Медальон. Глава третья. Часть вторая

                                       

Когда умер «дорогой и незабвенный» Леонид Ильич Брежнев, огромный лайнер с гордым названием «Советский Союз», который бесстрашно плыл по волнам мирового империализма, чуточку накренился. После его пышных похорон, генеральные секретари ЦК начали меняться с поражающей быстротой, и каждый из лидеров стремился внести свою, определенную лепту в ускоряющийся развал страны, накреняя судно все сильнее и сильнее.

А потом, когда к власти пришел никому не известный Горбачёв с его «консенсусом и новыми стратегиями руководства», огромная океанская махина, подразумевающая великую страну, окончательно, разваливаясь на куски, пошла на дно.
Это было начало крушения и распада мощного государства, с мнением которого считались лидеры всех европейских стран. А может, попросту, уважали и побаивались?

Иван Матвеевич сидел перед телевизором и, неприязненно морщась, слушал прерывистое рокотание экскаваторов, которые копали котлован под будущий фундамент. Копали рядом, на выгоне, где раньше вольготно разгуливали коровы, нетерпеливо ожидая пастуха, который беззлобно пощёлкивая длинным кнутом, погонит их в зелёные, сочные луга. Теперь же предоставленная сама себе скотина бесхозно разгуливала неподалеку от загона, недоуменно рассматривала сновавших строителей выпукло-лиловыми глазами.

«Пять лет решали, стоит ли строить эти дома, из-за которых умер Мохов, - тоскливо думал Иван Матвеевич, - а теперь начали. А зачем? Кому это надо? Вон, ветеранов-то, что остались в живых, по пальцам пересчитать можно! Человека четыре, да и те едва передвигаются. О-хо-хо!», - удрученно выдохнул он, невольно прислушиваясь к невнятному говору из телевизора:

- Мы будем жить по-новому! – зажигательно вещал новоиспеченный лидер, поблёскивая отполированной лысиной с неопрятной отметиной в виде родимого пятна. - Мы передадим государственные предприятия в руки частных структур, которые по-хозяйски отнесутся к своей собственности! Не позволим колхозам и совхозам жить на дотации и за счет государства и в корне искореним бесхозяйственность, царящую в стране! Хозрасчет и самоокупаемость – вот главные приоритеты страны на сегодняшний день! – под одобрительные возгласы толпы величаво и пафосно выкрикивал Горбачев, пересыпая свою речь незнакомыми, а оттого, еще более непонятными и пугающими словечками. – Я наведу в стране порядок! А начнем мы с борьбы с повальным пьянством!

- Ну-ну, - неопределенно хмыкнул Иван, выключая телевизор. – Поглядим, сказал слепой, какой ты порядок в стране наведешь. Виноградники по стране вырубают, поглядим, чем все это закончится!

Он выехал во двор и, остановившись у калитки, вспомнил вчерашний разговор с сестрой:

- Ой, Ванька! – торопливо сообщала Катерина последние новости. – Что творится-то! Родник, что в овраге течёт, приезжие совсем загадили! Воду для своих тракторов оттуда черпают, а вёдра грязные, мазутные. Клавка, соседка, пошла туда воды набрать, а возле бочажины окурки валяются, всё затоптано, загажено, а воду пить невозможно!

Иван Матвеевич постоял немного, а затем решительно, выбирая дорогу поровнее, покатил к строителям.

- Дед! – стараясь перекричать рокот мощного дизеля, прокричал молодой паренёк в синей спецовке. – Катил бы ты отсюда, а то зашибем! – он заглушил мотор и, выскочив из кабины, подошёл к Петрову.

- Вы, что творите, засранцы этакие! – возмущенно заговорил Иван Матвеевич, несколько ошеломленный наступившей тишиной. – Вы зачем родник загубили?
- А где нам воду брать? – вопросом на вопрос ответил экскаваторщик и, ошеломленный внезапным натиском, невольно сделал шаг назад.
- Вам, что, луж на деревне мало? Или до колонки лень добежать? Эх, вы-ы! – он безнадежно махнул рукой. – Только губить и можете!
- Что шумим, Иван Матвеич? – Петров оглянулся и увидел полноватого прораба Свинцова, с которым он познакомился лет десять назад, на строительстве новой птицефермы.
- Да, вот! – Иван злобно сплюнул и повернулся к подошедшему прорабу, который, сняв оранжевую каску, вытирал вспотевший лоб. – Родник, спрашиваю, зачем испоганили? Сколько годов люди из него до нас пили, и сколько еще после будут пить, а они… Эх, молодежь…
- А ты о роднике особо-то не пекись, - миролюбиво проговорил прораб. И на ребят не кричи особо. Ты думаешь нам приятно эту красоту губить? Приходится, - сожалеюще выдохнул он и, приблизившись вплотную к Ивану, заговорил быстро и вполголоса.  - Скоро твоей Петровки вообще не будет!
- Как? – изумленно прошептал поражённый Петров.

- А так! Обком партии решил объединить разрозненные колхозы в агрокомплексы, то есть построить новые дома, школу, детсад, магазины и обеспечить молодежь работой на птицефабрике, на коровниках и свинофермах. Я на той неделе был на совещании в райкоме и видел план агрокомплекса «Петровский», так вот… Овраг, где родник, о котором ты так заботишься, засыплем, а на его месте построим стадион.
- А кто играть на нём будет? – задумчиво спросил Иван Матвеевич.
- Так, - растерялся Свинцов, - молодежь… и будет.

- А есть у молодежи время? – Иван язвительно прищурил единственный глаз. – И когда им в футбол играть? После того, как он от восхода и до заката на тракторе по полям натрясётся? Или молодая женщина, у которой дома трое малых ребятишек, после вечерней дойки, которая поздно вечером заканчивается, побежит на стадион, чтобы в теннис поиграть? Некогда нам этими глупостями заниматься! Нам страну кормить надобно! Это вы, горожане, привыкли на диване валяться да в потолок плевать, а наша молодежь сызмальства к труду приучена, а вы у нас эту привычку забрать хотите! Да, что там говорить! - он махнул рукой. – Уже забрали! Раньше парень школу заканчивает и получает корочки тракториста, а девка, бери выше – оператор машинного доения! – он многозначительно поднял вверх указательный палец.

– Считай, специальность, благодаря которой они могут работать на родной земле и которая всегда даст им кусок хлеба, у них уже есть! А теперь? – он посмотрел на нерешительно топтавшегося рядом Свинцова. – Парни-то еще живут, работают в колхозе, а девки? Не успеют закончить восемь, десять классов, как сразу смываются в город. Не нравится им быть доярками, а хочется быть швеями или поварами! Пожалуйста, езжайте, учитесь, но, приезжайте обратно в деревню! Ведь и здеся повара нужны да кондитеры разные, опять же и пошить есть кому, не медведи же мы какие! – не на шутку разошелся Иван Петрович. – Так нет! Уедут, а через год али через два возвращаются, глядь, а она с пузом или уже с готовым ребенком! Не захотела жить с Ванькой-трактористом, так на тебе, дура, воспитывай одна! А ты говоришь футбол, детский сад. Испокон веку наши предки жили без футбола и без детского сада, сызмальства приучая детей к труду, а этими глупостями пускай городские занимаются, - он устало вздохнул, понимая, что спорить бесполезно, потихоньку развернулся и покатил к своему дому.

- А ведь прав Иван Матвеич, - тихо произнес Свинцов, пристально глядя вслед удаляющейся коляске. – Прав на все сто!
- Нам то что! – беззаботно хохотнул парень, ставя ногу на подножку кабины. – Мы люди подневольные, нам говорят, а мы делаем.

Свинцов ничего не ответил и, неприязненно покосившись на веселого экскаваторщика, отправился в свой вагончик.

С тяжелым сердцем и нехорошими предчувствиями подъезжал Иван Матвеевич к своему дому. Еще издалека он заметил Катерину, которая, стоя на крылечке и приложив руку козырьком ко лбу, пристально глядела на приближавшегося брата.

- Я его по всем складам ищу, а он, на тебе, по деревне раскатывает! - ещё издали заворчала она. – Ты где гулял?
- К строителям ездил, - хмуро ответил Иван и, ловко цепляясь за перила, вкатил на крыльцо. – А ты почему дома?
- Инкубаторы у нас с птицефермы забирают, а меня домой отправили за документацией.

«Началось! - подумал Иван Матвеевич, чувствуя, как в самой глубине души ворохнулся тоскливый червячок. – Неужели Свинцов правду говорил?».
- А ты как к строителям съездил? Узнал что-нибудь насчёт родника?
- А-а! – неопределенно отмахнулся Иван и, въехав в избу, снова включил телевизор.
- Тут собрание у нас было на прошлой неделе, - Катерина вошла следом и уселась на лавке у окна. – Говорили, что укрупнять наш колхоз будут. Вон, - она кивнула головой на стройку за выгоном. – Квартиры строят для молодых специалистов, а у нас будет этот… как его…
- Агрокомплекс, - угрюмо подсказал брат.
- Во-во! – подхватила Катерина. – Только не пойму, зачем они инкубаторы увозят?  Их же установили только месяц назад.
- Темнота ты, Катька, хоть и старше меня на десять лет! - язвительно проворчал Иван. – Колхозу-то их бесплатно дали, а теперь сняли и перепродадут кому-нибудь втридорога. Это, по-ихнему и называется хозрасчет, самоокупаемость. Они, деятели наши, и денежки в казну районную вернули, а разницу в цене на что-то другое потратили!

- А как же мы? – растерянно хлопая глазами, спросила Катерина.
- А мы должны продать какой-нибудь комбайн или десяток коров, чтобы выкупить эти чертовые инкубаторы обратно! – резко ответил Иван Матвеевич. – Слышала, как Горбачев сказал, что колхозы больше не будут получать дотации от государства? Это значит, что и солярку на посевную, зерно, бензин мы всё будем покупать за свои денежки!

- Выходит, что мы распродадим всю колхозную скотину и закупим зерна, солярки, засеем совхозные поля, а вдруг – неурожай! И, что тогда делать?
- Выкручивайся, как знаешь, - неопределенно пожал плечами брат. – Что ты больно переживаешь? Тебе уже шестьдесят пять годов, и ты целых десять лет на пенсии! Отдыхай, кто тебя работать заставляет?

- Не хочу я отдыхать, - парировала Катерина. – Что я там буду делать? За тобой ухаживать? Ты и сам прекрасно себя обслуживаешь!

- Козу заведи! – отрезал младший брат и закрыл единственный глаз, ясно давая понять, что он не намерен продолжать никчёмный разговор.
Несмотря на свой почтенный возраст, Иван Матвеевич был очень грамотным человеком и, довольно неплохо разбирался в хитросплетенной политике, которую проводило нынешнее руководство страны. На протяжении тридцати лет он выписывал центральные газеты, старался не пропускать ежедневных выпусков новостей и всегда имел свою, определенную точку зрения на многие аспекты, до конца не понятные его разумению.
Вот и теперь… Зачем вырывать с корнем то, что народ бережно сеял и взращивал на протяжении многих лет? Совершенно непонятно и абсолютно ненужное занятие, которое не приведет ни к чему хорошему!

А старенький будильник, купленный Катериной на рынке в далеком сорок восьмом году, продолжал безучастно и методично отсчитывать секунды.

- Мы построим новый мир! – кричали невесть откуда появившиеся политиканы, а Иван Матвеевич с тоской и нарастающим беспокойством слушал разговоры о резком подорожании водки и круп в деревенском магазине. Затем подскочила цена на хлеб, на предмет самой первой необходимости.

- Бутылка водки и буханка хлеба в одни руки, - жаловалась брату Катерина, разбирая хозяйственную сумку. – Ладно, водка, а хлеб, хлебушек, который мы выращиваем и сдаём государству, а нам его привозят из района раз в неделю! Он ведь всему голова! Эдак мы скоро и до талонов дойдем! Господи, мирное время, а живем хуже, чем во время войны! Зарплату задерживают, молодёжь рассчитывается с колхоза и повалом убегает в город! Целыми семьями уезжают! Правильно, а что им здесь - с голоду подыхать? У нас на птицеферме резко сократилось поголовье кур, а откуда им взяться, коли инкубаторы продали? Каждый день из района приезжают машины и увозят кур, да бройлерных выбирают, мясных. Корма не завозят совсем, а яйцо стало меньше голубиного! Что ты молчишь, Ванька?

Иван Матвеевич угрюмо отмалчивался, машинально перебирая уже готовые к обработке, липовые заготовки.

Он прекрасно видел и понимал, что развал некогда могущественной державы достиг своего апогея, а  некогда передовой и процветающий колхоз разваливался на глазах. Разворовывалось более ценное имущество, а что не могли своровать днём, вывозили ночью, тайком. А то, что было совсем не нужно, поровну распределили между колхозниками. По имущественному паю Ивану Петровичу достался бульдозер, правда, без мотора и целых четыре гектара земли! А его сестра получила двух коров с измученными глазами и подтянутыми к позвоночнику от недоедания животами, тракторный плуг и картофелекопалку! Коров сразу же свезли на бойню, а остальные, совершенно ненужные железяки, ровным рядком выставили у двора Петровых. Мало ли, какое начальство приедет, а у нас, пожалуйста, делёжка колхозного имущества произведена согласно полученным директивам.
 
Закрылся продуктовый магазин, единственный в Петровке, а необходимые продукты, раз в неделю завозила автолавка, которые выдавали, как и предполагала Катерина чуть более трех лет назад, по карточкам. Вместо магазина открыли продуктовый ларёк, в котором торговали невиданной ерундой, типа, жвачки, шоколадки, да презервативы, зато палёную водку там, в палатке, которую местные бабы метко прозвали «Свиное рыло», это пойло продавали в любое время и в любом количестве.

Но пока еще существовавший колхоз «Путь Ильича», пытался удержаться в бешеном водовороте грянувших перемен, и Иван Матвеевич, раскатывая на коляске по абсолютно пустому зерновому складу, с горечью прислушивался к рокоту пока ещё исправных тракторов, которые пахали пока ещё  колхозное поле неподалеку. Нынешний председатель, преемник и последователь покойного Мохова, надеялся до последнего, что районные власти обязательно помогут с посевной и завезут в колхоз солярку и зерно для посева. Нет, не завезли и вспаханная земля так и осталась незасеянной, а уже на следующую весну отчаявшаяся пашня покрылась нахальным берёзовым молодняком. А председатель колхоза плюнул, обложил всех, начиная с районного руководства и заканчивая Политбюро ЦК, трехэтажным матом, объявил колхоз банкротом и исчез в неизвестном направлении.

Страна всё больше и больше поддавалась веяниям европейских стран и спешно американизировалась.

- Это временное явление! – с характерным, мягко-украинским выговором вещал из Москвы яйцеголовый лидер. – Потерпите! У нас всё будет замечательно! Наступит долгожданный консенсус и у нас все будет хорошо!

Стиснув зубы и подтянув пояса, терпели колхозники разваливающегося колхоза, а вместе с ними терпела и Варвара, лучшая доярка в недалёком прошлом, которой по имущественному паю досталась супоросая свиноматка. Она жила по соседству с Петровыми и одна воспитывая троих детей и с  нетерпением ожидала, когда свинья опоросится, надеясь продать поросят и с наименьшими потерями пережить предстоящую зиму. Ведь обещают же сильнейшие мира сего, что обязательно будет лучше, надо только немножко потерпеть. В конце августа в тёплой сараюшке на радость многодетной семье,  жизнерадостно повизгивая, перекатывались девять розовых комочков, которые совали любопытные пятачки во всевозможные щели. А через месяц, когда поросята набрали определенный вес и были готовы к продаже, их украли! Всех! Четырех свинок и пять боровков! Украли строители, которые заливали битумом крышу панельного дома неподалеку от избы Петровых. О том, что поросят украли именно они, двое отморозков, разукрашенных тюремными наколками, знали все, вся деревня, потому что и до этого были подобные случаи, но так, по мелочам. Милиция приехала только через неделю, а на следующий день  похитителей отпустили за недостаточностью улик.  Когда они приехали в Петровку и, нагло улыбаясь, с чувством превосходства над «неотесанной деревенщиной» направились к злополучной палатке, обезумевшая от свалившейся беды  Варвара вытащила ружье, оставшееся от покойного мужа, и пристрелила наглецов прямо посреди улицы. Милиция приехала сразу, через полчаса и после недолгих судебных разбирательств женщине влепили девять лет строгого режима, а детишек отправили в детский дом.
После этой «бытовухи», с точки зрения правоохранительных органов, а скорее всего по какой-то другой причине, строительство спешно «заморозили» и теперь трехэтажная панельная махина угрюмо взирала на прохожих пустыми оконными глазницами.

Шестидесятилетний юбилей Иван Матвеевич решил не отмечать.

- Нечего деньги тратить, - скупо ответил он на вопрос сестры, который состоялся накануне. – Все мои дружки или поумирали, или поразъехались, а с тобой мы и так каждый день праздники отмечаем. Вон, сколько их развелось, что ни день, то праздник!

Как бы то ни было, но в середине января, собрав необходимые документы, Катерина на утреннем автобусе уехала в район, оформлять пенсию младшему брату.

- Обеденным рейсом жди, - уже одетая, стоя у двери, наказывала она Ивану. – Я мясо с картошкой поставила в печь, присмотри, а привезу пенсионное удостоверение, по магазинам похожу, может куплю чего-нибудь, посидим маленько, отметим.
Катерина, уставшая и до крайности возбужденная, ввалилась в избу только под вечер, когда на улице уже совсем стемнело.

- Ты, что в темноте сидишь? – она поставила на пол хозяйственную сумку, щелкнула выключателем и, не раздеваясь, плюхнулась на стул возле входной двери. – Ой, Ванька, что в районе творится! – Катерина стащила старенькую, пуховую шаль и пригладила свои седые волосы.

- Рассказывай! – нетерпеливо перебил ее Иван. – А ты почему в обед не приехала? Или документы не успела оформить?
- Не было автобуса, - сестра скинула полушубок и, подойдя к столу, принялась выкладывать на него покупки. – Отменили его. Совсем. А с весны в наш куст автобусы совсем перестанут ходить.

- Как? – изумился Иван Матвеевич. – Тут же сколько деревень! Наша Петровка, Власовка, Киреево, - начал перечислять он. – А потом Вековка, Ивантеевка и Кузнечиха, конечная. Они что там вытворяют! – возмутился он. – Да туда столько народу ездит, что в выходные по два автобуса дают на каждый рейс!

- И я о том, - подхватила Катерина. – На автостанции тоже крик подняли, а потом вышел начальник и объяснил, что с весны, как сойдёт снег, автобусное сообщение в эти деревни вообще прекратится. Дороги, мол, разбитые вконец, а ремонтировать их нет смысла. Сказал, что будут строить новую трассу, междугороднюю, федерального значения.

- А мы, как же жить будем? – растерянно протянул Иван.
- А как хотите, так нам начальник разъяснил, - спокойно ответила Катерина и вытащила из сумки небольшой свёрток. – Вот твое пенсионное, а это, - она протянула брату сероватую картонку, перечеркнутую с угла на угол жирной зелёной полосой, – это тебе выдали вкладыш, документ на право бесплатного проезда на автобусах пригородных сообщений.

- Зачем он мне? – удивился Иван Матвеевич, недоуменно разглядывая литеру и поднимая глаза на сестру. – Они что там, с ума посходили, - разозлился он, убедившись, что сестра не шутит. – Куда мне, безногому ехать и на чём, если они автобусы отменяют? Идиоты! – злобно пробормотал он.

- Потом я пошла в райком, - продолжала сестра. – Народу – тьма! Все занятые, морды здоровенные, озабоченные, бегают с бумажками из кабинета в кабинет, а толком никто и ничего не делает, а главное, что все при деле. А я хотела зайти в отдел сельского хозяйства и спросить у знакомых насчет нашего колхоза. По пути мне встретился Василий Никонов, помнишь его? – спросила она у брата. – Он раньше политинформации читал и частенько в Петровку приезжал. Так вот он сейчас начальником Управления сельского хозяйства стал! Важный такой, в костюме и при галстуке. Меня увидал, губы презрительно выпятил, а потом завел в кабинет и вручил тебе подарок, - Катерина вышла в сени и, вернувшись, вручила брату рыболовный спиннинг с блестящей катушкой и прочими прибамбасами.  – Вот, говорит, пусть рыбу ловит! Заслужил!

- А он мне зачем! – рявкнул Иван Матвеевич и швырнул абсолютно не нужную ему вещь в угол. – У нас и речки-то нету!

- Это ещё что, - немного подождав, пока брат успокоится, продолжала Катерина. – Я, когда выходила из райкома, разговор услыхала на улице.
- Что ты там еще услыхала? – раздраженно спросил Иван у сестры. – Гости из космоса к нам прилетают?

- Хуже! Закрывают нефтеперегонный завод! – выпалила Катерина и с тревогой посмотрела на брата, который, невольно схватившись за сердце, устало отвалился на спинку коляски. – Может корвалолу накапать?

- Не надо, - Иван Матвеевич тяжело выдохнул и вытер со лба испарину. – Зачем? – потрясенно прошептал он. - Ведь этот завод после войны восстанавливали всем миром, а сейчас на нём работает, почитай, весь городок! Что же теперь народ будет делать? Воровать да в тюрьму? По миру мы пойдём с такими правителями! Суки! – яростно выкрикнул он. – Сталина на вас не хватает! Он после войны поднял страну из разрухи, а вы её заново разваливаете! Сперва сельское хозяйство порушили, а теперь и до городов добрались! Ладно мы, пенсионеры, жизнь свою прожили, а молодежи что делать? Куда им подаваться?

- Дальше я пошла по магазинам, - подождав, пока брат выплеснет свою злость, тихонько продолжила Катерина. – Везде, в каждом гастрономе, в продуктовых магазинах, сплошь пустые полки, а на них только банки с просроченной морской капустой да минеральная вода в запылённых бутылках стоит. Продавцы мне и присоветовали, мол, на рынок иди, бабка. Ну, делать нечего, подалась я на городской рынок. Батюшки! – всплеснула она руками. – Народу – тьма-тьмущая, а цены – заоблачные! Какие-то палатки стоят, тряпьём цветастым торгуют, а возле них здоровенные молодые парни – это теперь продавцы так прозываются. Да на этой роже пахать нужно заместо трактора, а он стоит, жувачку чавкает и трусами бабскими торгует! Срамотища, Ванька! Да, в наше время такого продавца пинками бы с рынка погнали, да еще и род бы его опозорили до седьмого колена. Купила я пакет гречи, правда, заплатила втридорога, а куда деваться-то, мясца взяла да бутылку масла, - сестра растерянно улыбнулась. – Потратила, почитай, всю свою пенсию. Ну, ничего, - успокаивающе проговорила она. – Картошка у нас есть, огурцов я насолила, мешок муки еще нераспечатанный, так что проживём, брат, а там глядишь, и твою пенсию принесут!

- Принесут ли? – раздражённо отозвался Иван Матвеевич. – Вон, в бригаде три бабы ковыряются, полугнилую картошку перебирают в овощехранилище, так им зарплату только за сентябрь выдали, да и то оливковым маслом да мылом хозяйственным!
- Я знаю, - откликнулась Катерина, накрывая на стол. – Нынче бабы, Верка, Ольга да Лидия вместе со мной на рынок ехал - продавать это самое масло. Ладно, давай перекусим, - она поставила графинчик неизменной наливки и две крохотные стопки. – Бог не выдаст – свинья не съест! – невесело пошутила сестра. – Проживем, как-нибудь.

- А я не хочу жить как-нибудь, - недовольно проворчал Иван, подкатывая к буфету и доставая оттуда гранёный стакан. – Я хочу, чтобы мы жили, как раньше, - он влил в стакан почти все остатки и одним махом опустошил его. – Я хочу порядка, определенности, а не думать о том, что я завтра стану есть! – раздраженно проговорил Иван Матвеевич и, отказавшись от ужина, провожаемый изумленным взглядом сестры, покатил к себе в закуток.

«До пятидесяти годков жизнь улиткой ползет, а после – ретивым жеребцом скачет! – гласит мудрая народная поговорка.

 - Да, - размышлял вслух Иван Матвеевич, сидя по обыкновению у раскрытого окна. – В ранешние времена народец с утра сновал по улице, машины туда-сюда ездили, а сейчас, - он тоскливо вздохнул и поднял на руки здоровенную кошку, которая на днях должна была окотиться. – Вот, Катька умрёт, остатний народец разъедется, и останемся мы с тобой одни, Мурка! Хотя и ты умрёшь, ведь кошачий век короток, а ты уже старая.  Давай, котись в последний раз, наверное, оставляй потомство после себя и умирай, - лохматая кошка, прислушиваясь к успокаивающему баритону хозяина, развалилась у него на коленях и блаженно замурчала. – А мы следом за тобой, в землицу родимую. Да-да, - Иван Матвеевич почесал кошку за ухом, и она замурлыкала ещё громче. – Давно ли мы с Лёшкой, с покойником, вот за этим самым столом мое пятидесятилетие отмечали, а нынче зимой уже шейсят три стукнуло, а ничего, пока скрипят колеса моей коляски. Да и Катька еще о-го-го! Не смотри, что почти восемьдесят, а всё молодухой себя считает, вон, за грибами усвистала! Не сидится ей, стрекозе! Вона, недавно по телевизору опять новый секретарь или хрен поймёшь, как он теперь называется, снова золотые горы народу обещает. Вот, Мурёха, сколько их было на моем веку, и все они обещают чего-то, только не выполняют ничего. Прежний-то, меченый лиходей развалил страну, довел народ до нищеты и смылся, а кто теперь его, народ-то,  поднимать с колен будет? Поглядим, - он скинул кошку с колен и та, обиженно мяукнув, запрыгнула на печку. – Ну, не мурзись, не мурзись! - благодушно проворчал Иван Матвеевич. – Поеду я, прокачусь по деревне, а то скоро опять зима, и залягу я в избе, как медведь в берлоге, - он выехал со двора, переехал по зыбкому, с местами прогнившими досками мостику на остатки бетонки и покатил по Петровке, старательно объезжая выбоины и ухабы.

Иван Матвеевич не торопясь катил по пустынной улице родной деревни, единственным глазом остро подмечая разительные перемены в некогда шумном поселении, по которому всё сметающей лавой прокатились волны перестройки, и удивленно рассматривая заколоченные избы по обеим сторонам дороги.

- Глянь-ка! – бормотал он, по привычке разговаривая с собой. – Повымирали все, что ли? Ни души. Михаловна, эй, Михаловна! –  закричал он, увидав знакомую старуху, которая, сгорбившись почти до земли, с трудом тащила до половины заполненное ведро воды. – А где народ-то?

- Очнулся, соколик! – язвительно отозвалась Михайловна. – Не признаю никак. Ты, что ль, Ванька?

- Я, я, - торопливо ответил Иван Матвеевич, с тоской разглядывая заброшенное помещение конторы колхоза, над которой до сих пор сиротливо болтался выцветший некогда красный флаг. – Народ где, спрашиваю?

Старуха дотащила ведро до палисадника, густо заросшего метёлками иван-чая, вперемешку с крапивой и, опустившись на полусгнившую лавочку, перевела дух.

- Эх, милок! - тяжело вздохнула она. – Так ведь живём хуже, чем в войну, - запричитала старая женщина, радуясь, что наконец-то встретила живую душу, человека, с которым можно поговорить по душам. – Раньше, в эти дни все на току были, бабы зерно лопатами веяли, а мужики на конбайнах трудились, а теперь… - старуха повела рукой вокруг, как бы приглашая Ивана присоединиться к её возмущению. – Живёшь ты на отшибе и не ведаешь, что в Петровке осталося всего-то двенадцать семей. И это из полутора сотен, что раньше здесь проживали. Мужики, те на заработки укатили, покуда вёдро, денежки зарабатывают, чтобы зиму жить, а бабы ихние встают в четыре утра и чешут цельных пятнадцать верст на рынок, барахлом каким-то торгуют, а вечером обратно идут. А что делать им, убогим, коли автобусы не ходют. Придут глубокой ноченькой, пожуют всухомятку и на повалуху. Разве  ей, бабе-то, мужик нужен после такой мороки? Али силы есть ребятишек обихаживать? Нет, - ответила она сама себе. – Вот потому и не слышно в деревне смеха ребячьего. Не хотят бабы рожать и точка! А как школу закрыли, так народ отсюда валом повалил. Правильно – магазина нет, колхоз развалился, школу и медпункт закрыли, а единственную дорогу, которую Ляксей Петрович двадцать годов назад построил, разбили вдребезги. Вот, немцев все хаем, а он, немец-то этот самый за дорогами следил, знал, гад, что ему по этим дорогам еще назад, в Германию бежать.

- Ладно, Михална, покачу я, - осторожно перебил Иван Матвеевич словоохотливую старушку.
- Кати, соколик, - напутствовала его Михайловна. – Жива еще Катерина-то?
- Жива. За грибами убежала.
- Привет ей передавай! Помогай вам Бог! – крикнула вслед старуха и перекрестила удалявшегося Ивана.

Иван Матвеевич доехал до конца деревни, мысленно отмечая царившую разруху и запустение, и подкатил к бывшему колхозному гаражу, в котором совсем ещё недавно в любое время года кипела работа.

- О-хо-хо! – печально выдохнул он, удручающе рассматривая кладбище сельскохозяйственной техники и провалившуюся крышу гаража. – А ведь права Михайловна, скоро по миру пойдем с такими хозяевами!

Чтобы не расстраиваться сильнее, Иван Матвеевич не стал подъезжать ближе к этому убожеству, а развернулся и тихонько покатил обратно.

Когда он вернулся домой, сестра сидела у печи на низенькой лавочке и чистила грибы.
- Прогулялся? – коротко спросила Катерина.
- Угу, - хмыкнул Иван. – Лучше бы не ездил.

- Да, уж, - неопределенно протянула сестра. – Пропадает деревня, а сколько их по России-матушке!  Ой, Ванька, - неожиданно воскликнула она. - Грибов в лесу тьма-тьмущая, как перед войной или ещё перед какой напастью. В сорок первом так же было – первые числа июня, а подберезовиков, хоть косой коси!
- Сплюнь! – нехотя отозвался Иван Матвеевич, которого неудержимо клонило в сон. – Пойду, пожалуй, прилягу.

А через два месяца он угрюмо сидел перед телевизором и, вспоминая недобрым словом сестру, смотрел, как по московским улицам грохочут тяжелые танки, едут колонны грузовиков с вооруженными солдатами и дымится здание Белого дома.

- Мы поставим страну на новые рельсы гласности и демократии и пустим по нему скоростной состав, который будет называться «Свободная Россия»! А если этот состав пойдет по неверному пути, я лягу перед ним и положу голову на рельсы! – вскарабкавшись на танк и прикрываясь от своего народа бронированными щитами крепких бойцов в камуфляже, выкрикивал вновь избранный секретарь ЦК, нет, уже новый президент России.

- Развелось вас, «обещальщиков»! - цедил сквозь зубы Иван Матвеевич, недоверчиво рассматривая одутловатое лицо и нос нового лидера, синеватые прожилки, которого отчетливо просматривались в цветном изображении. – Пьяными обещаниями сыт не будешь. Ты работу дай молодежи, да надежду на завтрашний день!

Однако прошел год, миновал второй, третий, а в стране, по большому счету, так ничего и не поменялось. Жизнь в Петровке заглохла полностью и теперь, в канун двухтысячного года, только в трёх избах заброшенной деревеньки вились дымки из печных труб да поздними вечерами тускло светились лампочки в маленьких подслеповатых окошках.

Нет, всё-таки поменялось! Тяжело заболела Катерина…
Иван нежился в приятной полудрёме, прислушиваясь к позвякиванию чугунков и печной заслонки на большой половине избы.

«Катька хозяйничает, - сладостно потягиваясь, подумал он. – Надо ведь, восемьдесят лет в этом году стукнет, а и не скажешь!».

- Брысь отседа, надоеды! - донеслось до Ивана беззлобное ворчание сестры. – Где вы женихов себе находите? Каждый год, как дело к весне налаживается, глядь, а они уже с брюхом! – укоризненно выговаривала она двум кошкам, которые крутились у неё между ног.

- А ты, что там кряхтишь? – чуть повысив голос, обратилась она к брату. – Вставай, хватит валяться! Пенсию нынче должны привезти!

По угрюмо-пустынным и полузабытым деревенькам пенсию  развозили раз в месяц, развозили на синем бортовом «УАЗике», единственном транспортном средстве, которое, хотя и с превеликим трудом, но еще проезжало по в конец разбитым дорогам, выполняя, попутно, функции автолавки. На этой же машине привозили и почту, если таковая имелась, хотя… Газеты Петровы давно не выписывали, а писем не получали вообще. Им никто не писал, а им и подавно писать было некому.
Вот Марье Галкиной, что жила через дом от них, письма приходили. И посылки. И сын, который жил в Москве и работал там крупным начальником, приезжал к ней каждое лето на большущей чёрной машине.

- Всё к себе зовёт, Витюшка-то, - делилась Марья с соседями после его отъезда. – Квартира, говорит, у меня большая, а не хочешь в квартире, так на даче живи! Денег опять сунул кучищу, да ерунды понавозил в разноцветных обёртках. А куда они мне, деньги-то? – удивлялась она. – Пенсию не знаешь куда девать, а ещё и он валит. А к ним я не поеду!  А чо я им там надоедать буду? У их своя семья, жизнь, свои заботы, а я припрусь к ним, и будут они меня шпынять из квартиры на дачу. Нет, я лучше дома помру, вот, поживу еще маненько и обязательно помру!
До выхода на пенсию, Марья работала уборщицей в медпункте, а когда медпункт ввиду отсутствия пациентов закрыли, то она умудрилась натаскать домой кучу всевозможных, давно просроченных таблеток и мазей.

- А чо добру пропадать-то! - справедливо рассуждала Галкина, щедро делясь с Петровыми своими медицинскими богатствами и поверхностно приобретёнными знаниями в этой области. – Болит зуб, пожалуйста, анальгин, голова – то же самое! Или вот, цитрамон еще есть, - она сосредоточенно разрывала пожелтевшую от времени упаковку. - Вы, ежели чо, обращайтесь. Я вам завсегда помогу. Всё ж соседи, да и живём на одной землице!
- Машка ещё не забегала? – одеваясь, спросил Иван Матвеевич у сестры.
- Нет, - откликнулась Катерина. – А ты что, соскучился? Сейчас, пенсию получит и прибежит.
- Да голова что-то разболелась, - он выехал из-за застиранной шторки и подкатил к столу.

- А нечего в телевизер глаза пялить до полуночи! – сестра вышла в сени и загремела там большим корытом, в котором, из-за отсутствия бани мылся брат. – Всё равно там хорошего и нового ничего не скажут! – она с грохотом затащила жестяную посудину и поставила около печи. – Сейчас, вода нагреется, денежки получим, и мойся, а я к Марье уйду на часок! Вон, машина подкатила, - она полезла в буфет, где в заварном чайнике лежали их сбережения. - Давай, получай за обоих, а я выйду на двор, может, порошка стирального у Мишки подкуплю.
В дверь постучали, и на пороге появилась Клавдия, которая являлась почтальоном, продавцом автолавки и подспудно выдавала пенсии одиноким старикам, жившим в современной изоляции.

- Живы, Петровы? – громогласно рыкнула она, плюхая на пол свою вместительную сумищу. – Давайте, получайте свои копейки, да мы дальше покатим! – она, тщательно слюнявя пальцы, дотошно пересчитала купюры. – Эх! - посетовала почтальонша, привычно закидывая сумку на плечо. – В Кузнечиху только к ночи и доберемся! – она кивнула Ивану головой и, выходя, столкнулась в дверях с Катериной.

- Нету у Мишки порошка, - огорченно протянула сестра, уступая Клавдии дорогу.
- В следующий раз привезем! – одобрительно пророкотала почтальонша. – Бывайте, покеда!

- Доживем ли мы до следующего раза, - неодобрительно проворчала Катерина, вытаскивая ухватом из печи закопчённый ведёрный чугун.

Неожиданно сестра ойкнула, страдальчески скривила лицо и, схватившись за поясницу, медленно опустилась на пол.
- Чо, завалилась-то? – Иван недоверчиво покосился на Катерину, которая, не переставая охать, пыталась подняться, но безуспешно опускалась на бок.
- Вставай, Катька!  - брат подкатил к Катерине и, подхватив сестру под мышки, попытался приподнять ее, внезапно отяжелевшее тело.
- В поясницу что-то стреляет, а ног совсем не чую, - пожаловалась Катерина, беспомощно сидя на полу.

В этот момент распахнулась дверь и в избу вошла Марья.
- Здорово, соседи! – воскликнула она, удивленно глядя на Катерину. – А ты, что это на полу разлеглась?
- Да с ногами у неё что-то, - досадливо ответил Иван. – Помоги в спальню затащить.
Вдвоем они подтащили Катерину к кровати, а там, помогая себе руками, она с трудом забралась на заправленную постель и в изнеможении  откинулась на взбитые подушки.
- Побегу я, мази принесу, - соседка направилась к выходу. – Есть у меня такая штуковина, намажешь, а утром сама к алтарю побежишь, - она торопливо вышла из дома.
- Ног совсем не чую, - пожаловалась Катерина брату,  когда стихли шаги соседки. – Спину-то отпустило, а вот ноги – никак!
- Может, полегчает? – неуверенно проговорил Иван Матвеевич, с состраданием глядя на старшую сестру.
- Нет, Ванюша, чую, не отпустит, - выдохнула Катерина и неожиданно, тихонько заплакала. – А ты-то как теперича будешь? Голодный, необстиранный, - по её впалым щекам катились крупные градинки слез.
- И что ты заныла! – грубо оборвал её брат. – Ты что, умирать собралась?
- Несу! – еще издалека послышался торжествующий крик, и в избу  ворвалась Марья, воинственно потрясая баночкой, наполненной тёмной мазью. – Последняя осталась! – она с трудом отвернула крышку и по избе поплыл вонючий, тошнотворный запах.
- Что это за гадость? – невольно зажав нос, удивленно спросила Катерина.
- Мазь Вишневского прозывается, - с достоинством промолвила Марья. – Она от всех хворей лечит, уж я-то знаю!
- Точно ото всех? – усомнилась Катерина, недоверчиво глядя, как соседка покрывает ее худые ноги толстым слоем чудодейственной мази.
- А то! – уверила ее Марья. – Сейчас, мы тебя накроем одеялком и лежи, полеживай. Чуешь, жечь начало?
- Ничего я не чую!
- Значится, ноги у тебя неправильные, - обиженно пробормотала соседка. – Я этой штуковиной все болячки мажу!
- Так то болячки, а это ноги, - робко произнесла Катерина и, дождавшись, когда Иван выкатит из спаленки, обратилась к Марье.

- Христом Богом тебя прошу, Машка, - тихим голосом, умоляюще произнесла она. – Присмотри за Ванькой, покуда я болею. Поесть-то он сготовит и себе, и мне, а вот воды принести, да постирать… - Катерина растерянно замолчала.

- Как ты можешь говорить такое, Катька! – укоризненно выкрикнула Марья. – Нешто я не человек, не понимаю ничего! Успокойся и болей себе, сколько тебе вздумается, - понизив голос, продолжала она. – И воды принесу, и постираю, и за тобой по женским делам присмотрю. Витька-то в прошлом году стиральную машину мне привез почти новую, так что не беспокойся. Эх, жаль, что Клавка уехала! – снова повысила она голос. – У меня в районе врачиха знакомая живёт, я бы ей записку написала и с Клавкой передала! Ладно, погодим маленько, может и обойдётся!

Не обошлось!

Неведомо какими путями, но Марья умудрилась донести до знакомой врачихи болезнь Катерины, и через месяц, в день выдачи пенсии, она приехала в Петровку на почтовом «УАЗике». Докторша заполнила медицинскую карту, внимательно прослушала Катерину стетоскопом, а затем, измеряв давление, горестно вздохнула:

- Ничего хорошего я вам сказать не могу. Ваш преклонный возраст, тяжёлое послевоенное время и концлагерь дали свои результаты. Можно, конечно, положить вас в стационар, где вы пройдёте обследование, но на ноги вы не встанете. У вас нарушение нервной системы позвоночника, и результат – отказ нижних конечностей. Сейчас открываются дома престарелых для инвалидов и ветеранов войны, а у меня есть знакомые, так что если хотите, я могу похлопотать за вас.

- Это, какие такие дома? – воскликнула Катерина. – Казенные? Лежи и жди, покуда тебе чашку похлёбки принесут? Да ни за что! – твердо и гневно воскликнула она, для пущей убедительности приподнявшись на локтях. – У меня еще брательник младший в уходе нуждается и… а потом, - она немного помедлила и выпалила: - В своей избе сдохну, а казенную пищу хлебать не буду! Да вы не беспокойтесь! - уже мягче заговорила она, обращаясь к врачихе, которая выслушала её гневную тираду с понимающей улыбкой. – Ванька за мной присмотрит, опять же Марья рядом. Подсобит, ежели что.

- Я вас поняла, - доктор поднялась и поправила вязаную шапочку. – Я вам выписала успокоительные, витамины, - она протянула Марье бланк рецепта. – Покой и нормальное, полноценное питание. Всего доброго! - она кивнула головой и вышла к терпеливо ожидавшему её «Уазику».

А болезнь Катерины затянулась на долгих пять лет и, если бы не Марья, которая ежедневно, как на работу, дважды, а то и трижды в день прибегала к соседям, то Ивану пришлось бы очень и очень трудно.


Рецензии