
- А я сорок лет дружу со старым хрычом и никак не могу его переспорить! – в тон ему добавил Петров, и они расхохотались.

- Как дети малые! - с тёплой улыбкой произнесла Катерина, глядя, как друзья крепко пожимают друг другу руки, прощаясь. Кивнув на прощанье Катерине, бывший председатель направился домой.

Этот разговор состоялся в январе, а в мае, на очередном заседании бюро райкома

Алексей Петрович Мохов умер от сердечного приступа. Умер оттого, что до хрипоты доказывал товарищам по партии, в идеалы которой он верил свято и нерушимо, нецелесообразность постройки на селе панельных многоэтажек. План постройки все-таки утвердили всеобщим голосованием, а когда бывший председатель, оставшись в гордом одиночестве, держась за сердце и морщась от боли, вышел  в коридор, у него случился инфаркт.

Похоронили Алексея Петровича со всеми подобающими почестями, указав в некрологе, что «у него было пламенное сердце настоящего коммуниста, которое перестало биться на рабочем месте».


Рецензии