Неизданное. часть 4

Егор ушёл, а Гриша Вершинин так и остался сидеть на табуретке посреди комнаты, в полной тишине. Через несколько минут он заговорил вслух:
– Я выиграл! Моя победа! А он мне может возразить, что мы не договаривались о том, что кто-то победит или проиграет. А я ему отвечу, что не важно. Какая разница, договаривались или нет, если я победил? Победа важнее любых договоров. Он тогда, скорее всего, спросит, в чём собственно победа? Я ему скажу так: «Кроме того, что мне известно, что тут общего в этих двух рассказах, а тебе нет, я развил тему собак. Показал её в противоположностях... Да если б не я, никакой темы собак и не было бы вовсе! Так, сантименты, патока приторная. А мне удалось даже заострить тезис “живое – значит съедобное”. И никаких домыслов за героя. Никаких снов. Только правда, только реальность. Но как точно и к месту! Ты можешь так? Это мастерство, Егорушка, да, большое мастерство. Проиграл ты, проиграл, Воронцов, и победа моя."


Строго говоря, Вершинин выдал сию тираду в пустоту, разве что себе самому, так как других слушателей не было. Но это лишь с какой-то скучной, документальной и подслеповатой точки зрения. Правда была в том, что с того самого мгновения, когда Вершинин вновь повстречал Марину, всё, что бы он ни делал, происходило как будто у неё на глазах. Егор чувствовал: она всегда здесь, всегда рядом с ним. Она думает о нём, слушает его слова, смотрит, почти не отводя глаз. И он тоже о ней думает. Каждую минуту. Теперь вот он вдруг замолчал. Ему показалось, что не стоит так себя вести. Зачем при Марине говорить Егору такие слова? Они же агрессивные, грубые, отдают бахвальством и самолюбованием. Гриша замолчал. Он, казалось, надолго задумался о чём-то, и пока размышлял, лицо его чуть-чуть, чуть-чуть, понемножку преображалось. Выражение становилось более спокойным и человечным. В действительности же ни о чём он не думал. В его сознании опять появилась Марина. Красивая, без возраста и груза житейских забот, чуть застенчивая, ласковая, добрая, тёплая, в общем, идеальная Марина. Глядя на неё, бесконечно любуясь, Гриша совсем размяк. Даже настолько, что прошёл на кухню, открыл ноутбук и написал Воронцову сообщение следующего содержания:


«Егор, дружище, прости, заболтались мы с тобой, и я забыл сказать, от Мишки пришло письмо. Пишет из своей деревни. Пеняет нам, мол, так и не приехали, не навестили. Пишет, что много работает, строится и т. д. Однако и стишки не забывает. С удовольствием пересылаю тебе очередное его детище, видимо, это поэма. Читай, думай, когда мы к нему выберемся, и поехали. Проведаем нашего беглеца и отшельника. Завтра, если сможешь, пожалуйста, зайди, нужна будет твоя помощь. Вечером собираюсь клеить обои, и потом, мы же не доиграли, не выяснили, что в наших ненадуманных рассказах общего. Я-то уже знаю, думаю, и ты скоро догадаешься. Короче, не поминай лихом, читай Мишкины вирши и приходи. Коньяк, если надумаешь, за мной».
Дальше шли стихи.

На даче.

1
Вдалеке от народа теперь берегу свои нервы. Лелею лень. 
Обхожу стороной гастроном, берегу также печень. Четвёртый день.
Чистый воздух залил, затопил мой приют – недостроенный особняк.
Не слыхать ни машин, ни сирен, ни соседей. Лишь вьюга, лишь вой собак.
Хоть и странно, но как же приятно по снегу бежать трусцой,
Вспоминая, что рядом есть город и главный проспект с грязцой,
Камни площади, Ленин и ратуши праздничный вид.
И для смеха, похоже, посаженный в ней во главу бандит.
 
А ведь я там жил, в этом городе, зарабатывал, пил, зимовал…
На колёсах резину, да и не на колёсах, менял.
Раз гляжу на спидометр, Бог мой, планету уже обогнул поперёк!
Это как же его я изъездил, уездный свой городок…

2
Помню, едешь по улице, катишь, как словно летишь.
Смотришь, скоро весна – вон уже и сосульки сбивают с крыш
Чернобровые парни. Все здесь – Самарканд, Ош, Ташкент, Наманган. 
А в другой раз погрузишь с колёсиками чемодан, 
И посадишь красотку, и тронешься в аэропорт!
Вот, приспичило девушке выдвинуться на курорт.
И дорогой расскажет, хотя и никто не просил,
Про инклюзив и номер, в котором Киркоров гостил,
Про арабов нахальных… Подумаю: вот же свезло мне с тобой!
Дуй быстрее на трап, а я развернусь и домой!
Может быть, подберу по дороге подвыпившего мужика.
Будет врать с пьяных шар, ну, всё не такая тоска…
Шоферская житуха… Сверкала б искра на свечах,
Был бы в баке бензин, да, пожалуй, башка на плечах...
Поспешай по делам по зиме среди стужи и мглы,
А в машине тепло, то Кобзон запоёт, то «Битлы».

3
А теперь посреди незаконченной стройки дописываю роман.
Сорок семь уже, а в башке по сей день туман.
Кто со мной? Лишь любимая, свет в моём зябком окошке,
Сумасшедшая мама, я сам и персидская старая кошка.
 
Потому, что он стал мне чужим, этот город без пацанов,
рано лёгших во гробы…
Незнакомые люди пришли, понастроили небоскрёбы.
Среди тысяч машин сам хоть плачь от их рёва и стона.
И вообще, как-то вдруг стало скучно среди стекла и бетона.
И подумалось: может быть, ну его к бабушке чёртовой?! Шмотки собрать,
Квартирантов пустить и уехать, вернее, бежать!
Не с этапа, заметьте, по лету поющей тайгой, на удачу,
А из центра с супругой, и с кошкой, и с мамой на дачу…
 
4
Там поют соловьи в овраге.
И не вспомнишь прокуренных бардов…
А какие тут бродят браги
У соседей на новых мансардах…
А соседи, читай, соседки,
Ходят в шортах, но это летом.
А теперь снег летит на ветки
Ёлок хмурых. Норд-вест, забияка,
Дол взъерошил от края до края
И по небу чертит белым цветом. 
 
Кто ж там прёт, на пургу невзирая? 
Это мы! Это я и собака! 
 
Все другие краски стирает
Снег. Вон пугало в снежной стране
Примеряет белую шляпу.
Эй, собака, скорее ко мне!
Дай, дружище, рыжую лапу!

5
Неохота с улицы уходить.
От такого солнца куда?
Как порвёшь золотую нить,
С неба брошенную сюда?
 
А какие птицы слетелись!
И поют воробьёв не тише...
Пёстрые, как на праздник оделись, 
Или, может быть, в четверостишие?
 
6
Щебечут воробьи, поёт капель!
А всё-таки ещё морозцем дышит
Обманщик март. А я пичужью трель
В углу своём ясней хотел услышать
И с этим из дому пошёл теперь.
 
А там собака! Поневоле скажешь:
– Привет! – И не удержишь пса.
– Со мной за изгородь, в поля, в леса
Бежим! – Ну, как ему откажешь?..
 
Чтоб пёс был сыт, чтоб был доволен всем,
Я бросил пить. Не так, чтобы совсем…
В снегу валяемся, дурим. На полчаса
Как в детстве весело, и пить тогда зачем?
 
Мы мало говорим. В глаза его
Слова, где булькает гнилое хвастовство,
Слова, за коими лишь лести лисий пляс,
Слова, увы, обычные сейчас
Не скажешь. В тишине весенней мы
Всё дольше слушаем, пока гуляем вместе,
Птиц, чудом выживших среди зимы,
Безумные, безудержные песни.
 
7
И чего только не было в жизни когда-то.
Чем кормила судьба, эх, ребята, ребята…
Я был дворником, мёл, вспоминаю, дворы.
И с лопатой огромной до тёплой поры
Шёл в атаку на снег. Собирал старый хлам.
Христа ради гостил у чужих по углам.
В старом городе, в сказочном городе…
Неужели я жил там?! Да, вроде бы…
 
(Боже мой, как сказать, до чего же люблю
Город, в коем я холил словесную тлю, 
Пожиравшую прямо из рук белый цвет,
С аппетитами даже на весь белый свет.)
 
 
А потом – понеслось, да нельзя рассказать.
Лишь свистело в ушах. Только чёртова мать
Хохотала. Да как! Просыпаюсь ночами,
Поседевший и сытый её куличами.
По сей день не забыть, не сказать и не спать...
 
8
Но всегда, вот что важно, какая-то блажь 
Не давала покоя, врубала форсаж.
Фикс-идея, мечта, рубикон, сверхзадача…
Осеняющий дрожью, пьянящий кураж!
А теперь что, в покое с собакой на даче?
 
Посадил деревца, скоро выстрою дом.
Внуков не сосчитать, а стихов – целый том…
И сижу у камина, про беды забыл...
Что ж, выходит, он выиграл и победил,
Мир, который былое сжигает дотла,
Но не хочет стареть с нами вместе?
С этим миром, который стреляет в «битла»,
Сам поёт, всё поёт его песни,
Мне теперь помириться?
Наверное, нет.
До сих пор в обороте все тридцать монет.
На великих полотнах оставшихся лет
Чьи-то хари, как жирные пятна.
Я, увы, не бунтарь и ничуть не аскет, 
И не сноб, а смотреть неприятно.
 
А на даче, на даче пока можно ведь
Выздоравливать, силы копить и трезветь.


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.