И на Солнце бывает Весна. Ч. 1. Гл. 12-13

12

Подчиненные Пряхина вывели меня из комнаты. Я нелепо перебирал ногами – у меня не было опыта ходить под конвоем. Невольно сутулясь и ежась, я каждый миг ожидал тычка, а то и удара, но меня не трогали. Проходя по коридору и глядя на обои, которые впервые показались мне мрачными, я лишь слегка повернул голову в сторону комнаты, не решался, но потом поборол трусость и крикнул:
- Мама, держись! Не плач, меня отпустят! Всё будет хорошо!
Один из провожатых больно сжал мой локоть, я в ответ лишь свел брови и опустил голову. Будь, что будет.
Меня вновь вывели на лестничную площадку. Спускались мы так быстро, что я будто летел и ждал, что вот-вот сорвусь и, ломая шею, кубарем покачусь вниз. Когда же передо мной распахнули дверь парадного входа, я обрадовался свежему ветерку и солнцу, которое, казалось, не знало и не могло знать о совершаемых на земле злодеяниях и несправедливости. Сердце сжалось от пьянящего запаха цветущей сирени. Фиолетовый огонь деревьев во дворе показался мне жгучим, прощальным, кладбищенским. Весна земли была отравлена этим дурманом. Но я знал, что там, далеко-далеко, на прекрасном безгрешном Солнце царила самая настоящая Весна, она была так недосягаема, что не слышала крика, когда мне впервые в жизни выкрутили руки. Меня грубо запихнули в «воронок», опять возник яйцеголовый, который теперь казался еще жестче и злее. Меня повезли, и, глядя в окно, я прощался с родными, с этим двором, деревьями, молодой травой. Я почему-то решил, что меня вывезут далеко-далеко, прямо сейчас отправят в страну вечного холода и снегов, где я сгину в одиночестве, так и не поняв, за что был приговорен, наказан, обречен на угасание и смерть.
Яйцелоговый обернулся и посмотрел так, будто сказал: «Какие снега, какие вечные льды, я удавлю тебя немедленно!»
Он опустил на моих окнах шторы, и я уже не мог видеть, куда меня везут…
Ехали мы недолго. Остановились лишь на мгновение, к водителю подошел кто-то, и спустя мгновение он тронулся, резко завернул и выключил мотор.
Впрочем, закрытие штор оказалось лишней затеей, возможно, так требовалось по правилам. В доме работников НКВД, во дворе «семидесятки» я бывал прежде, потому сразу узнал его. Но это было в какой-то чужой, неведомой жизни, с которой я, видимо, уже не имею ничего общего. Нет больше времени дружбы моего папы и майора Пряхина. А ведь они были так близки с детства, всегда поддерживали друг друга, папа доверял ему… Теперь человек, которого я лишь недавно тепло называл дядей Женей, устроил мне допрос, а отец сидел молча и белее мела. Судьба его, скорее всего, теперь была до боли похожей на мою.
В серый дом мог попасть не каждый. Мне вспомнились слова Карла Леоновича, сказанные прошлой весной в день нашей встречи, что лучше бы и не попадать. Как он был прав! Дом был автономным, во дворе стояла своя водонапорная башня, имелась котельная и даже магазин. И все ради того, чтобы никто не мог узнать об иной, жуткой стороне этого здания под номером семьдесят. Помимо хозпостроек тут располагалась и тюрьма – такая же серая, как и основное здание, похожая скорее на массивный сарай с круглыми решетчатыми окошками.
Меня вытолкали из машины, повели. Я смотрел под ноги, потом стоял лицом к стене, мне хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать противных лязганий петель и замков. Меня ввели, и с тяжелым ударом двери за спиной, в душном мире одиночной камеры для меня навсегда закрылось мое беззаботное, светлое прошлое. Я – в тюрьме, а значит, преступник. Мое пребывание здесь уже можно принимать как доказательство этого, ничего больше не нужно. Но ведь я ни в чем не виноват… Я присел на голую холодную кровать, поджал под себя колени, и, вцепившись руками в волосы, сидел так очень долго. Может быть, я и на самом деле совершил что-то ужасное, противозаконное, просто сам этого так и не осознал? Вдруг Карл Леонович и вправду был не тем, за кого себя выдавал? А раз так, мне нет, и не может быть оправдания.
Весенний день неспешно отгорал, и лимонный свет его, с трудом проникая через решетку, блекло отражался квадратиками на шершавой стене.
А вдруг и правда я…
Этот ползучий «вдруг» - черный, писклявый, как камерная мышь, но при этом злой и холодный, словно судья, пришел ко мне после заката и шептал, шептал на ухо свои липкие мысли, приводил все новые и новые тошные доводы.
Карл Эрдман – агент фашисткой Германии?.. И он действовал не один. Большинство людей, с кем водил знакомства, особенно немцы, у которых он доставал книги (я же помогал их покупать!) также по данным госбезопасности были вражескими элементами. Я качал головой, больно кусая ладонь, прося внутренний голос, эту неумолкающую в тишине и одиночестве сволочь замолчать. Временами мерзкий «вдруг» соглашался уйти, но потом подступался ко мне вновь и нашептывал гнусь с самого начала. Он заходил все с новой и новой стороны, колол острыми ногтями душу, обволакивал меня холодным мороком наползающей ночи. Я ежился, надеясь забыться во сне, иногда видел обрывочные, перемешанные с несусветной чушью образы минувшего долгого дня – я плыл по реке, и за мной в полном обмундировании гнались сотрудники НКВД. Порой они глубоко ныряли, хватались за мои ноги и тянули ко дну. Потом видел девушку с черными косичками, но говорила она голосом Пряхина. Слышал птиц – далеких, плачущих протяжно в далеком небе. Затем я стоял, мокрый и босой, в пустом и темном храме.
Лязг засова вынудил меня поднять воспаленные веки. Караульные принесли какую-то баланду в железной миске и ушли, а я провалился в глухой колодец сна, но только на миг.
Меня ударили по ногам, и только я вскочил, получил ладонью по щеке. Я едва успел рассмотреть обидчика. В темноте камеры он возвышался черным силуэтом, и в широких галифе он напоминал толстую стрелу. Человек молчал, и, убедившись, что я пришел в себя, просто ушел.
Я с самого утра ничего не ел, но на миску смотрел с отвращением. И когда вновь опустил голову, то снова услышал лязг, шаги и получил новый удар. Так продолжалось несколько раз за ночь, мне умышленно не давали спать, и, не в силах терпеть, я с трудом поднялся и стал ходить, покачиваясь, из угла в угол. Несмотря на боль, обиду и усталость голова прояснилась, будто пролилась свежая, холодая струя воды. Как долго будут насиловать меня? За что? Не в силах стоять, я рухнулся на койку, но, услышав скрип двери, поднялся. Мой мучитель не отходил от двери, всё время следил в глазок. Время стерлось, тишина залепила уши, словно глина. Я уже не мог поднять голову, и, понимая, что надо мной вновь стоит этот изверг, я мысленно попросил помощи у Бога, чтобы боль от удара не была такой сильной. Но меня не трогали. Теперь я увидел не своего мучителя в галифе, а яйцеголового провожатого. Злоба дрожью прокатилась по всему телу, захотелось улыбнуться и сказать: «А, и тебе сегодня не до сна?» Но я молчал, глядя на его маленькие, как у Гитлера, усики.
- Ну что, Звягинцев, желаешь во всем сознаться? – я впервые услышал его голос, и он показался тонким, визгливым, как у истеричной женщины.
- В чем? – прошептал я.
- Во всем, - и он протянул мне бумагу. – Ни тебе, ни нам нет смысла тратить время, зачем лишние допросы и муки? Правильно я говорю? – он смотрел на меня, не моргая, и глаза казались нарисованными на бледном безучастном лице. – Ведь всё совершенно ясно, Звягинцев. Ясно, как днем!
Я не находил сил прочесть то, что мне подсунул яйцеголовый, и, стараясь собрать волю и внимание, смотрел, как он расхаживает из стороны в сторону, как медведь в клетке, и чеканит рубленными фразами:
- Отпираться совершенно бессмысленно. Твоя вина полностью доказана. Следствие располагает восемнадцатью доносами на тебя, - он остановился, согнулся, я чувствовал запах чеснока и ждал, когда закончится эта мерзкая пауза:
- Первый донос на тебя поступил еще в начале весны, партийную бдительность проявил товарищ Гейко, - он говорил так, будто доставал из рукава френча главные козыри. – Степан Степанович сообщил нам о твоих связях с антисоветским элементом, но он как честный человек не мог даже догадаться, что ты связался с целой группой врагов советского народа. С группой, хорошо законспирированной и отлично подготовленной для ведения подпольной, изощренной подрывной деятельности. Ведь об этом ты, конечно, ничего не говорил Гейко, когда принес статью о вашем главаре?
- Если бы всё было именно так, - я удивился спокойности своего голоса. – То тогда в чем смысл, мотив писать об Эрдмане в газету и тем самым выдавать так называемую подпольную банду?
- Да, ваша группа действовала нагло, на удачу. Возможно, вам поступило задание из Германии легализоваться, это мы выясним очень скоро. Товарищ Гейко оказался проверенным и бдительным идейным борцом с такими, как ты и твои подельники. Не на того напали! И не только он. В доме на улице Чернышевского жильцы дали подробные показания о вашей шайке, паролях и тайной сходке. Каким надо обладать изощренным, кощунственным воображением, чтобы желаемую вами победу мирового зла на всей планете – фашизма, именовать весной мира? Наглецы, мерзкие служаки! Знаешь, как лично мне, человеку, прошедшему гражданскую войну, было противно соглашаться с тем, чтобы подождать и не брать вас всех и сразу! Но я выполнял приказ, и мне нелегко было ждать сегодняшнего дня, когда наконец-то раскрыли вас всех.
Я не знал, что ответить на этот бред.
- Мы следили за вашим главарем, Эрдманом, за его подельниками и тобой, единственным русским, завербованным в немецкой профашисткой группе. Благодаря проверенным людям нам удалось в самом начале, можно сказать, в зачатке предотвратить вашу попытку передать шифровку в Германию под видом научных работ. Собственно, ваша наглая вылазка дала следствию последние улики.
- То есть, Карл Леонович все-таки… попытался передать рукописи?
- Да, именно! Но ему не удалось отправить шифровку дальше Воронежа. Так вот! 
Слеза сорвалась, покатилась по носу, повисла на моей верхней губе: бедный Карл Леонович, неунывающий человеколюб, идеалист, борец за мир и праведник! Вот где ты пропадал эти дни – искал верных людей, чтобы отправить на Запад свои работы, веря, что они помогут! Ну почему же ты ничего не сказал мне? Я бы попробовал тебя отговорить, зная, как это опасно! А ты не знал, а если и знал, то отказывался трусить, медлить. Наверное, ты посчитал, что пришел день, ради которого родился на свет. Что вся жизнь, открытия, бессонные ночи, разочарования, откровения и труды были нужны именно для этого. Я представил, как Эрдман сидит, перед ним на столе – отпечатанные рукописи, и он думает, как выпустить их, словно глашатаев, из своей душной каморки. Отправить птицу мира и предотвратить большую войну. Да, да, он говорил, и не раз: «Только правда остановит это! Солнце светит для всех, и если спрятаться от его лучей, это не значит, что оно не существует, ведь именно Солнце – источник света материального, а Бог – причина всему. Когда, словно гром, прогремит истина, солдаты бросят оружие, покаются, и начнется эра созидания! Двадцатый век пошел по кривому, темному пути, и именно теперь у нас есть шанс вернуть его на тот путь, который ему предначертан! Не путь войны, горя и слез, а мира и Весны!»
Вот что он хотел! А эти… Я следил за яйцеголовым, и он напоминал мне бездушного охотника, обложившего сетями невинных зверьков.
Бедный, бедный Карл Леонович.
- Так вот, Звягинцев, у тебя есть единственный путь – раскаяться во всем, и сотрудничать со следствием. Внимательно ознакомься с этой бумагой. Считай, что мы идем тебе навстречу, хотя с таким врагом, как ты, этого и не следовало делать. Принимай это как великую и ничем незаслуженную милость. Прочти. Потом тебя вызовут ко мне, и ты там всё подпишешь.
Тишина после его ухода казалась могильной. В окошке забрезжил рассвет. Я держал перед лицом лист бумаги так, чтобы со стороны двери казалось, что читаю. На самом деле я закрыл глаза и пытался уснуть: мысли путались, как сеть в руках мальчишки, а чтобы понять хоть что-то, мне надо хоть немного прийти в себя.
Мир, бескрайняя вселенная, мудро устроенный космос и его законы, великое таинство рождения, создание каждой былинки и всего сущего, наконец, любовь... Это – главные ценности, ради которых можно умереть. Но всё, что теперь окружало меня, всеми своими темными силами пыталось опровергнуть эти истины, доказать, что мир основан на лжи, предательстве, злобе и трусости, что именно они движут историей и судьбой каждого сознания. Я видел во сне коршуна, схватившего огромную рыбу в мощные когти, медведя у горной реки, обвал камней с кручи и будто слышал чьи-то крики. Тяжелые блестящие сапоги мяли вязкую землю, и я видел себя камушком на ней. Вот и конец твой, Коля, обличитель пороков молодежи, мастер фельетона, написанного по разнарядке шефа. Вся твоя жизнь – насмешливый фельетон, написанный кем-то про тебя, за тебя. Теперь жди, как на твоей могиле спляшет ансамбль восхваленных тобой рабфаковцев.
Светало, и я поднялся, подошел к окну прочесть бумажку, написанную аккуратно от руки. До сих пор, хотя и примерно, помню ее слова:
«Следствие обладает достаточно вескими доказательствами о моем участии в прогерманской антисоветской организации, и поэтому желаю рассказать самостоятельно, не скрывая ни одного факта, о проведенной как мной, так и другими участниками группы действиях с тем, чтобы получить смягчение наказания. Я был завербован (здесь оставили место для написания даты) с целью ведение подрывной антисовесткой пропаганды. В состав группы входили…»
Ниже шли около двадцати фамилий – исключительно немецких, сейчас я, конечно, не могу вспомнить их все, но первой, конечно же, значился Карл Эрдман. Я не успел сообразить, что это, и как мне быть – дверь открылась, и надзиратель коротко произнес:
- На выход.
Я надеялся оказаться на улице, думал, что глоток свежего утреннего воздуха поможет собрать мою волю и мысли, но вместо этого мы спустились в какой-то подвал и долго шли темным тоннелем, затем поднялись и оказались, как я смог догадаться, внутри серого дома – тюремное помещение имело с ним подземную связь. Меня привели к двери и приказали войти.
За широким столом в кабинете, уставленном книгами, сидел… майор Пряхин. Я даже вздохнул как-то легко – несмотря ни на то, в этом замкнутом вражеском мире он по-прежнему, по привычке казался мне «своим» человеком.
- Что это у тебя в руке? – спросил он.
Я протянул ему бумагу.
Майор долго читал ее и почему-то хмурился:
- Это у тебя откуда? Сам написал? Когда и почему?
- Нет, мне принесли.
- Кто?
- Этот, как его, не знаю…
- Капитан Циклис?
Я молчал. Дядя Женя свернул бумагу и убрать под сукно.
- Вот что я тебе скажу, - он скрестил руки и молчал. – Ты совершил огромную ошибку, ты понимаешь?
- Да, - вдруг признался я.
- Немецкая подпольная группа полностью арестована, и этот факт тебе должен быть понятен.
- Я не знаю этих людей. Только Эрдмана. Я говорю честно, поверьте мне, - сказал я с мольбой в голосе, и майор Пряхин посмотрел на меня как-то особенно, с хитринкой, но по-отечески, словно принимал исповедь.
- Допустим, это так. Возможно, что я тебе верю. Но верю я, или кто-то другой, не имеет значения. Вопросы веры попы решают, а у нас следствие. Именно здесь и сейчас мы должны окончательно выяснить, что ты за рыба. И помни, что от каждого твоего слова зависит не только твоя судьба, но и родных.
Я помолчал. Не в силах смотреть на Пряхина, я поднял глаза на портрет Дзержинского, но его лицо заставило меня дрожать еще сильнее.
- Ладно, садись и пиши.
Я взял лист бумаги, и дядя Женя надиктовал мне новый вариант моего «чистосердечного раскаяния», от предыдущего он отличался тем, что я был введен в неведение и стал невольным соучастником группы, которая выдавала себя за ученых. При этом имена он надиктовал те же.
- А теперь ставь подпись, - Пряхин считал дело завершенным.
- Нет, - друг прошептал я.
Пряхин, пока диктовал, всё время вращал в пальцах длинный мундштук – он давно бросил курить, но с этим предметом не мог расстаться. Он резко бросил его на стол:
- Что ты сказал, глупый мальчишка! Ты не понял, что я вытягиваю тебя из болота, спасаю от смерти, черт тебя дери! Хотя и не имею права этого делать!
- Но, спасая себя вот так, я обрекаю на суд и мучения два десятка людей, которых даже и не знаю…
- Молчать! – майор привстал, он дышал тяжело, но потом успокоился. – Уверяю тебя, все они – самые настоящие преступники, и не печалься об их судьбе, они враги народа и заслужили кары. Ты знаешь меня с детства, я никогда не вру.
- А я не могу вот так, не могу!
Я схватился за волосы и, не выдержав, заплакал. Меня сломали, как мальчишку.
- Вывести! – крикнул майор, и тут же появился мой провожатый, - никого в камеру не пускать, и даже Циклиса, передайте ему, что это мой личный приказ!
Меня вновь опустили в мертвый мир камеры и оставили одного… надолго.
Надолго.
Написал это слово с красной строки специально, и задумался – какое небольшое, короткое слово, на листе выглядит маленьким, но означает оно минуты, бесконечные, горькие, слитые в единообразный тяжелый поток дней. Два раза в день мне приносили баланду – жидкую пшенную кашу, и я привык к ее недосоленному вкусу. Я царапал ногтем на стене каждый раз, когда меня кормили – именно так я мог понять, сколько дней прошло. Когда набралось двенадцать отметин, меня впервые вывели во двор.
Я стоял, жмурясь от солнца, и не мог понять, что за женщина плакала передо мной. Она обнимала меня, целовала, стараясь не голосить, и только благодаря запаху духов  я понял, что это мама. Да, только до боли знакомая «Красная Москва» подсказала мне, кто стоит рядом. Я не узнал в женщине с осунувшемся лицом, заплаканными пустыми глазами красивую женщину, любившую щегольски одеваться, модницу и красавицу. Передо мной стояла мрачная статуя. Ее лицо было трудно узнать – несколько дней изменили так, как меняется, сереет, натягивается кожа у покойника, заостряя скулы и нос. И она, и люди в форме позади меня казались неживыми, словно я оказался в театре кукол, режиссером которого выступала Беда:
- Сынок, мне разрешили свидание! Столько дней я просила! И не дали ничего тебе передать, не разрешили, а я так хотела…
- Мама, не плач, - я пришел в себя, ее голос привел меня в чувство. - Как папа?
- Я не знаю! Но я должна сказать! Поверь, тебе надо во всем признаться, ради нас и себя!
- Но я ни в чем не виноват.
- Я верю, - она помолчала и потупила взор. Мама всегда делала так, когда ей приходилось врать. – И отец тоже верит.
- Они хотят, чтобы я написал донос!
- Тише!
Я почувствовал движение за спиной. Мама обернулась к надзирателям, и они что-то приказали жестами.
- Сынок, будь разумней! Очень прошу тебя!
Ее увели. Больше мы уже никогда не виделись. Забегая вперед, скажу, что моего отца сняли с должности – формулировка не касалась меня, но причина лежала на поверхности. Его перевели из Воронежа в Новосибирск, где он работал радиоинженером на каком-то эвакуированном предприятии, они с матерью жили в нищете. В конце сорок третьего он был осужден на десять лет за вредительство на производстве и пропал в лагерях. Мама умерла тихо и страшно, скончалась от горя, живя у чужих людей. Говорят, она работала прачкой и ютилась в какой-то насквозь продуваемой времянке…
Мне горько писать об этом. Я взял на себя страшный грех, думая, что спасу их жизни. Никто и никогда не знал, что я натворил. Я исповедуюсь перед тобой, Мишенька, и только перед тобой. Никому, и деткам своим будущим не рассказывай об этом страшном, трусливом моем поступке. Он никому не помог.
После еще четырех дней в камере я, вспоминая лицо мамы… подписал ту проклятую бумагу, надиктованную майором Пряхиным…

13

- Почему встал так рано? Не спалось? - голос отца отвлек меня. В тетради осталось не более пяти листов.
- Да я и не ложился, пап.
- Что так? А я спал, как убитый.
- Рад, что отдохнул. Завтракать будешь? Я сейчас что-нибудь соберу.
Летнее утро разгоралось быстро, ничто уже не напоминало о вчерашнем дожде, и день обещал быть душным. О том, что сегодня нужно работать, думать не хотелось.
- Ты куда планируешь ехать? - спросил отца, когда ели шипящую на сковородке яичницу.
- Собираюсь в гараж.
- Отлично. Сможешь тогда мусор с собой взять выбросить? Я целую коробку хлама собрал.
- А что сам-то не можешь?
- Боюсь не успею, дел очень много.
- Вечно у тебя отговорки. Ладно, помогу.
Мы положили в его багажник короб - он оказался так тяжел, что один я бы не справился. Пожав руки, расстались, я провожал взглядом машину отца, положив руки в карманы, пока она не скрылась за поворотом.
И вот я один... И вот он - понедельник, летний, жаркий, зовущий к неге и безделью. Самый худший из всех возможных понедельников. Уже через полчаса я ехал за рулем по песчаной дороге, с завистью глядя на вечных дачников - пенсионеров в плавках и панамах, с темно-коричневыми от загара плечами, они неспешно бродили по участкам, поливали цветы и грядки. Но и они остались позади, я вырулил с улицы Горького на развилку Северного моста, и скоро стал одной из множества песчинок огромного, ревущего моторами города. Я спешил к событиям нового дня, чтобы рассказать о них читателям.
К полудню, посетив выставку и встретившись с каким-то депутатом, устав от разговоров, вечных пробок и жары, я поехал в редакцию на Московский проспект. Рабочий день, казалось бы, только начался, но я уже устал и мечтал скорее вернуться на берег, развалиться в кресле и, конечно же, ничего не делать. Сказывалась ночь без сна. В корреспондентской работали шестеро коллег, остальные были на заданиях. Я хотел заставить себя расшифровывать интервью, но вместо этого без цели читал что-то в интернете и потягивал чай. Кто-то положил мне ладонь на плечо:
- Сереж, к нам пришел интересный гость, можешь побеседовать? – я повернулся. Редактор нашего портала Юля – худенькая, как всегда, излишне накрашенная, улыбалась. За ее спиной стояла женщина в летнем платье.
- Познакомься, это – Ольга Фадеевна Рудева, краевед, - сказала редактор. – Думаю, нам стоит подготовить несколько репортажей. Тебе надо будет сходить на экскурсии «Воронеж пешком», Ольга Фадеевна тебе все расскажет.
Ну вот, хоть что-то интересное, подумал я.
Я подвинул от соседнего стола кресло для посетителя и предложил чаю, при этом успев включить диктофон. Сам иногда поражаюсь, насколько мои действия доведены до автоматики. Ольга Фадеевна отвечала на вопросы, рассказывая о недавних экскурсиях – «Воронеж театральный», «Древний город Воронеж». Из папки она доставала фотографии, распечатки прежних публикаций.
- Много фото выложено в нашей группе в социальных сетях, если понадобиться, их можно тоже использовать на ваше усмотрение, - говорила краевед. – Там есть и анонсы будущих экскурсий.
Слушая, я также на автомате успел найти эту группу и подписаться. Обещав быть послезавтра на пешей прогулке по городу, я, сам не понимая почему, решил спросить:
- А вы слышали что-нибудь об истории дома номер семьдесят на Володарского, в котором жили чекисты?
Краевед молчала, с интересом глядя на меня. Легкая улыбка говорила – я задел какую-то особую тему:
- Еще бы, не просто слышала, я некоторое время жила в этом доме.
Я невольно выпрямился, подвинул диктофон поближе к собеседнику.
- Это здание – часть целого комплекса, построенного в начале двадцатого века для работников спецслужб, - я слушал рассказ. – Сотрудники ОГПУ закрепились в историческом центре Воронежа еще во времена гражданской войны. Для удобства в работе они выбрали лучший дом, когда-то принадлежавший купцам Нечаевым, сейчас там памятник Бунину. А для жилья им определили несколько домов «врагов народа» неподалеку – купцов Бухонова и Трубецкого. Затем в тридцатые годы на нынешней улице Володарского стали строить здание для НКВД, сейчас это театр юного зрителя. Сад «Аквариум», что был неподалеку, превратился в парк имени Дзержинского, а ближайшие улицы Покровская и Воскресенская получили имена того же Дзержинского и Орджоникидзе.
Услышав это, мне почему-то вспомнилась компьютерная игра, стратегия в стиле фентези, подростком я мог дни напролет «зависать» в ее виртуальном мире. Если играть за нежить, чтобы строиться и осваивать земли, их нужно было сделать территорией мертвых, выжечь и обезобразить. Чекисты, видимо, также меняли под себя территорию.
- Так что работники НКВД получили для себя лучшие места в центре города, - продолжала краевед. – Семидесятый дом возводился здесь специально для них, в стиле конструктивизма, там были большие даже по сегодняшним меркам квартиры – больше ста двадцати квадратных метров. Он был автономным, и попасть туда было нелегко.
Ольга Фадеевна в подробностях рассказала мне то, что я уже знал из воспоминаний Звягинцева, в том числе и про тюрьму:
- Даже сейчас в подвале одного из подъездов есть дверь с глазком и тюремным засовом. Видимо, в том время, когда после войны сносили тюрьму, кто-то решил заиметь себе такую крепкую дверь. То, что она связана с горем и людскими бедами, видимо, не смущало, тогда люди были другие.
- Да, жутковато как-то, я бы ни за что себе такую дверь не поставил, - сказал я.
- Люди мыслили иначе, они пережили страшное время и были закалены. Старожилы уверяют, что между «семидесяткой» и обкомом партии на площади Ленина был подземный ход. Лично я в этом не сомневаюсь. О нем не раз шла молва, да и в целом это в духе того времени. Потом, после смерти Сталина, сотрудники КГБ его замуровали.
Затем Ольга Фадеевна рассказала, что в годы войны судьба посмеялась над судьбами жильцов «дома чекистов». Во время оккупации семидесятый дом сильно пострадал, как и в целом Воронеж, который фашисты разрушили практически полностью. Вернувшиеся в разрушенный город сотрудники спецслужбы вынуждены были жить с семьями… в той самой тюрьме, где когда-то содержались заключенные. А «семидесятку» уже потом восстанавливали пленные немцы. По воспоминаниям старожилов, при ремонте находили арки, проемы, трубы между квартирами – видимо, они были для связи. Когда работы завершились, тюрьму за ненадобностью снесли. 
- В истории этого дома не обошлось без мистики, - на этих словах я оглянулся и понял, что коллеги отвлеклись от мониторов и слушали наш разговор. Даже редактор Юля смотрела на Ольгу Фадеевну, не обращая внимания, что на ее столе вибрировал телефон. – С ним связано много странностей, есть то, что смело можно назвать судьбой, роком. Практически все дети – потомки сотрудников НКВД, трагически ушли из жизни. Хорошие, образованные люди, которым только жить и жить, гибли в автокатастрофах, тонули, заболевали, спивались. При этом их ровесников, переехавших в «семидесятку» и не имевших кровных родственников из органов, несчастья обходили стороной. Это замечали все, пугаясь очевидной мистике событий.
Помолчав, она добавила:
- Этот дом – свидетель многих трагедий. Он – не просто памятник, а самое настоящее напоминание о том, что все на земле, любой шаг, поступок имеют цену и последствия. 
Никогда в нашей редакции не было так тихо.
- Об этом обязательно, - сказала Юля, - просто обязательно надо написать.
«Ага, - подумал язвительно я, - а не про твои любимые убийства, прорывы канализации и капремонты».
- Чтобы рассказывать людям об этом, мы и создали наше сообщество, - улыбнулась Ольга Фадеевна. – Мы каждый день проходим, проезжаем мимо зданий, строений, не зная, не замечая того, что почти каждое из них – как открытая книга. Нужно только потрудиться, обратить внимание, научиться читать – и мы узнаем так много о прошлом, о людях, живших в нашем городе! Иногда маленький невзрачный домик, в котором жила всего одна семья, может рассказать больше, чем огромная девятиэтажка. Там была своя жизнь, трагедии, радости. Когда мы рушим прошлое, мы не домов лишаемся, а выхолащиваем ценности, опустошаем себя. Как сквозняк выносит тепло из дома, так и мы выносим суть, смыслы, лишаемся исторических корней. Человек, который не относится бережно к вещам в своем доме, никогда не будет беречь и все остальное. Пустые люди оставляют после себя пустое место. Ведь раньше, когда хотели сглазить, говорили – «чтобы пусто тебе было!»
Она помолчала.
- Пустота и есть тот сглаз, который мы получили из-за исторических невзгод. Мне жаль людей, которые, получив образование и заняв высокое место в обществе, остались варварами, равнодушными к прошлому, бесчувственными к родной старине. Они точно также относятся не только к историческим памятникам, а ко всему – к природе, к городу. Они глухи ко всему тому, что с точки зрения культурного человека надо любить, хранить и беречь. Когда варвары захватили Рим, они сносили памятники на городских форумах, чтобы сеять пшеницу. Сегодня есть люди, которые поступают точно также, только ради современного хлеба, торговых комплексов.
Все молчали.
- Так что архитектура и о нас самих поведает не меньше. Ведь то, в каком состоянии находятся чудесные памятники, не характеризует ли нас? Наше отношение к жизни? Именно к жизни – как мы обращаемся с историей, также мы смотрим и на все вокруг. Скоро мы организуем экскурсию «Теневая сторона Воронежа», чтобы показать людям, что стало, во что превратились многие наши памятники. Без войны и нашествия врагов, бомбежек и оккупации, просто от бездействия и нашего общего равнодушия.
 Ольга Фадеевна вздохнула:
- Если вы все же захотите написать о доме на Володарского, я могу на время дать вам мою работу, посвященную этой теме. Только это рукопись, я все собираюсь, но не успеваю перевести ее в электронный вид.
- Спасибо! – сказал я, удивляясь, как сама История нашла меня. Каких-то несколько дней назад я и не задумывался об этом, но вот дом – большой, серый, он будто сам громко постучался ко мне, поведал о себе, добавив как бы между прочим, что и мой родственник жил в нем, занимая далеко не последнее место…
Вспомнились слова о незавидной судьбе потомков чекистов, и я невольно поежился. И верно – вспомнилось, что двоюродная сестра моей мамы умерла от рака, долго страдала, перенесла несколько сложных операций. И еще я слышал историю про дядю Сашу, он пьяный разбился на мотоцикле, кажется, в семидесятые годы, задолго до моего рождения. Осталось только помолиться и попросить, если возможно, замкнуть эту цепочку.
- Вам позвонит наш активист, Таня Лукьянова, она передаст мою рукопись о доме, - сказала Ольга Фадеевна, - я вам доверяю, но очень прошу, сохраните ее, она всего в одном экземпляре.
- Конечно-конечно, - ответил я. – Более того, обещать не буду, но постараюсь если не всю работу, то хотя бы часть ее набрать на компьютере.
- Это будет здорово! Я буду вам так благодарна, я просто не успеваю.
Я поблагодарил краеведа и проводил. Подниматься опять не хотелось, решил подышать. Было душно, тянуло побыть в тишине, но даже в нашем проулке не удавалось спрятаться от городского шума, урчания сотен моторов, проносящихся по проспекту. Мой коллега – Витя Малуха, спустился, слегка покачиваясь, закурил. Мы с ним были единственные корреспонденты мужского пола в большом коллективе редакции, журналистика из-за невысоких зарплат давно стала «женской профессией».
Я попросил сигарету, думая, как быстро опять втянусь в эту привычку. Я бросаю и начинаю курить постоянно с четырнадцати лет, с перерывами порой на полгода и больше. Но все равно берусь за старое, вот и теперь.
- Классно она рассказывала! – сказал Малуха, давая мне прикурить. – Вот кто делом реальным занят, не то что мы.
Я кивнул. С этим сложно спорить – сочиняя каждый день по десятку коротких новостей в сухом «форматном» стиле, выдавая интервью разной степени скучности, мы были самыми настоящими бездельниками. Журналисты – трудно сказать, по собственной воле, или нет, давно отказались от служения высоким целям, и потому стали лишними людьми в обществе. Люди, интересуясь новостями, совсем не брали в расчет автора и его мнение, да и нас вынуждали доносить информацию, а не оценивать ее. Так что мы стали роботами. Скоро компьютеры сами начнут формировать новостные заметки, брать интервью, и тогда от нас совсем откажутся. Я уверен, что с задачами, которые сейчас ставят перед нами, машины справятся не хуже.
Я молча стоял, а Витя просто смотрел на меня и, кажется, он ловил мои невеселые мысли.
- Краеведы, бессеребренники, чудаками кажутся, - сказал он. – А ведь это просто люди увлеченные, со своей целью и миссией, каждый из них в глубине души убежден, что занят важным делом. Собственно, это и есть их стержень, ради него они вкладывают силы и даже средства. А мы – нет. Мы не верим в то, что делаем, даже на поверхности души не верим.
Он потушил окурок. Я знал, почему Малуха так говорил, что его раздражает. Юля отчитала его за то, что он взял с какого-то сайта новость и хотел поставить ее почти один в один, заменив всего пару слов. И поступил он так не потому, что думал украсть чужие мысли – там их просто не было. Даже не в лени дело. Он больше не любил профессию. Перегорел, устав от нестыковки реальности и собственных ожиданий.
Эх, Витя, вот стоишь ты, закурив вторую сигарету, небритый, сутулый, с ощутимым даже на улице шлейфом ночного подпития, и глаза твои мутны. А ведь я знаю тебя давно, и учились вместе, только ты – на два курса старше. Тебя же сам заведующий кафедрой всем в пример ставил! Старик – либерал и идеалист, он на тебя просто молился! Ценил твой слог. Кому он нужен теперь, да? У тебя над кроватью тогда висел портрет Василия Пескова и ты говорил, что добьешься своего, обязательно проедешь по стране и станешь автором лучших очерков о природе и людях. Ты видел себя мастером, представлял на вершине и мечтал, конечно, не о том, что имеешь теперь. Если бы тебе, тогдашнему студенту, открыть правду и показать тебя нынешнего, ты бы плюнул и не поверил, да. Журналисты сейчас – самые лишние люди. Это уже не творческая профессия, в ней может преуспеть разве что амбициозный халтурщик. А ты не смог стать таким.
- Молодец, эта Ольга Фадеевна, краевед, - наконец произнес он. – А Юлька – дура. Ненавижу ее. Псевдоредактор. Сама бы в жизни хоть что-то написала. Администратор от журналистики, смех один.
И тут ты по-своему прав. Я это тоже знаю и вижу. И мне ты сейчас говоришь все это только потому, что доверяешь, хотя мы далеко не друзья, и не будем ими. В нашей профессии стало излишне много девочек, особенно много – на командных местах. С другой стороны, я не знаю, какой редактор лучше – глупенькая Юлечка, или недосягаемый в своей идейной правоте Степан Степанович Гейко… Мне подумалось, что в любой ситуации, при любой власти и строе всегда что-нибудь обязательно пойдет не так. Не одно, так другое. Я ощутил бессилие от понимания этого, и понял, что лучше обо всем этом просто не думать.
Мы шли с Витей Малухой вверх по лестнице, и, глядя на его сутулую спину, я подумал: «Бедняга, ты плохо кончишь». Захотелось выкрикнуть это. Но зачем? Я промолчал, да и он не поймет, ведь мы и не говорили с ним по душам сейчас, а так… просто покурили, перебросились парой фраз.
Рабочий день, как всегда, очень медленно подходил к концу. Я спускался вниз, на ходу позвякивая ключами и думая, что скоро окажусь на даче. В этот момент завибрировал телефон, и, достав его, я увидел незнакомый номер.
- Здравствуйте, Сергей?
- Да, слушаю.
- Меня зовут Таня Лукьянова, я звоню по просьбе Ольги Фадеевны, она просила передать рукопись.
«Как быстро!» - подумал я. Да, Витя прав, краеведы – настоящие фанаты, если бы их нанимали на работу и платили за краеведческий труд, все бы они получали премии за усердие. Среди них, конечно, есть люди одержимые и не всегда адекватные, даже откровенно сумасшедшие, но не бывает унылых и пассивных.
- Где мы можем встретиться?
- Я сейчас в центре, в районе «Утюжка». Но иду в сторону Петровского сквера. Давайте встретимся у «Петровского пассажа», хорошо?
Медленно продвигаясь на машине по Московскому проспекту, я подумал: никто не любит  пробок. А я вот, честно, когда стою в веренице автомобилей, то трогаясь вновь, то ожидая движения, часто задумываюсь о жизни. Да, определенно есть какая-то философия в дорожных пробках. Они дисциплинируют. Кто-то не выдерживает, хочет рвануть, но только нервничает, выслушивая раздраженные сигналы со всех сторон. Когда такой поток по всем дорожным полосам, ты бессилен что-то исправить, каким бы мощным ни был твой двигатель, и сколько бы ни стоила твоя машина. Это нужно понять и принять, но многие ли сохраняют спокойствие? Я – да, и понимаю свое место простой единицы в потоке, впереди меня кто-то уже прошел определенный путь и ближе к цели, но и позади очень многие. Кажется, все мировые религии учат смирению и глубокому пониманию устройства мира. К этому зовут и пробки, нужно просто понять и принять их нравоучение. Но нет – моторы бесполезно ревут, иногда слышны крики и ругань. Глупые люди.
Я обещал Татьяне, что буду через двадцать минут, но негде было припарковаться, и я проехал до улицы Коммунаров. В последнее время, даже если я опаздывал на важное мероприятие, то никогда не переживал по этому поводу и тем более не бежал. Пусть бегают мальчики-корреспонденты и особенно – девочки, раз их развелось так много. Но сейчас, хотя и повод особенным не назовешь, да и смысла нет, но я почему-то я шагал всё быстрее и быстрее, а затем вовсе бросился со всех ног, огибая прохожих.
У входа в «Петровский пассаж» стояла девушка. Она улыбнулась:
- За вами гнались?
- Нет, это я так к вам спешил, - честно ответил я.
На мгновение наши глаза сошлись. У Татьяны они были черные, глубокие, и трудно было понять, то ли смеются они, то ли плачут. И странная мысль поразила меня – неужели я вот так загляну в них только сейчас, на миг, и всё? Девушка передаст мне папку, мы поблагодарим друг друга, и разойдемся.
Я каким-то особым, наверное, звериным чутьём почувствовал, принял и распознал всю её, словно знал Татьяну всю жизнь, искал и стремился к ней. У нее был какой-то особый родной запах. Нет, не духов вовсе, а какая-то иная, далекая и близкая одновременно нота, которая слегка тронула что-то во мне, и душа зазвенела, словно сотня маленьких колокольчиков.
Кто она? Татьяна младше меня лет на семь, а может быть, и больше, хотя этот взгляд… такой умный, осознанный, взрослый. У девушек слегка за двадцать обычно не такие глаза. Да и что со мной случилось вдруг, не пойму.
Я долго молчал. Она протянула папку, и мы сжали пальцы, каждый со своего уголка, и смотрели друг на друга. Татьяна улыбнулась и сказала:
- Понедельник – трудный день, вы, наверное, устали сегодня?
- Почему же, нет. Хотя вы правы.
- Я так подумала, потому что у вас очень усталый взгляд, немного грустный. И еще вы не расслышали мой вопрос про Ольгу Фадеевну…
- А вы спросили?
- Конечно.
- Ах да, Ольга Фадеевна, - и я глупо повторял эту фразу, - вы знаете, Татьяна…
- Таня, лучше просто Таня.
Что же сказать? Черт меня возьми, что же? Я был не готов к этой встрече, терялся, а на языке вращались, как веселые мысли-кружочки, какие-то лишние, неуместные слова.
- Я обязательно сохраню рукопись, изучу всё, и верну быстро. С ней ничего не случиться.
- Не сомневаюсь, - она продолжала улыбаться, и мне казалось, как-то участливо, тепло, очень тепло… И добавила:
- Мне пора, сейчас уже начинается встреча с Николаем Сапелкиным здесь, в книжном магазине. Он писатель и краевед, вы наверняка о нем слышали?
Я кивнул. С Николаем Сергеевичем мы были не просто знакомы, а подготовили не одну статью для журналов, газет и сайтов. Я работал над многими его проектами и считал своим старшим другом.
- Он скоро отправляет из Воронежа на Север и хочет проехать на машине до Магадана. Сегодня расскажет об этой экспедиции, - говорила она. – Страшно интересно, вы простите, но я так боюсь опоздать.
Мои мысли прояснились:
- Таня, так ведь и я тоже приехал сюда послушать, здорово, что у нас так всё совпало, - если душа способна дышать, подумал я, то сейчас она у меня выдохнула с радостью и облегчением.
- Ну что же, пойдем! – сказала она, и мне было радостно проходить с нею через стеклянные двери, видеть ее плечи, белые волосы, слышать – да, теперь именно слышать ее запах. Я шёл за ней, и был рад этому. Как-то странно и неожиданно для себя я ощущал, что жизнь моя, моё время движется, будто дорога, которая вьется змеей, порой делая резкие повороты. Вот и сейчас она словно сменила направление. Ведь я мог бы просто попрощаться и ехать на дачу. Ничего особенного. Несколько минут назад я вовсе и не знал Таню, её в моей жизни не было. Не было тридцать с небольшим лет, которые я прожил. И вот секунды, секунды, да, какие-то секунды. А я уже верю, будто что-то пошло иначе. Она казалась мне маленькой, аккуратной, похожей на куклу, но в самом хорошем смысле – обычно я называю куклами пустых девушек. А Таня была иной.
Я хорошо знал книжный клуб в «Петровском пассаже» - там создали уютную обстановку, и собирались люди особого склада и интересов. Здесь постоянно проходили каких-то встречи, часто именно здесь презентовали книги крупные российские писатели.
Встреча еще не началась. Вокруг Николая Сапелкина собралась группа, и он им что-то рассказывал. Мы поздоровались, и путешественник отвлекся, спросил меня о чем-то, я отвечал. Боялся, что потеряю Таню, что она растает здесь среди стеллажей и полок, станет невидимой и уйдет, словно и не бывала. Превратится в образ, пейзаж на стене, и будет также улыбаться мне, но уже из далекого мира, словно я лишь придумал её. 
Но Таня, конечно, была здесь, она села в уголке и листала какой-то журнал. Я решил устроиться с противоположной стороны, так, чтобы не показаться ей назойливым, но и во время встречи видеть её. Вернее, смотреть всё это время только на неё.
- Во время отпуска большинство стремится к морю. А вот я решил отправиться на Cевер, - рассказывал герой вечера. Таня что-то записывала, положив ногу на ногу. – За тринадцать лет я побывал в Воркуте, Норильске, Нарьян-Маре, Владивостоке, Магадане и других городах Севера и Сибири, а в первую экспедицию отправился с  группой единомышленников в тридцать лет.
- Путешествовать по России дорого, в Европу было бы съездить дешевле, - бросил реплику кто-то.
- Конечно, это так, - ответил Николай Сапелкин. - Но я бывал и в  Европе, и в Латинской Америке. Но вот тянет меня лучше узнать не далекие берега, а родную страну. В России отдых интеллектуальный, потому что в процессе познаёшь свою Родину. Часть маршрута по Северу и Сибири можно преодолеть на машине, автобусе, самолёте, а где-то приходится лететь на вертолёте или плыть на катере, пробираться на вездеходах и снегоходах. Территории на Русском Севере огромные, хорошие дороги между населёнными пунктами – редкость.  Поэтому мы поедем на грузовиках.
Николай Сапелкин рассказывал, что люди на Севере и в Сибири удивительно щедрые и великодушные, и потому они там по-настоящему счастливы. А я думал о том, что счастье не стоит искать где-то далеко, может быть, оно здесь, рядом, нужно только потянуть руку, сделать усилие, открыть душу новому дню.
- Экспедиции по Сибири и Северу довольно длительные, - говорит путешественник. – Прошлая поездка в Красноярский край, к месту падения Тунгусского метеорита, и обратно заняла у нас больше шестидесяти дней. А путешествие новое путешествие мы планируем на два с половиной месяца. Мы проедем больше двадцати тысяч километров. Уже запаслись продуктами, горючим.
Таня, слушая рассказчика, несколько раз посмотрела на меня, и быстро отводила глаза. Я, видимо, обжигал её своим интересом, и она это чувствовала. Тогда я невольно отводил взор, смотрел на толстый ряд какой-то энциклопедий.
После встречи ко мне подошёл Николай Сапелкин, мы договорились, что после экспедиции я первым возьму у него интервью. Он спросил, продолжаю ли я писать стихи, или журналистская рутина полностью поглотила меня. Я врал, что да. Рассказал про дачу, и он кивал, поддерживая меня:
- У творческого человека должно быть такое место, свое, потаенное, нужное ему, где он сможет не просто отдыхать, но еще и развиваться. Писать, стараясь разобраться в себе, научиться быть честным с самим собой, и благодаря этому стать лучше, - сказал он.
Не знаю почему, но я сам затянул этот разговор и понял, что упустил Таню. Люди расходились, и ее в книжном клубе уже не было. Попрощавшись с путешественником, я суетливо побежал, и, кажется, невольно толкнул кого-то в дверях.
Было уже около девяти, вечер падал на город мягким июльским покрывалом, пары прогуливались, кто-то фотографировался у памятника Петру Первому. Тани нигде не было. Я бросился к остановке, хотя и не мог знать, в какую сторону она пошла. Вот же дурачина, ругал я себя, так глупо, без всяких причин упустил её. Конечно же, не навсегда – сегодня найти человека, если ты этого по-настоящему хочешь, нетрудно, это можно сделать даже с помощью компьютера. Только, потеряв её на этот вечер, отчего-то был уверен я, уже ничего не удастся исправить. И я бежал, не думая, правильное ли у меня направление, кто-то вёл меня тайным и твердым голосом.
И она… действительно была на остановке, и уже хотел запрыгнуть в автобус, но на мгновение замерла, обернувшись ко мне. Посмотрела на меня и спросила:
- Сергей, простите… а где папка? Вы её не потеряли?
Я ударил себя по лбу: ведь сам же обещал, что внимательно отнесусь к рукописи Ольги Фадеевны…
- Чёрт возьми, то есть, простите, нет, конечно. Я сейчас, не уезжайте! Я мигом! – крикнул я и опять побежал в магазин. Щеки мои раскраснелись так, что хотелось хотя бы на миг остановиться  и умыть лицо в фонтане. Даже в двадцать лет, наверное, я не выглядел так глупо, как сейчас.
Работники книжного магазина уже собирались уходить, но ради меня открыли дверь.
«Как мальчишка», - думал я, когда бежал обратно с папкой. И казалось, что не было всех этих лет, и я вновь тот же, каким был в день ухода от родителей, когда впервые влюбился и был уверен, что встретил свою судьбу и стоит начинать новую жизнь. Словно круг времени совершил оборот и вернулся к прежней точке, и теперь пойдет заново, захватив меня с собой. И пробежит иначе, на этот раз – правильно.
Таня не уехала. Она стояла одна на остановке.
- Вы хотели мне что-то сказать? – спросила она, и посмотрела на меня, взъерошенного, задыхающегося от непривычности бега так спокойно и по-доброму, что прыгающее в груди сердце стало замирать, а пульсирующая кровь в висках успокаиваться, как горная река, постепенно спускающаяся на равнину.
- Может быть, мы прогуляемся, хороший вечер, - сказал я.
- С удовольствием, но мне нужно попасть домой как можно быстрее, - ответила она. – Я снимаю комнату, а хозяйка ложится спать рано и не любит, если я задерживаюсь.
- А вы не из Воронежа?
- Нет, я приехала из поселка Добринка, может слышали, это рядом, в Липецкой области.
- Слышал, но не бывал.
- У меня там живет мама и две сестры. Мама настояла, чтобы я окончила техникум и стала швеёй, как она, но потом я поняла, что это – не моё. И этим летом я решила поступить в ВГУ, у меня очень скоро начинаются экзамены.
- Таня, тогда что же мы стоим? Раз у вас такая злая хозяйка, - я рассмеялся, но ей моя шутка не понравилась. – В общем, давайте я вас подвезу, я на машине.
- Не надо, не надо! Мне надо на левый берег.
- И мне туда же, - соврал я.
- В район «Машмет»?
- Конечно!
Пока мы шли до машины, Таня рассказала, что хотела бы стать историком, или культурологом, но всё-таки будет пытаться поступить на маркетинг. Я удивился.
- История, особенно история искусства – это то, что мне по-настоящему интересно, - ответила она. – Я поэтому и пошла на экскурсии «Воронеж пешком» - чтобы познакомиться с интересными, творческими людьми, и мы быстро сдружились с Ольгой Фадеевной, она мне очень помогает, - Таня помолчала. – Но мне, как говорится, не шестнадцать лет, и я понимаю, что в современном мире с гуманитарным дипломом далеко не уедешь, так что культуру с историей придется оставить просто как развлечение.
- А маркетинг, неужели вам и правда интересна реклама, продвижение товаров и тому подобное? Я боюсь, что это – полная противоположность культуре, двигатель вещизма и потребительства.
- Возможно. Но маркетологи сегодня востребованы.
Я помог Тане сесть в машину, а сам думал о совершенно кривом и ничтожном устройстве нашего общества. Для того нам и нужны различные институты власти, управления и министерства, где люди получают зарплаты мешками, чтобы отрегулировать общественные отношения и сделать так, чтобы в каждый смог найти себе применение, согласно своим интересам и навыкам. А, похоже, что страной по-прежнему, как и в начале необузданных «девяностых», управлял злой, неконтролируемый никем рынок. Безликий и беспощадный.
По проспекту Революции ехали молча, почему-то не решаясь продолжить разговор. И лишь когда выехали на Вогрэсовский мост и увидели искрящуюся на закате воду, я спросил:
- Таня, интересно, а у вас есть главное увлечение в жизни, настоящее? На которое, может быть, не всегда хватает времени. Я, например, раньше пытался писать стихи, и мне говорили, что получается неплохо, даже печатали что-то в журналах. И я сам понимаю, что это – моё настоящее призвание, и один стих, может быть, стоит дороже всех моих журналистских статей. А у вас есть что-то такое?
Я невольно отвлекся от дороги, глядя на нее. Видимо, вопрос я задал особенный, и она решала, стоит ли говорить об этом со мной. Пауза затянулась настолько, что мысли отчего-то унесли меня в прошлое, и я вспомнил времена, когда подрабатывал вечерами в такси, чтобы накопить на дачный домик. Тогда я часто подвозил людей, и не раз перемахивал через этот, и другие воронежские мосты, о чем-то говоря с клиентами, и забывая разговор сразу же после оплаты проезда. Но такого вопроса я, конечно же, никому никогда не задавал, хотя и Таню знаю не намного дольше, чем кого-то из пассажиров. Может быть, я перешёл грань и спросил о чем-то интимном, и слишком рано?
- Я очень люблю, - Таня снова замолчала, а потом подняла веки, и её черные глаза блеснули, как две пуговки. Мне показалось, что в ней проснулся ребёнок, который готов открыться, сказать что-то, но боится, что его обидят. – Я люблю куклы, особенно старинные. Я ищу их также, как некоторые коллекционеры заняты поиском икон. Когда еще училась в техникуме, мне случайно попалась старая кукла, девятнадцатого века, и я сама ее отреставрировала, сшила для неё одежду. И назвала её Настя. С тех пор я очень люблю антикварные куклы. И Ольга Фадеевна меня в этом поддерживает, иногда подсказывая, к кому в Воронеже и в области можно обратиться, кто также интересуется куклами. Ольга Фадеевна – увлеченный человек, который всегда готов помочь. Вот и вам, Сергей…
- О нет! – перебил я, - раз вы сказали мне, что вы – просто Таня, тогда и меня не называйте по полному имени. Я это тоже не люблю. Есть имена, которые и полные звучат непринужденно, но при обращении «Сергей» чувствую какую-то… официальность, что ли.
- Вот и я также реагирую на имя Татьяна.
- Вот и здорово. Так что я Сережа.
- Но к Сереже так не идет обращение на «вы», уж очень мило и близко оно звучит, как-то по-есенински.
- Тогда перейдем на «ты». Антикварные куклы – это, наверное, и правда интересно, я бы, по крайней мере, хотел бы на них посмотреть. Даже в музеях они встречаются не так часто. Ну, а если надо в чем-то помочь, я готов.
- Спасибо, - ответила она и посмотрела в окно.
- Таня, так где твой дом?
- Рядом с парком на Ростовской улице, я покажу.
«Я покажу», - мне стало смешно, я опять вспомнил времена работы в такси.
Мы свернули во двор – весьма мрачный, окружённый серыми, совершенно одинаковыми пятиэтажками. Недаром всё-таки этот район считают неблагополучным, подумал я. Большинство воронежцев отличаются тем, что посещают одни и те же места, связанные с работой или иными обязанностями и нуждами, при этом никогда не бывая в других частях города. Вообще никогда. Я бы и сам не поехал бы на «Машмет» и не согласился бы здесь жить. И хотя экологическая и криминальная обстановка со времён «девяностых» годов здесь немного поменялись, в целом и сейчас тут было как-то серо и неуютно, особенно с наступлением сумерек. Даже летом, не говоря уже о мрачных однотонных днях поздней осени и холодной зимы. Задавать Тане глупый вопрос, нравится ли ей место, где она снимает комнату, я не стал. Самое лучшее – это предложить проводить до подъезда, подумал я, глядя на трех парней лет двадцати в спортивных костюмах, которые сидели на пустой детской площадке. Она отказалась, сказав, что это лишнее, но я всё же настоял.
Таня жила на третьем этаже. На первом недавно помыли полы и пахло мелом, стоял велосипед, на втором запахи менялись – одна из дверей была приоткрыта, слышались голоса, пахло жареным луком. Я проводил Таню до двери и дождался, когда заскрипел замок, и в узкой щели появилось худощавое старушечье лицо. Женщина, похоже, вовсе не заметила меня, или не хотела замечать, а только что-то бурчала под нос. Таня протянула руку, я пжал, и я ещё раз на прощание заглянул в её глаза:
- Всё-таки не стоило меня провожать, - тихо сказала она. – Серёжа, вы, то есть ты совсем не умеешь врать. Это сразу видно. Тебе совсем не нужно было в этот район. Ведь правда?
Я был рад её прямолинейности, улыбке, каждому слову, было в её речи что-то теплое, хорошее. Особенно в этом её обращении на «ты», которого я добился, в нем уже звучала близость.
- Надеюсь, мы ещё увидимся, Таня?
- Конечно, почему бы и нет. Приходите на наши экскурсии! 
Внизу по-прежнему сидели те же три юных жлоба, они молча жевали, провожая меня тупыми взглядами. Я был старше их лет на пятнадцать. Моё появление здесь их явно не радовало, но с места они не трогались, а лишь молча таращились на то, как я садился в салон и заводил машину. «Вот уродцы», - почему-то промелькнула мысль, и я забыл о них, как только вырулил на Ростовскую улицу и просчитывал в голове маршрут, как удобнее ехать на дачу.
Даже на закате было душно, и мне казалось, что дело не в июльском вечере, а в мыслях и эмоциях, что путались во мне огромным клубком, переплетая узлами душу. Хотелось курить. Я сжимал пальцы на руле, почти не обращая внимания на дорогу, и постепенно выехал к Ленинскому проспекту. Понимая, что с таким шумом в голове недалеко до беды, я припарковался. Нет, на дачу я сегодня не попаду. Купив сигарет, я позвонил другу Лёхе – он как раз жил тут, неподалеку, мы в последнее время чаще созваниваемся, чем видимся, и в разговоре пеняем друг на друга, что никак не можем встретиться, посидеть, поговорить, как раньше. Я набрал его:
- Конечно, заезжай, какие вопросы, - услышал я, - я тут со своей разругался, она к матери смоталась, так что спокойно посидим.
Мы устроились на кухне, яичница с колбасой и пара стопок немного привели меня в чувство.
- Если бы ты знал, Лёха, какой у меня сегодня был странный и долгий день, - я выдохнул. – Даже вспомнить его тяжело.
- У меня каждый день такой в последнее время, - ответил он. – Понимаю.
Я рассказал про Таню.
- Ну а так-то она как, ничего? – спросил он.
- Она? Да, ничего, - ответил я, понимая, насколько этот вопрос и ответ пусты.
- Смотри, а то влетишь, как я со своей дурёхой, будешь всю жизнь цапаться. Моя тоже милая была, все они первое время милые. Потом на свадьбу будешь деньги рыть, потом на машину и прочее. Не смейся, это не анекдот и не песня «Сектора газа», а жизнь. А вздумаешь вот к этому прикоснуться, - он указал на бутылку, - так сразу скандал, слёзы и к маме. Особенно когда денег нет.
Мне не хотелось слушать «правду жизни» в Лёхином варианте, и я вышел на балкон. В городе даже в самые ясные ночи не увидать звёзд, да ещё с моим зрением. Воронеж дымил трубами заводов и тысяч машин, не затихая и ночью, закрываясь от вселенной плотной оболочкой смога. Словно прятался от мироздания, боялся его. Я курил, глядя только вверх, пытаясь найти Большую Медведицу. Звёзды казались одинаковыми слабыми точками, словно бы их нанёс художник миллионы лет назад, и со временем их краски померкли. Мне вспомнился Карл Эрдман и его теория. Тетрадь лежала там, на даче, в моём домике на берегу, и я жалел, что не взял её с собой. Может быть, когда Лёха, уставший от быта и водки, уснул бы, я смог бы неспешно её дочитать… Больше трёх десятилетий она ждала читателя, это целая жизнь, и не успела довести мне свой рассказ до конца, поведать, быть может, самое главное…
К тетради я вернулся только спустя неделю – дела, встречи, интервью закружили так, что не было времени поехать на дачу, я ночевал у себя на квартире. Когда покупал дачу, я вообще планировал не появляться там всё лето, а жить только на берегу. В мечтах всегда всё идеально, а на деле только в пятницу вечером я плавно ехал по песчаной дороге вдоль водохранилища, глядя усталыми глазами на бесконечную череду домов и участков. Ничего не хотелось – рабочая неделя вымотала так, что тянуло просто ничего не делать, остаться с самим собой.
Домик как будто отвык от меня за время отсутствия и казался каким-то неприветливым, стылым. Я долго сидел на кровати в полутьме, держа телефон в руке. Хотелось набрать Тане – с понедельника, как проводил её, мы больше не общались. Да, надо позвонить, но уже поздно, да и что сказать? Просто так…
Нет. Я не стал... Видимо, лучше в другой раз. Я нащупал в темноте шнур, нажал кнопку на торшере. Разбухшая от моего небрежного чтения тетрадь лежала рядом...


Рецензии