Шон о либерализме

   

                                                «In god we trust. Liberty»


 «Как хорошо, когда все думают, что я идиот!» – размышлял Шон, стоя в углу и закатывая глаза.

 Шон действительно с виду походил на дебила, но на самом деле это была его защитная реакция. Как-то осенью, двадцать лет назад, в проливной дождь он спрятался от ненастья в старом сарае. Сарай стоял почти у леса, метрах в двухстах от жилья. Уже смеркалось, поползли тени, было страшно, но холодный проливной дождь не давал возможности перебежать в дом.
И вдруг, он увидел, как из соседних кустов со страшными ругательствами, еле различимыми сквозь шум дождя, вышел Чалмер. За шкирку он тащил испуганного Дэнни. Тот упирался и вырывался, но Чалмер, держа его на вытянутой руке за воротник, отвесил наотмашь удар ногой, который пришёлся не то в живот, не то по рёбрам. Дэнни обмяк, и больше уже не сопротивлялся, повинуясь крепким рукам Чалмера.
 
- Я покажу тебе, как противиться мне, сопляк!  Сейчас  ты узнаешь у меня, как вырываться, когда отец хочет.

 Шон затаил дыхание и сквозь щель между досками сарая наблюдал картину расправы. Чалмер подтащил Дэнни к клумбе за сараем. Цветы из неё пересадили ближе к дому на прошлой неделе, а свежевскопанная земля ещё не успела осесть под струями дождя.

- Копай, сопляк! Копай себе могилу! – заревел Чалмер.

 Дэнни, стоявший на коленях, поднял на отчима полные слёз  глаза и хотел взмолиться о пощаде, но от ужаса только нечленораздельно мычал. Так и не сумев ничего внятно произнести, он с тем же умоляющим видом замотал головой. Чалмер с размаху опять ударил его по рёбрам. Шону даже показалось, что он услышал хруст. Дэнни  упал на землю, скорчившись от боли, но увидев, что Чалмер опять собирается его ударить, вскочил на колени и начал ладонями судорожно рыть мокрую землю. Шон похолодел, во рту его пересохло, он был весь объят ужасом…
Да, именно тогда Шон онемел на время, что и спасло ему жизнь. Потом дар речи вернулся, но Шон продолжал симулировать немоту, дабы не навлечь на себя беду…
«Сами они идиоты, - подумал Шон. – У них есть возможность общения, и в книгах у них нет недостатка, а рассуждают как маленькие дети. Вот, например, Артур. Вроде образованный, но ничего, кроме как в своей гематологии не понимает - пошёл голосовать за Джонсона, будто и не знает, что он либерал. Смешно».

 Шон ухмыльнулся и чуть было не засмеялся, но вовремя опомнился, боязненно оглянулся и скосил глаза. Бояться ему уже давно было нечего – за двадцать лет Чалмер превратился в дряхлого старикашку, но годами заученная роль идиота заставляла жить Шона по своим законам. Он уже привык к такой жизни и иной не желал, всё его устраивало. Главное, что  в тот осенний дождливый вечер он остался жив.

 Когда все исчезали, и в доме становилось пусто, Шон залезал в шкаф с книгами и запойно читал. Читал всё подряд: книги, журналы, оставленные на столе газеты, даже счета за оплату электричества или воды, ведь других способов познания мира он был лишён. Ему было интересно знать всё. Когда кто-нибудь опять появлялся в доме, Шон тут же прятал книгу, вставал напротив настенных часов или одёжного шкафа, закатывал глаза и жужжал.

 Поначалу, он таким образом, отвлекался, чтобы подавить страх быть раскрытым.  Но потом, когда привык к своему положению, закатывая глаза, размышлял, анализировал прочитанное, сам формулировал мысли и выводы. А когда начинал жужжать, то в его голове проявлялись совершенно немыслимые видения. Он видел олимпийских богов, слышал их разговоры, наблюдал за их жизнью. Это были невероятно красивые картины, пронизанные лучами радужного света, на фоне облаков и кристально чистого неба.

 «Какой тупица! – продолжал думать Шон, - Голосовать за либералов. Как он мог клюнуть на их лживые речи? Либералов вообще слушать нельзя. Как же они сладко поют про свободу слова, про неприкосновенность личной жизни, про концепцию личной свободы и чувство собственного достоинства, про всеобщее равенство и свободный рынок, про независимость от надоевшей всем опеки государства…  Начинаешь верить во всё это и думать о том, что либеральные идеи самые правильные.

 Даже сам подход «либеральный» («свободный» в переводе  с латинского) кружит голову заманчивым названием. Кто же не хочет свободы? Но задумайтесь – свобода для кого?  В обществе, где одни имеют бо'льшие возможности, чем другие, свобода не может идти на пользу всем. Свобода на руку первым и на беду последним. Например, богатый, получая свободу, уже не имеет ограничений для получения сверхприбылей.  А бедный, даже имея свободу, волей неволей придёт к богатому продавать её за кусок хлеба. В условиях полной свободы богатые становятся ещё богаче, а бедные ещё беднее. Так зачем нужна такая свобода? 

 Свобода для волков означает смерть для овец – так, кажется, писал Исайя Берлин. Кстати, в его переводах русской философской мысли сохранилось изначальное понимание либерализма. Как в Англии, так и в России  слово  «lib;ralisme» переводилось и означало «вольнодумство».  А ещё красочнее развенчан либерализм в словаре  Ефремовой. Как там у неё про негативный оттенок этого слова? «..излишняя терпимость, вредная снисходительность, попустительство» - так, кажется. Спрашивается, чего хорошего ждать от этого?»
Шон при этих рассуждениях  почувствовал себя философом, стоящим на трибуне и обличающим подноготную либеральных ценностей. Он незаметно для себя приосанился, выпрямился и приобрел презрительный вид ко всему лживому и лицемерному. Всем своим видом он показывал своё преимущество перед обманутым человечеством, воспаряя над ним и преображаясь подобно божеству.

 Внезапный порыв ветра перевернул страницу открытой книги, лежащей на столе. Шон с испугом огляделся и опять превратился в молчаливого дурачка. Иначе он не мог. Все эти долгие годы он боялся, что папаша Чалмер зароет его в клумбу. Тогда, дождливым осенним вечером, Чалмер, затащил Денни в кусты с целью удовлетворения  своей похоти. Но Денни не давался и Чалмер решил проучить его. Он приказал Дэнни вырыть руками себе могилу и закопал его в землю, оставив только отверстие для дыхания. Бедный Дэнни чуть не сошёл с ума. Шон, наблюдая этот ужас, неосторожно выдал себя, уронив нечаянно стоящую в сарае лестницу.

 Чалмер, выловив в сарае невольного свидетеля, готов был расправиться с ним. Шон от испуга настолько реально изобразил умалишённого и онемевшего от стресса, что Чалмер поверил в это. Шон не отвечал на вопросы Чалмера, косил глаза и жужжал видимо от страха, изображая натурального дурачка. Чалмеру  немой дурачок был не опасен, но тут же в голову пришла идея о замене Дэнни на Шона.

«Этот дурачок будет молчать, и никто ничего никогда не узнает»,- с радостью думал Чалмер...
 С тех пор дважды в неделю Чалмер отправлял с Шоном свои потребности, а напуганный Шон всё время молчал и изображал дурачка.

 «Всё эти лозунги, - продолжал свои мысли Шон, -  для того, чтобы функцию государственной власти свести к минимуму, и тем самым устранить препятствия для  реализации своих замыслов. В мире с неравным социальным и финансовым положением людей никогда не может быть той свободы, которую предлагают либералы. Всё это враньё. Причём всё больше и больше во главу угла либералами ставится неукоснительное соблюдение прав меньшинств и отдельных граждан. Вот к чему клонят. А потом себя и объявят этими отдельными гражданами, тогда попробуй опровергнуть ИХ права, превратившиеся в ТВОИ обязанности».

  Ветер перелистнул ещё одну страницу, Шон опять вздрогнул и торопливо зажужжал, погружаясь в мир олимпийских богов. На этот раз он застал разговор Юпитера и Вакха, покачивающегося на облаке с порожней глиняной амфорой. Юпитер, проезжая мимо, притормозил колесницу и кивнул в сторону Шона:

- Какой смышлёный малый. Совсем не под стать тем идиотам, поклоняющимся только своим деньгам. Они даже на монетах про нас с тобой написали: «In god we trust/Liberty» - «Мы верим в бога/ Свобода».  Написано грамотно – без точек, не придерёшься, а если прочитать вместе, то проявиться настоящая сущность лозунга – «В боге мы доверяем свободе». Ха-ха-ха!

- Да, Юпитер! Ты как всегда прав. Люди не меняются уже много тысяч лет. Этот парень относится к немногим исключениям.

- Слушай, Вакх, сын мой. Эти люди действительно безумны. Даже вирши Публия Овидия ничему их не научили – они так же, как и две тысячи лет назад безумно стремятся к богатству, предавая и попирая другие истинные ценности.

-Это верно! Они никогда не станут богами, хотя мнят себе, что достигнув совершенства, станут всевластными и богатыми. А сами же делают всё наоборот - стремятся к всевластию, богатству и думают, что тем самым обретут совершенство.
 
- А ведь ты, проказник, опять задумал проучить их? Это же твоя затея - посеять всходы либерализма?

- А что мне оставалось делать? Однажды, в назидание всем, я уже проучил алчного царя Мидаса, который пожелал для себя в награду дар превращать в золото все предметы, к которым он прикасается. Он получил дар, но не учёл, что всё то, что он любил и обожал, всё то, что ему было дорого, превратится  в золото,  но при этом, как ни странно, потеряет свою ценность. Мидас, получив дар, не мог отведать вкусных плодов – от его рук они превращались в сверкающий на солнце металл. Он не мог пробежаться по утренней росе и прибрежному песку – песок стал золотым и не приятным его стопам. Он не мог сломить ветку сирени и насладиться её запахом – жёлтый металл не пахнет. Он не мог поцеловать любимую – она тогда бы стала всего лишь статуей из презренного металла. Ему сначала казалось, что мир золотом упал к его ногам, что обладая несметными богатствами, он обрёл полную свободу. На самом деле свободу обретаешь тогда, когда не зависишь от богатств. Свобода – это умение разглядеть и оценить вечные ценности, вот в чём её суть.

- Да, случай с Мидасом не стал им уроком. Но я заметил, что ты стал изощрённым в выборе поучений. Не слишком ли много ты пьёшь виноградного вина в последнее время? С либерализмом, кажется, ты перегнул палку.

- Сколько бы я не пил, всё равно мой разум светлее разума этих заблудших людишек.  Я не могу смотреть  трезвыми глазами на эту вакханалию без моего участия, которую они устраивают сами себе. Безумцы!

   Шон перестал жужжать, боги растворились, а в голову опять полезли рассуждения.

« Да и вообще смешно, если проследить корень самого слова «liber». Если кто и подзабыл, так я-то помню про Диониса. Бог греческий, потом в римской мифологии появился его аналог Вакх, он же Бахус. У него ещё одно интересное имя было – Либер. Подобно Вакху либералы ведут нас не к свободе, а к вакханалии и распущенности, которая устраивалась в дни празднования либералий.
 
  Подменяя человеческие  ценности одним благосостоянием, призывают к вечному празднику жизни, подобно Бухусу, соблазняющему к изобилию возлияний, освобождающих человека своим вином от забот и проблем. Короче, нас просто хотят купить за сладкий каравай и спокойный сон – вот суть либерализма. При этом не скупятся облачить эту суть в красивые слова о мнимой свободе и равенстве.
Я до сих пор помню тот момент, когда папаша Чалмер тоже дал мне свободу,  свободу выбора быть заживо зарытым в клумбу  или стать его женой, и хранить обед молчания всю жизнь. Может кто-то не согласится, но это почти одна и та же ситуация  - нас будут иметь, а мы должны будем молчать, и только приветствовать права меньшинств и отдельных личностей. Да, Чалмер был достойным продолжателем Никколо Макиавелли и Джона Локка, не говоря уже о Тите Ливии и Марке Аврелии, хотя сам и не догадывался о либеральной философии своих деяний».

  Шон опять зажужжал, услышав очередной шорох переворачивающейся страницы, а в видении ему опять предстал Юпитер, отдыхающий за столом из яств.

- Орфей, мой сладкоголосый певец, не сочти за труд, спой. Я сегодня видел Вакха, он напомнил мне про Публия Овидия. Спой что-нибудь из его бесценных стихов.

Орфей провел холёными пальцами по струнам и запел:

             «Ныне хочу рассказать про  тела,
              Превращенные в новые формы.
              Боги, - ведь вы превращения эти вершили, -
              Дайте же замыслу ход,
              И мою, от начала вселенной,
              До наступивших времен непрерывную песнь доведите…»

- Нет, нет, Орфей! Про то, как люди не хотели верить предсказаниям старца, не остереглись, а напророченный им Либер всё же явился, и, вооружённый одним лишь легкомыслием, повергал даже самые мощные военные города в хаос. И Орфей сменил стих:

            «Но, говорившего так, вон прогнали безумцы,
            Старца, коря темнотой и лишением света.
            Громко смеясь, потешаясь над вещею речью.
            Только замолк и ушёл он, стесняясь позора,

                   Подтверждены, исполняются речи пророка -
                   Либер пришел, и шумят ликованием сёла.
                   Толпы бегут, очумели мужчины и жены,
                   Все поспешают к неведомым таинствам бога.
                     
          Что за безумье, о, бедное  Марсово племя,
          Воинство, в жизни не знавшее вкус пораженья,
          Ныне сидит на руинах победного храма,
          Пепел своих городов невзначай попирая.

            Ныне же власть безоружного мальчика в Фивах,
            Кто не знаком ни с мечом, ни войны не вкусивший,
            Сила, его в песнопеньях, пропитанных миррой,
            В гибких венках, да в узорах одежд златотканых.

                Что за дурман?
                                             Победители собственной славы!
                Не забывайте, молю, от какого вы корня!
                Возгласы женщин, безумие толп непристойных,
                Вас, возбуждённых вином и тимпаном, осилят.

             Если б несчастье своё без вины получили,
             То не постыдными были  бы горькие слёзы -
             Следствие мыслей беспечных, вакхических таинств,
             Коими так сладострастно вы все упивались.

       Старца опять как провидца к себе призывают -
       В горьких потёмках своих его зрячим признали.
       «Если отступитесь вы, я заставлю признаться,
      Что не пророк  он и таинства Либера ложны…»
          
Стихи Овидия лились журчащим ручьём в его голове. Он был счастлив в эти минуты и даже переставал обижаться на Артура, который зачислил Шона в «ненужные». Более того, он был ему немного благодарен потому, что после этого зачисления его никто не замечал.  Он мог спокойно жужжать и размышлять в своё удовольствие - светлое пятно редко падало на его фигуру.

(Продолжение следует)


Рецензии