Записки из дедовского сундука

"...Вчера казаки подходили к присяге. Доставали из толстых переметных сум свои старинные медные складни-иконки.

Начинал клятву высокий, цыганистого вида казак Миколай Рябков.

 Остальные компанейски подхватывали: «Обещаемся перед Богом служить табе, государь, во верности спохвальной до остатней слезы – капли крови нашей и хотя усе войско Яицкое пропадеть, а табе, царь-надежа, живаго в руки-лапы ворожьи нипочем не сдадим. Живата и головы сваея не жалея, наперебой отстоим табе и места рассейския запаведныя. Во веки веков! Аминь!»

Степенно отвечал им осанистый вожак: «И вы держитеся за мою правую полу и ежели де не отстаните, то будите люди и станете жить по-прежнему, по-божьему, по–старозаветному. Естли-де ныне миня не примитя, я своей персоне места отыщу. Тольки вы, казаки, тогда уж на мине не пеняйте.

Когда хотите, то ныне и вовеки вечные помогайтя, - я и есть доподлинно государь ваш Пиотр. Естли Бог поможеть мине воцариться на троне, то Яицкому городку быть заместо Москвы аль Петербурга, а яицким казакам иметь тогда нодо всеми господское первенство»

Видел вожак, как шептались Чика с Караваевым, как по - лисьи косили киргизскими глазами в его сторону Лысов с Пономаревым:

«Да ить – верь не верь, што хошь думай, а только нужон я им, хитрым яицким станишникам». Дабы не точил казачков так червь сомнения, рванул вожак свою атласную рубаху от ворота до пупа и показал рубцы старых ран: «Когда в Петербурге против меня дворянчики, крапивное семя, возмутилися, так есть гвардионцы своего анпиратора нещадно кололи штыками. Измена как ни как была лютая».

Переглянулись казаки, тесно обступили царского роду-племени вожака и давай наперегонки приносить ему клятву в особой верности.

Один Творогов сидел, угрюмо потупившись, шмыгал носом, заросшим у широких ноздрей рыжими волосами, утирал пот с крупного лба рукавом кафтана, ни на кого не глядел. Он оживился лишь тогда, когда за окнами раздался разбойничий свист Екима Давилина, предупредившего казачков о постороннем на хуторке.

К дверям дома метнулся сам Караваев, укрывший заговорщиков от любопытных глаз на своем глухом зимнем займище.

Вернулся хозяин схрона оживленный с хорошо одетым молодым казаком – Никитой Каргиным. В руках Никита держал большой тюк с обновой государю-надеже.

Когда он развернул свою ношу, то общему взору открылись: парчовый кафтан, кармазинный зипун, полосатые канаватные шаровары, козловые сапоги с желтой оторочкой по верху голенищ, высокая кунья шапка с малиновым бархатным верхом и золотой кистью сбоку.

- От добро, энто по нашему, по царскому плечу! – похвалил вожак услужливого Каргина.
- Рад служить, государь-надежа! – просиял лицом Каргин.

- Рады-то вы рады, да мало веры я вижу в ваших глазах.

При этих словах вожака Творогов еще ниже склонил голову.

Остальные двенадцать апостолов мятежной веры принялись наперебой повторять едкие, как селитра, слова клятвы. Слушал их тогда казак, а на душе скребли камышовые кошки.

Будущее нераскрытой тайной проплывало где-то высоко-высоко в небе над хутором, над притихшей под первым снегом степью, над седым, засыпающим на долгую зиму Яиком, над уходящею в дымку бухарской стороною.

Круги времени и пространства расходились от восточной Украйны до низовьев Дона, от иргизского скита до днепровских островков, от молочных вод Лабы и Терека до Казанского кремля, от Польши до Туретчины, от Моздока до Москвы, сплетая в одно целое день вчерашний и день еще не наступивший.

Горели у казака рубцы на спине. Сны сливались с явью и уже трудно было их различать.
Вот светлокрылой голубкой выпархивает на крыльцо дедовского дома юная Софья. Следом пушистыми птенцами высыпают ему навстречу дети – Трошка, Груня и Христя.

Все они через мгновение разом пропадают под кандальный звон за высокой белой стеною. Вот, не касаясь земли, бесшумно несутся на закатное багровое солнце по чистому снегу черные кони-призраки, похожие лохматыми гривами и оскалившимися зубами на диких зверей, и пропадают под удары царь-колокола, оставляя на снегу темные фигуры неподвижных всадников.

Вот плывет с ногайской стороны среди бурого цвета волн легкий ялик без гребцов, кивает как живой родному донскому берегу и пропадает в холодной пучине.

Вот светятся, точно фосфорные, в сиреневой темноте кельи зрачки игумена. Глаза монаха, то вспыхивают светом, то потухают, отражая неровные язычки потрескивающих свечей и пропадают за иконкой Георгия Победоносца.

Вот сырая и пухлая ладонь графа Панина, непомерно увеличиваясь, накрывает откуда-то сверху пеструю толпу мятежников, хмурых конвоиров, престольную Москву, обжигает лицо, отрезая казака от всего живого, пропадает со всем перевернутым с ног на голову миром.

Въедливые мурашки откуда-то изнутри пробираются в корни волос, щекотно посыпают песком спину, опускаются в ступни ног, унять дрожь в которых с каждым разом становится все труднее и труднее. Даже дышать становится важко.

Трусом казак никогда не был.

Жизнь с самой зыбки воспитывала в нем обратные качества, но и ему были знакомы страхи.
Страшно было в первый раз покидать отчий дом и отправляться юнцом сопливым в поход на чужбину чуждую.

Страшно было первый раз обнимать подавшиеся женские плечи и пить влагу зовущих губ.

Страшно было впервые ощутить плеть на своей коже. Страшно и жутко было впервые, пусть и в бою, пусть и врага, лишать одним ударом пики человека жизни.

Страшно было впервые почувствовать себя не сыном вольного Дона, а рабом, чья священная вольница растоптана войсковыми дьяками и царевыми холуями – дворянами.

Страшно было впервые ощутить в себе мятежный дух лихих предков, воевавших Орду и Дербент.

Страшно было впервые оказаться обложенной со всех сторон болотной дичью и ждать своего смертного часа.

Но казак каждый раз борол в себе животный страх. Никто и никогда не видел у него признаков малодушия – лишь острее становился взор, темнее и шире круги под глазами.

«Непонятна, ох и непонятна энта жисть! Ить несколько часов назад энти хмурыя бородачи дырявили мине своими колючими зенками, а таперича – трудно поверить – наипреданно смотрять у глаза и жадно ловять кажное мое слово.

Кажись, ишшо чуток и пойдуть за мною по моему наипервейшему клику. Чудеса и только!» - думал казак, продолжая исподволь изучать новоиспеченных «монарших поданных».

– Нет, не так просты казаки! – самую суть односумов угадал вожак, говоря им: «Жалую вас рекою Яиком и всеми притоками, рыбными ловлями, землею и угодиями, сенными покосами безданно и беспошлинно, я распространю соль на все четыре стороны, вези, кто куда хочет и буду вас жаловать так, как и прежние государи, а вы мне за то служите верою и правдою».

Стемнело. Казаки сел ужинать. Все женщины предусмотрительно были удалены с хутора.
Хозяйничала одна старая, глухая с рождения бабка Гугниха, ни одной черточкой доисторического лица не выказавшая внимания к тайному сборищу.

Ели по-казацки обильно.

Жирную стерляжью уху сменило жаркое из говядины под острым, резко пахнущим восточными пряностями томатным соусом.

На стол подавалась дичь в разных затейливых видах: все сочное, свежее, аппетитно дразнящее нюх и сладко хрустящее подрумяненной коркой.

Заливное из судака в алых звездах морковин сменилось птичьими потрошками. Затем последовали пироги с говяжьим мясом и капустой, с рыбой и творогом. Сдоба поедалась со сметаной и медом, запивалась терпкой медовухой и смачным грушевым взваром.

Желающие могли отведать кумыс. На осетровую икру и не смотрели: сколь обрыдла.

Ужинали степенно и сытно, нутряно отрыгиваясь съестными припасами и перебрасываясь сальными шутками.

- За царя нашего, за батюшку! – казаки, захмелев, стали провозглашать тосты.
Всех слушал вожак. Потом встал. Расправил бороду:

- Приехал я к вам и слышу, што вы обижены. Даже боле того. Доподлинно мине стало известно, што вся чернь наша поголовно обижена. Так я хочу за вас, детушки мои, за всех вступиться и довольствовать каждого едока по его надобности и прибыльности.

- Ура государю-надеже! – разом грянуло под низкий потолок в глиняной землянке, - веди нас в поход, атаман!

Кряжистый Караваев, зажав жилистого Зарубина-Чику между дубовым столом и беленой известью стеной, что-то жарко зашептал соседу. Чика, набычившись, оттолкнул пьяного Караваева, больно резанув того носком хромового сапога по ноге: «Молчи, пока цел!» и осклабился навострившему уши Мясникову.

Между тем, среди казаков разгорался спор: когда выступать. Пока решили ждать весеннего багренья на Яике. А там будет день – будет и пища.

Отвечеряв, казаки степенно помолились Господу. Поклонились вожаку и разъехались по куреням.

-Ишь ты - Тайная вечеря!" -усмехнулся атаман в усы...- Шибко побегли апостолы...

Когда окончательно в предутренней мгле затих стук конских копыт, вышел самочинный казак – вождь на вольный воздух.

Вздохнул полной грудью.

Почувствовал, как рванул с ближней балки ветер, растянул дымку, внезапно открыл высокое небо в звездах, призывно мерцающих в немереной глубине.

Уже давно так хорошо ему не было как в этот предрассветный час. Рвалась на волю и пела его душенька. За спиной в области лопаток сильно чесалось – не иначе как вырастали крылья. Ворон готовился к полету..."

...На этом основные записи заканчивались. Далеко внизу под жирной чертой уже другим почерком было приписано не очень разборчиво замечание, смысл которого в редактированном виде мы приводим ниже:

…По  желтым, выжженным зноем травам оренбургской степи идет человек, твердо стремясь к намеченной цели. Пахнет кизяками и старыми кострищами. Дожди давно собираются утолить жажду разорванной на овраги земли.

Гроза уже не раз возвещает за горизонтом спасительный ливень, но тщетно. Затаившись и иссохнув, бескрайняя степь жарко и тяжело дышит, словно ждет новых осенних пожаров…..


Рецензии