И на Солнце бывает Весна. Ч. 2. Гл. 5-6

5

Признаться честно, я ждал дня, когда нам предстояло ехать с Таней в Богучар. Я подумал, что она, при всей внешней скромности и миловидности, все же бесстрашная девушка. Или, может, просто без опыта. Вряд ли бы ее родители обрадовались, узнав, что дочь едет на самый край Воронежской области, почти за три сотни километров ради какой-то старой куклы, да еще с человеком, которого едва знает. Мало ли что может прийти в мою голову по дороге?
Конечно, она мне доверяла, а это значило многое. Очень многое… для меня. Я слышал такую восточную поговорку, что двух людей разделяют десять шагов. И, чтобы им сблизится, каждый должен сделать свои пять шагов. И если ты их прошел, а человек остался на месте, значит, не стоит терять времени. Это не твоя судьба. Так вот, не знаю, сколько шагов уже успел сделать я, но Таня, как представлялось, доверившись мне, первый сделала точно.
В день поездки я встал слишком рано, хотя знал, что лучше бы выспаться. Но, проснувшись часа в четыре, больше не мог сомкнуть глаз. Я вышел на крыльцо, слушал тишину, думал о том, что прогнозы оправдались – дождя не будет. Хотя, если бы небо заволокли тучи, я все равно ни за что не отказался бы от поездки, и уговорил Таню ехать. Если здесь дождь, то в трехстах километрах южнее все может быть иначе. Я придумал бы что-нибудь такое, чтобы мы отправились вдвоем в этот путь, даже если и понимал бы его опасность. Хотя, в конце концов, разве я первый день за рулем, думал я, дожидаясь рассвета.
Я всегда не могу уснуть перед важным событием. И, если засыпаю, то тяжело, видя всю ночь размытые повторяющиеся картинки. Вот и теперь, закурив, я присел на крыльце и вспомнил, что видел ночью во сне себя и Таню. Мы долго ехали, а потом остановились вечером среди берез, и она развернула какую-то причудливую скатерть-самобранку, разложив сотню блюд и вин, и была такая тихая, приветливая, хорошая, словно для нее не было ничего важнее и ценнее, чем эта наша короткая остановка, минуты случайных слов, медленного общения. И, видя это, я сам стремился к ней, к ее свету, но во сне разве можно достичь счастья? И я думал, думал, затем затушил окурок, посмотрел на часы.
Я должен был стать шофером, который за день проедет больше полутысячи километров. У меня было немало друзей, которые одним днем ездили в Москву из Воронежа, и обратно. Этот маршрут намного серьезней, чем предстоящий мне, и уж раз ребята брали такую планку, то и я легко проеду свой путь. Но правда оставалась правдой – я никогда раньше не отправлялся на такие расстояния. Когда подрабатывал в такси, то заказы были не дальше Рамони или Нововоронежа. Самый дальний, что выпал – в Новую Усмань.
Летом нелегко ощутить переход одного месяца к другому, но в ранние часы это возможно; и я видел, как слабо теперь разгорается солнце, словно восход подталкивает его. День окрепнет к полудню, разгорится в полную силу, и, конечно, попытается доказать, что он еще на многое способен. Но я, сидя и закуривая новую сигарету, как сторонний наблюдатель и судья видел силу холодного утра и знал, что тепло будет уходить. Но сейчас, в эту тихую минуту, мгновение которой ощущал лишь я, теплый и нежный июль отдавал власть брату августу, и я стал невольным свидетелем минуты их близости и долгого, такого тихого разговора и рукопожатия.
Я ушел в домик и прилег, заведя будильник на два часа вперед, если вдруг сила сна все же сморит меня. Но все же я не забылся, продолжал думать. Нет, август по чистой ошибке назван мужским именем, как и другие месяцы года. Почему все месяцы носят мужские имена? Да, и сказка такая есть, про двенадцать месяцев, двенадцать братьев. Я не мог понять, почему, ведь август – это точно женщина. Да и всё лето, и первые месяцы весны никогда не вызывали у меня мыслей и ассоциаций с силой мужской. С первых дней, как земля обнажается от  снега, и до того момента, как белый бархат снова покроет ее, она всегда остается женщиной. Словно каждый год в природе пробуждается, радуется свету, идет от первой до трагической точки. И август - это женщина, хорошая, милая, с золотым пшеничным венком, она особенно нежна ночами…
Август – зрелая женщина. Грустная, но готовая отдать последнюю силу тому, кто ее по-настоящему сумеет понять, принять и полюбить.
Об этом думал я, постоянно ворочаясь и ждал, когда стрелки часов сдвинутся к половине восьмого. Мы договорились выехать не засветло, но и не поздно. Я обещал заехать именно в восемь, но, оставив попытки уснуть, завел машину намного раньше. Заправив у Северного моста полный бак, я плавно ехал на левый берег, открыв форточку, прохладный ветерок пел о чем-то. Воздух даже в городе в ранний час, когда солнце только поднимается, казался особенным, чистым.
У подъезда Тани не было, и я стал ждать. Курил в открытое окно, глядя, как голуби бродят, словно куры по деревенскому двору, семенят красными лапками, пьют воду из луж. Хмурый дядька с красным лицом, пошатываясь, брел из круглосуточного магазинчика прямо в заросли бурьяна у гаражей. Сухонький мальчик в очках вывел на прогулку такую же жалкую, как и он, собачонку. Старушки устраивались на лавки, как на рабочее место, подкладывая под себя картонки, и, похоже, их больше всего интересовал я.
Наконец появилась Таня – в джинсах и легкой кофточке без рукавов. До машины она шла всего пару шагов, но по белым плечикам уже бежали мурашки, она ежилась:
- Вечно вы, молодежь, модничаете, - сказал я Тане, приветствуя и, кивая на старух, передразнивал. – А потом сопли сушат, болеют и детёв рожать ня могут!
Садясь в салон, она рассмеялась:
- Днем жарко будет.
- А это что у тебя там такое? – я указал на туристическую сумку. – Чехол для куколки такой?
- Да брось ты! – ей не нравились, видимо, любые шутки о куклах. – Там бутерброды, чай в дорогу для нас с тобой. Ты же, наверное, ничего не взял.
- Нет.
- Вот видишь. Вечно на вас, мужчин, рассчитывать не приходится.
- Так ты и на меня бутербродов взяла?
- Ну конечно!
- Значит, на меня рассчитала! – я дотронулся ее плеча, пока перекладывал сумку на заднее сидение. – Вот так и в будущем. Всегда, когда что делаешь, на мою долю тоже рассчитывай!
Утром в субботу машин не так много, как в будни, поэтому мы уже через полчаса выехали на трассу. Замелькали пригородные поселки, заправки, киоски, позже – деревеньки и длинные зеленые полоски огородов с картофелем. Их сменяли березовые посадки, желтеющая пшеница, стоящие в рост, как солдаты, подсолнечник с кукурузой. Я очень люблю такие пейзажи. Достаточно просто проехаться за город, посмотреть, и  отдохнешь. А уж если остановиться, зайти в хлебное поле подальше от шумной автострады, прилечь хотя бы на минуту среди шуршащего пения злаков – тогда вздохнет душа, на минуту оставит землю, полетит куда-то далеко, к синеве неба. Эх, хорошо… но сегодня разлеживаться в пшенице совсем не время.
Мы долго молчали. Таня, как мне показалось, даже задремала. Может, она тоже не могла уснуть, представляя нашу поездку, и думала, мечтала о чем-то таком… похожем и на мои мечты. Так пусть поспит, улыбнулся, подумав, я. Лишь бы мне самому не уйти в дрему на скорости.
Я крепче взялся за руль.
- Сереж, ты хорошо себя чувствуешь? – спросила Таня. Нет, она не спала, и, похоже, умела чувствовать, понимать мои мысли.
- Нет, все отлично!
- Мне показалось просто, что ты не выспался.
- Нет, я поспал. А вообще мы с отцом когда ездим на рыбалку, то всегда рассказываем друг другу разные истории, чтобы не было дремы. Может быть, ты расскажешь, почему так любишь куклы?
- Тебе это интересно, или чтобы не уснуть?
- Нет, ты не так меня поняла.
- Да всё в порядке, - ее смех прозвучал тихим ручейком. Я понял, что люблю слушать его больше, чем слова. – Куклы я собираю всю жизнь. Именно собираю, слово «коллекционирую» я очень не люблю. Оно, это слово, какое-то неживое, а куклы имеют душу, понимаешь. Их можно только собирать, как родственников на праздник. Я, когда возвращаюсь и смотрю на своих кукол у себя дома в Добринке, так и говорю: ну что ж, вся семья наконец-то в сборе. Искать куклы – это такая же страсть, как охота, рыбалка у мужчин, я так думаю. Но сравнивать вообще трудно, ведь мир кукол особенный. Даже такое понятие есть в ученых кругах – плангонология. Это и есть собирание кукол.
- Плангонология, - произнес я по буквам, подумал, что звучит как наука о болезни глотки, или гортани, вызванного курением наркотиков. Но, конечно, своим первым впечатлением от слова не поделился.
На обочине показался автомобиль ДПС, сотрудник держал в руках жезл, не сводя с меня глаз. Таня замолчала, думая, что нас остановят, но мы проехали дальше.
- Ну же, продолжай, - сказал я, - мне правда интересно.
- Так вот, у меня с детства было много кукол, и для них всех я всегда была самой хорошей мамой, любила и заботилась обо всех с одинаковой силой и преданностью. Шила для них одежду, шляпки, и у каждой куколки был свой гардероб, - она снова засмеялась именно так, как мне особенно нравилось. – Я портила мамины обрезы ради этого, но она никогда не ругалась, хотя я даже тогда знала, как она ценила эти материалы в то непростое время. У каждой моей куклы есть имя, - она помолчала. – Но все они остались там, дома в поселке, и я по ним сильно скучаю. Будто там осталась вместе с ними какая-то очень большая и значимая часть меня, самая лучшая и светлая, наверное, часть… Вот и сегодня мне почему-то приснилась кукла Вера, только она была живой девочкой, она смотрела на меня как-то грустно, расчесывала мне волосы и о чем-то пела. Это особая кукла семидесятых годов, ее выпускали на московской фабрике «8 Марта». Кукла Вера будто хотела мне что-то сказать.
- Наверное, чтобы ты была внимательнее в поездке, - засмеялся я.
- Может быть.
- Таня, ты не переживай только, ладно! Насчет дороги то есть. Я тебе, не помню, говорил или нет, но в прошлом я подрабатывал в такси, мне много приходилось ездить…
- Да уж, как не волноваться, ведь таксисты – такие лихачи, знаю-знаю! – она снова смеялась.
- Ко мне это не относится, - я выжал педаль газа, и на повышенных оборотах пошел обгонять фуру. Таня вжалась в кресло. – Это так надо, - сказал я, возвращаясь в свой ряд. – На трассе частенько приходится выезжать на встречную. Главное следить, чтобы впереди не было машин. Давай-ка еще расскажи что-нибудь.
- Про куклы?
- Можно и про них.
- Ну, чтобы еще такое рассказать… Знаешь, иногда думаю, что со временем я напишу книгу о куклах. Такую, научно-популярную. И в ней расскажу все, что знаю, и что чувствую. Ведь подумай, кукла – это, скорее всего, один из самых древних предметов, который появился у человека. Думаю, первобытные люди создали первые куколки тогда же, когда освоили палку и камень.  И для них куклы были не игрушками, а предметами культовыми, магическими.
- Да, куклы Вуду, например.
- И это тоже, хотя я не люблю о них говорить. Еще я терпеть не могу фильмы ужасов, где показывают страшные куклы, которые представлены в крови, злости, как убийцы.
- Сейчас вспомню фильм моего детства… кукла Чаки, вот. Знатный такой садюга с ножичком. Целая серия ужастиков.
- Сереж, правда, давай не будем об этом, я очень не люблю!
- Конечно, извини, это я так. Продолжай.
- Это все чушь, бездарная и вредная. Я видела много-много кукол, посещала выставки, и поняла что у каждой из них своя особая, веселая или грустная история, судьба. Но у всех у них, вне зависимости от прошлого и пройденных испытаний, добрые души. Куклы – самые открытые существа на свете. Но и у них есть характер, порой твердый, своенравный. Я заметила, что не каждая кукла хочет быть купленной. Мне об этом рассказывали собиратели кукол, да и я сама замечала, что порой по самым нелепым причинам мне не удавалось купить куклу. Или я застревала, или автобус ломался, или еще что-то.
- А вот об этом даже говорить не стоит, я тоже суеверный. Мало ли, может, эта твоя кукла в Богучаре покупаться не хочет, и теперь насылает на нашу машину чары.
И вдруг, сразу после моих слов, автомобиль стало подергивать. Обычно такое бывает, если залить плохой бензин, но я вроде бы заправлялся в проверенном месте, где и всегда.
- Попроси мысленно свою куклу, чтобы она проявила милость, - сказал я. Машина вроде бы пошла ровно. – Кстати, а что это за кукла?
- На сайте объявлений снимок не очень хорошего качества, но видно, что она старая, точно дореволюционная. Она, конечно, в плохом состоянии, но это совсем не проблема. Мне кажется, что хозяйка ее не понимает, какая настоящая цена этой куклы. Намного выше указанной. Наверное, с этой куклой играло не одно поколение детей, но потом она попала на чердак  и о ней надолго забыли. Я так чувствую. Она заброшена, но раньше ее любили.
- Тебе надо пробовать себя в литературе, Таня. Ты, имея неизвестный предмет, умеешь придумать для него красивую историю, легенду. Нет, я не смеюсь, это на самом деле здорово.
- Спасибо. Может, ты прав. Я и правда с самого детства оживляю кукол в воображении, они наполняют внутренний мир, привнося то, чего мне так не хватает.
«Любви», - почему-то захотел, но не сказал я.
- Куклы легко могут сгладить чувство одиночества, помочь заполнить мир вокруг смыслами в минуту, когда кажется, что он пустой и ничтожный.
- У тебя часто бывает ощущение… одиночества? – спросил я.
- Сереж, лучше не спрашивай! У тебя разве нет?
Я кивнул.
- Вот видишь. Каждый человек по-своему одинок, поэтому ищет способы, как преодолеть трудности, тревоги. Мне в этом помогают мои куклы.
- Я тебя понял, честно, - ответил я. – Но если так, почему ты сказала, что из родного дома в поселке ты не взяла в Воронеж ни одной куклы? Ведь они тебе так дороги и так помогают.
Кажется, мой вопрос озадачил ее. Ответа долго не было:
- Наверно, потому… Знаешь, - она повторяла эти слова много раз подряд. – Решение уехать я приняла далеко не сразу и не просто, и родные меня в этом совсем не поддерживали. И этот шаг стал для меня настолько важным, что разрезал, словно клеенку ножом, одну и другую части моей жизни. Мое прошлое осталось там. Чтобы оно не звало меня назад, не рвало бессмысленно душу, и я не стала брать из дома ничего, что люблю. Особенно кукол. Мне легче приехать домой на денек, ведь Добринка не так и далеко от Воронежа, повидаться, а потом с легкой душой уехать назад, к новой жизни, к проблемам, задачам, надеждам, наконец. Я ведь и уехала ради этой самой надежды. Потому что у нас в поселке ее просто нет. Я получила профобразование, и все, на что могла рассчитывать – проработать простой швеей всю жизнь.
- Понимаю, - ответил я. – Ты решила покорить столицу Черноземья, а заодно собрать новую коллекцию кукол.
- Коллекция – плохое слово, - снова напомнила она. Я заметил, что за разговорами быстро прошло время, поднялось солнце, и мы миновали развилку с поворотом на город Бобров. – Но есть и еще одна причина. Воронеж – город большой, здесь столько творческих увлеченных людей. И я подумала, что можно находить антикварные куклы в плохом состоянии, реставрировать, а затем продавать.
- О, коммерция, коммерция! Наконец-то я услышал о коммерции, а не о душе, и так рад этому! – я ликовал, видя, как краснеют щеки и даже уши Тани, она меняется в лице. – Я говорил тебе, что можешь во всем на меня рассчитывать, так что я в деле. Твой надежный компаньон. Колесим по региону, а лучше по всему Черноземью, ищем куклы, шьем и вяжем, деньги делим. Я буду водителем. Нет, не звучит. Менеджером по логистике, вот!
- Ну вот, смеешься, - сказала она. – А мне не смешно. Родители мне не могут материально помогать, я же говорила, сейчас за съем комнаты платят, пока не поступлю. А я просто думаю, как заработать. Но это не значит совсем, что куколку, за которой мы едем, я хочу перепродать. Ты неправильно меня понял.
- Нет, я все понял. У меня вот друг есть, картины рисует.  Вот он долго сопротивлялся, в облаках витал, что его творчество не для продажи, что реальность настоящая – в его воображение, а что мы видим вокруг, лишь продолжение. Что-то такое любил повторять заумное. Так он с возрастом поумнел, стал другим, картины успешно продает.
- А творчество?
- В смысле?
- От того, что он смирился с миром и принял его законы, стал другим, он потерял связь с настоящим творчеством? С теми образами, которые были у него раньше на картинах?
- А, вовсе нет, глупости. Он и когда философствовал, рисовал плохо, и потом тоже. Сейчас его мазню в основном покупают для дач и кухонь, что тоже неплохо.
- Печально как-то.
- Да это жизнь, Таня. И поверь, мой друг сегодня умиротворён и по-своему счастлив, - сказал я, и вновь, как и прежде, почувствовал разницу в возрасте между нами. Она не мешала, но напоминала о себе, будто вонзилась где-то между нами тупой иголкой.
Я сказал после паузы:
- Так что, Таня, поверь, если ты найдешь куклу, восстановишь и продашь ее с выгодой, от этого все будут только счастливы.
Она засмеялась:
- Так уж и все, да еще и счастливы.
- Ну, если ты мне найдешь хоть одного опечаленного этим фактом купли-продажи, клянусь покинуть наш с тобой кооператив и уйти в монастырь грехи замаливать.
Странно, но при этих словах из-за крутого взгорка, на который мы так долго взбирались, показались по правую руку вдалеке за речкой кресты какого-то монастыря или храма. Я решил свернуть:
- Делаем пит стоп, пора пробовать твои бутерброды с чаем.
Уже через пять минут мы сидели на большой лужайке, поджав ноги. Незамысловатые бутерброды с колбасой и листьями салата здесь, на свежем воздухе казались особенно вкусными, ароматным был и чай с лимоном. Мне вспомнились утренние мысли про август, и тепло, зеленовато-желтые краски дня подтвердили мое сравнение этого месяца с женщиной, которая в последний момент перед временем одиночества и холодов особенно жаждет любить.
Мы сидели с Таней, почти прижимаясь плечами и, вытянув ноги, молча смотрели, как солнце играет в куполах храма. Я аккуратно сорвал веточку зверобоя – цветки уже почти отцвели, превратившись в плотные коробочки, но часть темно-оранжевых лепестков еще держались. Я поднес веточку к носику Тани, сказал, что ее волосы чем-то схожи по тонам красок с лепестком зверобоя в августе.
- Неправда, мои волосы совсем другие. Ты дальтоник что ли?
- Нет, просто мне виднее, чем тебе, - ответил я. – Согласись, ведь мне проще рассмотреть твои волосы, чем тебе самой, потому что я могу взглянуть под разными ракурсами, в том числе увидеть, как в них переливается солнце.
«Или отражается луна, если повезет увидеть», - сама по себе вкралась мысль.
- Ну что ж, зверобой, пусть будет зверобой, - после паузы сказала она, слегка наклонив голову ко мне. Я не мог отвести глаз от ее белых, как молоко, с разбросанными пятнышками родинок плечи, на короткие, но красивые ноги, обутые в легкие мокасины. Мне захотелось прилечь рядом, головой у самых коленей, заглянуть из зеленой травы, где на былинке замерла божья коровка, в ее глаза, и смотреть, молча и долго-долго. Ее глаза стали бы самым бесконечным, глубоким и вечным пространством. Мы бы плыли вдвоем так, глядя друг на друга, сумев победить самую безжалостную и безликую составляющую мироздания – время. И мы были бы рядом вечно, вот так, напротив старинной монастырской постройки, и слушали мычание коров, видели бы людей в черных одеждах, слушали старинные духовные песни. Гармония стала бы нашим центром, и мы плыли бы в океане вселенной, словно захваченные в центре мыльного пузыря, парили среди мириад планет и гигантов, замерев в тихой секунде счастья, растянутой в вечности…
- Нам пора ехать, - мыльный пузырь, который я представил, лопнул. Ее голос разнес картину, как сильный ветер рушит сложенный шалашиком костер. Она бросила на траву веточку, и я увидел, как легко и без остатка облетает цвет со зверобоя в августе. Я подумал, что в мире никогда не бывает так, как в фильмах или хороших книгах – что чувство зарождается и постепенно прорастает в душах, как зерна, сразу у двух человек. Один может разжечь себя, убедить в чем-то, начать стремится, а что думает и чувствует в это время другой – неизвестно. Вряд ли то же самое. И с этим ничего не поделать. А может, и не так. Может быть Тане я интересен не только как помощник или сопровождающий, ведь она рассказывала мне о вещах таких сокровенных…
Почти до самого Богучара мы молчали. Только на подъезде к городу, когда мы сначала пошли на глубокий спуск, а потом поднялись и увидели полноводный, сильный и независимый Дон, невольно ахнули от его красоты. Мы и молчали-то потому, что каждый наслаждался новыми для себя видами. Тем и уникальна наша область. В Воронежской области есть всё, даже самая настоящая пустыня. Хотя сейчас речь не о ней, ведь район Богучара – вовсе не пустыня, а уникальное место с такой природой и фауной, которой нет нигде в мире. Нет, подумал я, сюда нужно приехать еще раз, только одному. Чтобы просто побродить как можно дольше по этим дивным местам. Одному и в тишине.
Небольшой, словно разбросанный по долине городок, который вырос перед нами, издали показался совершенно белым, словно все дома выточены из чистейшего мела. И когда я увидел дорожный указатель о въезде в Богучар, решил сразу включить навигатор – я всегда так поступаю в неизвестном населенном пункте, хотя, может быть, дорогу проще было бы спросить у местных. Богучар – самый отдаленный райцентр, даже некоторые крупные города, образующие целые области, такие как Липецк и Тамбов, намного ближе к Воронежу, чем этот город. Работая в разных изданиях с восемнадцати лет, меня ни разу не направляли в эту даль.
Найти нужный адрес оказалось непросто – программа почему-то решила проявить всю свою вредность, и, остановившись возле какой-то автобусной остановкой, мы с Таней склонили головы над узким экраном, пытаясь понять, куда нужно ехать. Когда мы стояли, программа указывала путь прямо, но стоило тронуться – требовала развернуться и проехать путь в шестнадцать километров. Тогда мы решили все же ехать вперед, попытаться узнать пути-дороги к кукле у местных. Мы остановились на площадке у школе, где ребятишки лет десяти гоняли в лапту на старом поле, где из асфальта во всю зеленела трава. Они наперебой что-то кричали, так что я решил лучше просить у старух, что шли прямо по автомобильной дороге к магазину. Те с охотой ответили, что улица находится в Белой Горке, но я ничего не понял, пока бабушки не объяснили мне точно ориентиры, как ехать и где поворачивать. Немного поколесив и еще несколько раз обратившись к местным, мы нашли нужный адрес. Правда, на нем не было номера, я посчитал по табличкам других домов на улочке.
Я вышел первым и постучал в окно. Таня оставалась в машине, будто стеснялась идти и узнавать про куклу. Мне подумалось, что я сейчас сам быстро совершу покупку за свои деньги, принесу долгожданную игрушку, и мы поедем обратно. Но когда захрустел замок, девушка открыла дверь и побежала по узкой, поросшей подорожником тропинке.
Из двери потянуло жильем – я не знаю, как лучше назвать этот запах, для себя я определил его как «старушечий». Нет, это был не противный и сжатый воздух, а какой-то другой, деревенский, такой всегда бывает в сельских домах пожилых одиноких женщин.
- А, сынок, дочка, проходите, проходите! – раздался голос из сенцев. Я прошел первым и увидел прялку, бочку и другую рухлядь, которую не успел рассмотреть – мы быстро прошли в просторную светлую комнату. Первой в глаза бросилась небольшая белая печь, затем – накрытый ручной работы скатертью круглый стол, божница и зажженная лампада в углу. Мы стояли в дверях на разноцветном домотканом половичке. Я лучше рассмотрел хозяйку – низенькая и плотная, в большом сером платке и белой кофточке она напоминала гриб-боровик. Удивился, посмотрев на Таню, ведь она говорила, что нашла объявление в интернете. Неужели одинокая бабушка такая продвинутая, или мы просто ошиблись адресом? Но Таня вовсе забыла обо всем, и, как ребенок, смотрела по сторонам, будто попала в музей сельских древностей. Больше всего ее заинтересовала сшитая из тряпиц куколка, подвешенная у потолкла на веревочке рядом с пучками трав. Такие безделушки часто продают на различных славянских фестивалях и прочих собраниях родноверов. Только эта куколка была явно не новой.
- Садитесь, садитесь, вы ведь с дороги, сейчас чай будем пить! – суетилась бабушка.
- Да нам бы куклу увидеть, и мы поедем, - сказал я, но старушка будто и не услышала.
- Меня баба Шура зовут, а вас как? – мы назвали имена. – Вот и молодцы, садитесь.
Не знаю, зачем она спросила, ведь потом она обращалась к нам только «дочка» и «сынок», словно мы были родными. За чаем баб Шура взялась рассказывать нам про свою жизнь, порой надолго замолкая, будто и не помнила, что у нее гости. Она вздохнула, переходя к самой печальной, как мне показалось, для нее страницы – прихода в Богучар фашистов. При этом она часто меняла тему, и от времен войны переходила к голодному времени конца сороковых, работе в колхозе, говорила о гибели старшего сына и многом другом. Я стал догадываться, что мы попали вовсе не по адресу, что бабушка долго была одна и потому хочет выговориться, и я аккуратно трогал Таню, пытаясь подать знак, что нам надо искать способ попрощаться и уйти.
Бабушка говорила тихо, ее влажные  глаза казались прозрачными. Она сгорбилась напротив нас, оперев на морщинистую руку круглую голову:
- Что до войны было, так точно и не упомню. Я с тридцать пятого году. Родилась тута, отец плотником был, в первые дни на фронт ушел, так и пропал, ни одной весточки не получили, где он и как запропал, до сих пор не знаю. И много таких у нас в Богучаре было, ой много. Они же все сплошь мужики, работать умели, пахать, сеять, точить-чинить – что угодно, только не воевать. Немцы-то к нам пришли, они все сплошь пристреленные, наученные, там-то, у себя, навоевались. Да и у нас, пока до Воронежа шли, еще больше заматерели убивать да грабить.
Она помолчала. Такали ходики, кот спрыгнул с подоконника и юркнул под стол, терся о мои ноги пушистым хвостом.
- Страшное было время, ох страшное, - продолжала она. – Помню, до прихода немцев у нас Богучаре солдаты стояли, и самолеты были, орудия какие-то тоже. Мама моя строила со всеми оборону, меня с собой брала на окопы. У ее большая лопата, а у меня махонькая детская, отец мне до войны сделал снег огребать. Хоть небольшая от меня, а все равно польза, наберу в ведерку земли, мать поднимет, ссыпит. С ребятами железно по дворам собирали, все перерыли, чтобы сдать на танки. Потом то шесть танков за наш труд построить смогли, вот ведь значит, хватило как нашего железа. Они в колонне «Воронежский колхозник» были, наши танки эти.
Мне показалось, будто хлопнула калитка. Я прислушался – кто-то ходил по двору.
- Немцы, помню, пришли в июле-месяце. Сначала нас бомбили, в мост им нужно было попасть, и в нефтебазу. Помню, как мама выбежала с криком из дома, а я за ней тоже рыдала в голос. А нам говорят, мол, собирайте как можно быстрее, что есть ценного, и бегом! Мать пакует, плачет, соль последнюю всю на пол просыпала, стала совочком сгребать. А что могу сделать, мне всего седьмой годок тогда шел, я как умела, помогла, а с собой взяла самое ценное и дорогое – куколку мою. Ее, куклу эту, я Галей звала. Она старая уже тогда была, сделана еще при царе. В нее еще бабушка моя, по рассказам, играла. Вот Галя и стала моей ценностью, мама кое-как нахватала чего-то в сидорок, а я куклу взяла, с тем и ушли.
Я посмотрел на Таню – она достала платок и тихонько утирала слезы.
- Так и шли мы все, много нас было, баб да детей, в той толпе. Пушки гудели, шум, взрывы вдали, земля аж тряслась. Я только потом узнала, что это наши солдаты насмерть с врагом дрались, в неравном бою, и полегли все, чтобы мы успели уйти, переправиться на другой берег Дона. Вся рота погибла, до единого ради нас.
Баб Шура перекрестилась. Мне показалось, что в окне промелькнула фигура. С улицы послышалось, будто к дому подъехал грузовик. Двигатель заглушили, но слышались голоса. Старушка же ничего не замечала. Она будто была далеко:
- Переплыли мы Дон, а там дальше еще тяжелее, еще горше, слезы одни. Шли мы долго, продукты скоро вышли, и всю войну только и помню, как сильно хотелось покушать. А когда Богучар наши освободили, вернулись мы, и не нашли родного дома. Порушил все немец. Так и жили в бараке. Мать я почти и не видела, уходила она засветло, а возвращалась, когда мне уж спать пора было. Да я как-то быстро повзрослела, все сама училась делать. Помню, соберу ей ужинать, и жду, жду, когда придет. Так и засыпала за столом, а просыпалась почему-то уже на сундуке – кровати не было, я на старом сундуке спала, вот. Она меня туда относила. Потом мама болела, руки у нее высохли, поднять не уж не могла. Быстро она на тот свет после войны преставилась, так я и осталась одна на белом свете…
Старушка забылась, словно уснула. Мы боялись что-то сказать. И тут она вздрогнула:
- Да что ж я, старая, все болтаю и болтаю. Вы чай-то пейте, с жамочками вот, с печеницами, почто же я вас умаяла совсем? Не с кем мне повспоминать, вот я и… Я уж год поди из дома не показываюсь, да и ко мне редко кто заходит, разве что соседка да почтальонша.
Голоса раздавались уже в сенцах, там чем-то гремели, будто спешно хотели навести порядок. Что-то грохнуло, словно обвалилась полка с банками.
- Трудно мы жили, - вновь начала бабушка. – В школу я поздно пошла, с девяти лет только, а всё война. Семилетку окончила уже невестой. Хотя какая я невеста – сирота безродная. Работала счетоводом, из шинели скроила себе курточку, кофточка была из полотна – все приданое на мне. За труд дали два метра жилья, я тому счастлива была. Вышла замуж, паренька бог послал совестливого, доброго. Васечка. Всю жизнь прожили, все делили, и вот уж год как схоронила его. Трех деток подняли, один погиб....
Дверь скрипнула. Вбежала женщина, посмотрела на нас так, будто просчитывала в голове, кем мы можем быть. Улыбнулась, но взгляд показался тяжелым, отталкивающим:
- А вот и Лидочка моя, доченька приехала наконец! А это вот детишки, за куколкой приехали.
- Ах да, да, - сказала женщина, отыскивая что-то у печи. Потом она отдала куклу Тане, сказав шепотом:
- Вы бабушку особенно не слушайте, она так можем до самой ночи рассказывать и рассказывать.
- Ничего-ничего, - ответил я.
Таня положила куклу на колени, гладила ее маленькую круглую головку, словно ласкала позабытого обиженного ребенка. Платьице на кукле было рваное, словно ее нашли на помойке.
- А я вот в Воронеж теперь перебираюсь, буду у дочки жить, - продолжала баба Шура. – Дом уж продала, да и все, что есть, тоже быстро распродаем. Я ведь хотела все с собой взять, а Людочка говорит, не надо, там, в городе, все есть, да и хранить мое добро негде. И молодец, быстро все продает. Говорят, в этих телефонах сейчас покупателей сразу находят.
- А как же вы, баба Шура, - впервые подала голос Таня, - с куклой такой расстаетесь? Она же, получается, единственная память, всю войну вы вместе прошли…
- Да брось, дочка, мне ли на старости лет с куклой возиться? – засмеялась она. – Да я про нее и позабыла вовсе, а Люда, хлам разбирая, нашла. Я ей говорю, мол, отдай какой-нибудь девочке тут, в Богучаре, много их тут бегает и по нашей улице, а та отвечает, что кукла старинная и цену имеет. Ну раз так, что ж. Да вот и вы приехали, значит, права дочка-то.
- Выходит, вам она не нужна? – вновь спросила Таня, будто искала твердое оправдание, почему она может стать новой хозяйкой куклы Гали.
- Да не смейся ты, дочка! Бери себе. А детки у вас родятся, -  бабушка, видно, приняла нас за молодую пару. У меня внутри что-то дрогнуло, а Таня покраснела, потупив взор. – Вот и они тоже поиграют. Сколько поколений хороших людей эту куклу держали, пускай их тепло и дальше передается, - она помолчала. – А знаете что, детки мои…
Бабушка привстала и наклонилась к нам:
- Сейчас тут такой шум-гам начнется, диваны и мебель понесут. Так что вы лучше поезжайте-ка, милые, побыстрее домой, да и путь вам неблизкий. И куколку мою, Гальку, берите. А денюшек мне за нее не надоть.
Таня резко закачала головой, стала искать сумочку, быстро нашла пятитысячную купюру.
- Убери, не обижай старуху – сказала баба Шура и пошла к иконам. Долго крестилась, глядя то ли на образа, то ли на семейный портрет с мужем, на фото сына, который висел рядом. Она не то плакала, или что-то шептала или пела, я видел лишь сгорбленную спину да огонек лампадки. Да, звук больше напоминал именно старинную духовную песню, где наверняка были самые заветные слова благодарности богу за прожитые годы, воспоминания о земле, людях, о бедах и радостях. И пела будто не бабушка, а ее душа, которая прощалась с домом, смирно принимая то, что умереть придется далеко от родных мест.
Дочь ругалась с грузчиками во дворе, и теперь вбежала. Двое нетрезвых мужиков стали примеряться к дивану, матерясь вполголоса. Дочь подошла к матери, обняла за плечи:
- Ну что ты, что ты плачешь? – шептала она. – Мама, мы же обо всем договорились, и ты сама согласилась, что так будет намного лучше! Не дай бог случись что, кто тебе тут поможет, ты же одна? А у нас тебе хорошо будет. Ну, если заскучаешь, мы тебя в любой день в Богучар свозим, к папе и Владику на могилки.
Баба Шура будто ее и не слышала. Тогда дочь подошла к нам:
- Ну что, ребята, все хорошо, нравится кукла?
Таня кивнула.
- Значит, все устраивает?
- Людочка, они денюшку мне уже отдали, - подала голос, не оборачиваясь, баба Шура.
- Ну, раз так, - дочь перешла на шепот. – Извините, что пришлось задержаться, бабушку выслушать, вы понимаете. Спасибо вам, хорошей дороги! Извините вот, у нас переезд.
- Конечно-конечно, мы едем, - я взял за локоть Таню, и вывел из дома. Мы с трудом разошли с грузчиками, которые никак не могли прикинуть, как лучше выставить диван. На пороге Таня обернулась, ее взволнованные глаза бегали, и, прижав к груди куклу, она опять полезла в сумочку. Видимо, хотела сказать, что возникло недоразумение и отдать деньги дочери, но моя решимость не дала сказать ей и слова. Лишь когда мы оказались в машине, Таня вдруг разревелась, шепча:
- Ну почему?
Я завел двигатель, пытаясь быть твердым и рассудительным, но заметил, что и у самого дрожат руки:
- Выходит я что, украла ее, да? Украла!
- Так, не говори глупости! – оборвал я. Похоже, я в силу возраста понял эту ситуацию иначе, и мне было грустно на душе вовсе не от того, что мы не заплатили за куклу. – Баба Шура подарила тебе ее, она добрый человек. Она и не выставляла куклу Галю на продажу, потому что друзьями не торгуют. Ты же сама говорила по дороге, как относишься к куклам, значит, и бабушка понимает это примерно также. И еще, наверное, она считает, что не все в мире измеряется деньгами. Она отдала тебе эту куклу с легким сердцем, а ты вот плачешь.
- Я плачу, потому что мне жалко бабу Шуру.
Нет, подумал я, и Таня сердцем все точно понимает. Милая девушка.
- Если для тебя пять тысяч лишние, отдай в какой-нибудь фонд для пожилых людей, - я заулыбался, стараясь показать, что шучу, и вдруг пожалел, что она может воспринять буквально. – Но лучше побереги их.
Мы долго молчали. Я ехал, не сводя глаз с дороги. И когда показались купола какой-то церкви, сказал:
- А знаешь, что мы с тобой можем сделать для бабы Шуры?
- Что? – она уже не плакала, но была задумчива.
- Молиться за нее. Просить для нее спокойных дней, здоровья. Она сделала для тебя добро, сделай и ты. Проси об этом силы, что выше нас.
Я не знаю, почему решил сказать так, но самому от этих слов стало как-то тихо на душе. Таня поглаживала куклу. Никого другого я не захочу видеть рядом, только ее, подумалось мне. Ты безгрешна, чиста, как первый снег. Я давно разуверился, что в наше время встречаются такие очаровательные люди, как ты. Как же ты похожа на белокурого ангела с этой куколкой. Сколько всего плохого ты можешь встретить впереди, того, что попытается коснуться тебя грязными лапами, испортить, забрать эту небесную искорку. Может, для того и дан тебе я, чтобы уберечь от этого? Да, я, конечно, не подарок. И ты дана мне, чтобы я очистился, изменился, стал лучше, забыл все плохое и просто начал жить по-новому. Может быть, те самые высшие силы, которые я смел помянуть только что, они и послали мне тебя, а меня – тебе. И я буду тебя защищать, познавая радость видеть твою чистоту, добродетель, благодаря чему не скачусь в уныние, злобу, цинизм, и мое сердце не зачерствеет.
Когда мы проехали Павловск, я заметил, как быстро солнце ушло из зенита. Таня что-то читала в телефоне, а потом сказала:
- Знаешь, я вот нашла: оказывается, в Богучаре даже есть музей народного костюма и куклы. Там чего только нет: и тряпичные куклы из соломы, лыка и травы, разные обереги. И мастер-классы для посетителей проводят: можно самим сделать куклу-закрутку.
- Что ж, хороший повод у нас появился съездить сюда еще разок, - засмеялся я.
Машину дернуло. Еще на выезде из Богучара я почуял неладное, но, находясь в своих мыслях, не обратил внимания. Я подумал, что двигатель давно «прочихался», однако он взялся за старое. Так мы проехали еще километров тридцать, и странное поведение автомобиля заметила уже и Таня.
Впереди показалась заправка:
- Ничего, - сказал я как можно  бодрее, - сейчас мы самого лучшего бензина зальем, гадость эту в баке разбавим, и нормально пойдем, движок отдышится. У меня сто раз так бывало.
Таня все равно оставалась напряжена. 
Когда остановились, она опять полезла в сумочку, протянула уже измятую купюру:
- Хватит уже, так ты и хочешь с ней расстаться.
- Сереж, да мне и правда неловко очень! Заправься из этих, чтобы мне полегчало на сердце, правда, прошу тебя!
- Ну, только если так.
В кассе я заплатил из своих, купил шоколадку, и вернул ей деньги. Она удивилась. Я соврал:
- Извини, у них с пяти тысяч сдачи не было.
Мы тронулись в путь, я успокоился: машина теперь вела себя смирно.
- Ну вот, видишь, а ты боялась! – пошутил я через полчаса, и на этих словах двигатель заглох прямо на ходу. Я прижался к обочине, несколько раз пытался завести. Не помогло. Перед нами по правую руку был вытянутый, точно змея, пруд. Мимо проносились машины, большегрузы, и я решил столкнуть на нейтральной скорости автомобиль вниз с насыпи, ведущей к плотине.
- Лучше тут посмотрим, - сказал я, и полез в капот, понимая, что влип – я почти ничего не понимал в устройстве машины, только самое основное. Внешне все было в порядке. Я долго возился без всякой цели, боясь вернуться в салон и признаться Тане, что понятия не имею, как быть дальше. Нигде не искрилось, не дымило, все вроде бы в норме, одно «но» - не заводится. Я сел за руль, несколько раз пытался завести, но быстро оставил попытки, зная, что так только посажу аккумулятор.
Таня молчала, сидя с куклой в прежней задумчивой позе. Хорошо, что она пока не паникует. Видя мою сосредоточенность, она лишь спросила:
- Можно, я пока пойду пройдусь?
Она бродила по берегу, и казалась большой девочкой с игрушкой на фоне красно-желтого неба и воды.
Я думал: звонить отцу? Не стоит, хотя о нем вспомнил в первую очередь. Он, конечно, бросится на помощь сразу, ночью дотянет меня на тросе, если не разберется в поломке. Но… нет. Вспомнился разговор с мамой, ее тревоги по поводу его здоровья. Надо будет ему и правда набрать, но сказать, что у меня все в порядке, и намекнуть про врача. Но это позже, а что сейчас?
И тут вспомнился один дружок, Коля Редин. Конечно, кто же еще? Он работал в МЧС спасателем, и при этом был отличным механиком, у себя в гараже Коля создал мастерскую, где моя машинка часто у него «наблюдалась». Виделись мы в последнее время редко, но я знал – он не откажется помочь. Во всяком случае, надо звонить.
Коля внимательно меня выслушал, попросил подойти к капоту, описать, что я вижу, куда-то заглянуть, пощупать.
- Ну, похоже, что вся твоя история с бензином и то, что случилось, никак не связаны, - вынес он, как доктор, вердикт. – Накрылся ремень ГРМ.
- И что, как мне теперь исправить?
- Да никак.
- Спасибо, утешил, старик.
- Так ты где вообще?
- Я ехал из Богучара…
- Жаль, не из Мадрида. Вот тебя занесло на твоей колымаге. Край планеты считай.
- Да вот. Нет, я уже много проехал, и от Воронежа стою не так, чтобы далеко. Сейчас посмотрю на навигаторе… Хотя и так помню, дорожный указатель был прямо перед тем, как заглох. Кажется, Хренищи.
- Классное название, очень подходит! – Коля смеялся.
- И не говори, тебе то весело, не ты в каких-то Хренищах заглох, - ответил я серьезно. – Прямо за этим указателем пруд вытянутый, на трассе, тут я и стою. Так что, выручишь?
- Извини, Сережка, сегодня никак. Если б знал заранее, что ты в каких-то Хренищах поломаешься. Я просто уже выпил немного после смены.
- Ах ты предатель! А мне то что делать?
- Ночуй там, ночь уж близко. Удочки в багажнике есть? Развернись там и получай себе удовольствие! Я бы и сам сейчас на каком-нибудь прудке не прочь бы отдохнуть. А я утром приеду, ремень новый привезу, все на месте и сделаем. А если не в нем дело, то дотащу тебя, - он помолчал, отхлебывая что-то. – Так ты один там?
- С девушкой, - ответил я, глядя, как Таня собирает в букет какие-то травинки.
- Вот, еще лучше, да тебе вообще считай, брат, подфартило!
- Ладно, Коль, раз так, ничего не поделаешь. Только прошу – приезжай как можно раньше! И не перестарайся с отдыхом после смены.
- За меня не волнуйся, нам в МЧС не впервой людей из беды выручать. Я бы ребят к тебе прислал, но понимаешь, для этого условие должно быть.
- Какое?
- Ну, угроза для жизни. У вас там есть такая?
- Вроде нет…
- Жаль. Так что ночуйте, воркуйте, голубки. У тебя там, эти, в бардачке имеются?
- Да хватит уже!
- Есть, небось, возишь, это же не ремень ГРМ.
- Коля, всё!
- Ну всё, значит, всё! Часов в восемь меня тогда жди. Спи спокойно, а я на карте гляну, где эти твои Хренищи.
Я пошел к Тане. Она держала куклу, букет и улыбалась. И казалась такой спокойной, безучастной, что на ее вопрос: «Что?» я ответил: «Ничего».
Мы прошлись по берегу пруда, и я не сразу, но рассказал о нашем положении. Ее лицо при этом не изменилось:
- Никак иначе, Таня, прости. Хороший друг рано-рано приедет, и мы тронемся.
- Утром, так утром, - выдохнула она. – Надеюсь, ночью будет не очень холодно.
Об этом я не подумал, но ответил:
- Что-нибудь придумаем.
Я осмотрелся – место было просто отличным, сюда и правда можно было бы приехать порыбачить. Я пожалел, что выложил снасти, хотя до покупки домика они всегда без дела болтались в багажнике. Зато, порывшись в машине, я нашел куда более нужную вещь, о которой давно забыл – брезентовую плащ-палатку, а также упаковку спичек, потемневшую и твердую, как камень, пачку соли, а также топорик.
- Мы будем спать в палатке? – спросила Таня.
- Нет, мы разложим ее, пока будем греться у костра, а потом ты пойдешь спать в машину и укроешься ей. У меня уже был подобный случай, когда без подготовки пришлось спать на природе – плотный брезент сохраняет тепло не хуже одеяла. Я сто раз так делал.
- Да, и сто раз чинил машину тем, что заправлял хороший бензин, - сказала она без злобы, и я понял, что язык у девушки бывает весьма острым. Милый ангел, которому палец в рот лучше не класть.
- Пойдем-ка лучше в посадки, - предложил я.
- Зачем?
Я хотел ответить: «Увидишь!» но понял, что в такой ситуации меня можно понять неправильно:
- Дров поищем, и грибочков, может быть, на ужин немного соберем.
- А ты в грибочках хорошо разбираешься, Сереж?
- Конечно!
- Надеюсь, лучше, чем в работе мотора?
Я окончательно убедился, что Таня только внешне казалась тихоней. Ей, скорее всего, не нравилось наше положение, но вместо слез, причитаний, крика она реагировала спокойно и со злой иронией. Может быть, она даже боялась меня, страшилась предстоящей ночи рядом с трассой и с человеком, которого мало знала. Еще немного, подумалось, и она сможет меня обидеть, а что будет дальше – уже вопрос. Пойду вообще пешком в Воронеж один, пусть остается, звонит куда хочет. В конце концов, я дернулся ехать в Богучар с ее подачи, и вот сижу тут под какими-то Хренищами. Вместо того, чтобы, укрывшись пледом, вчитываться в воспоминания Звягинцева. И всё из-за какой-то дурацкой грязной куклы!
Но ничего из этого я, конечно же, не сказал.
В посадках я нашел много подберезовиков – недавние дожди дали урожай, и червь еще не успел тронуть этих крепких, на высоких кремовых ножках красавцев. Валежника тоже было столько, что можно жечь  костры всю осень напролет. Таня подняла сухую палку, и шла с ней, напоминая девушку-эльфа. Иногда она склонялась над каким-нибудь грибом, и спрашивала о его названии.
- Вот свинушка, это зеленая сыроежка, а вот поплавки, - рассказывал я, про себя гордясь тем, что познания в грибах у меня все-таки есть. – Только они нам совсем не нужны, когда так много подберезовиков. Этот гриб благородный, его можно сразу на костре зажарить, а вот эти все лучше сначала отваривать.
И все-таки настроение мое нисколько не упало. Мы брели по посадкам, и я думал о том, что в любом случае сегодняшний день я запомню если не навсегда, то надолго. Наша память очень выборочна, а большинство дней серы и унылы. И это легко проверить. Попытайтесь на Новый год, стоя с бокалом шампанского, вспомнить яркие моменты уходящего года. Вряд ли вы восстановите в памяти хотя бы два десятка из трехсот шестидесяти пяти прожитых дней. Так вот, я знал, что этот августовский денек точно сохранится во всех подробностях, словно я положу его засохнуть и остаться березовым листом на страницах моей памяти. Но дню этому еще рано застывать, ведь он не окончен. Будет ночь, костер, разговор под звездами. И я знал, что вовсе не буду спать, ни одной секунды, лучше уж к утру доберусь до дачи и залягу на сутки.
Мы ушли далеко от машины. Выбравшись из посадок, посмотрели в сторону дороги – она казалась далекой серой полосой. Мы стояли на грунтовой дороге, почти прижимаясь  друг к другу. Таня смотрела вдаль, где на другом берегу пруда едва алели бледные, пока невызревшие ягоды рябины:
- Ты прости меня, я, наверное, тебя обидела.
- Нет, с чего ты взяла, брось, - я не договорил, она положила мне палец на губы и посмотрела в глаза.
- Пойдем обратно, Сереж. Ты молодец.
Она шла впереди меня, и я не мог отвести взгляд, ел глазами ее волосы, плечи, каждую ее частицу. Я чувствовал себя кипящим шестнадцатилетним идиотом, и сердце с каждым ударом рвалось выпрыгнуть из груди, бежать вприпрыжку рядом с ней. Хорошо, что она шла впереди, не видя моего горячего лица, и взгляда, который наверняка показался бы ей нездоровым. Постепенно жар отпустил меня, и захотелось просто сделать ей что-то хорошее, чтобы она снова и снова произнесла «Ты молодец, Сереж». Эти слова, как музыка, как высшая награда и радость. Ради них можно что угодно бросить к ногам такой девушки.
Но все, что я пока мог бросить к ее ногам – это ворох сухих веток. Я разложил брезент, и она села, поджав ноги, и раскладывала бутерброды. Таня не зря взяла большую спортивную сумку, и набрала в нее так много припасов, будто готовилась к такому исходу. Куклу она посадила рядом на брезент, и будто, как девочка, собиралась ее кормить.
- Еды у меня хватит, - сказала она.
- Отлично. А как все съедим, будем собирать дары природы, - посмеялся я. Солнце уже почти село.
- А ты знаешь, - сказала она, приподнявшись и положив голову себе на колени. Она смотрела задумчиво куда-то в сторону. Я в это время сложил «шалашик» из сучков и собирался разжечь, - я, когда была маленькой, мечтала отправиться пешком на край света, дойти до Африки. Там ведь бананов много, а мне так их хотелось. Африку я представляла как страну счастья, постоянного лета. Мы тогда жили так бедно, что помню, как с сестрами один банан на троих делили.
- Подожди, ты прямо про мое детство рассказываешь, оно как раз на девяностые годы пришлось. У меня примерно такая же история была.
- Правильно, я вспоминаю девяносто восьмой, мне тогда как раз лет пять было. Это был черный вторник так называемый. Тогда мы потеряли все сбережения, а мой папа… повесился.
- Извини, Тань, - произнес я, замерев. Мне хотелось ее обнять.
- Прости, я не о том, - она привстала, протянула ладони к разгорающемуся костру, - я же ведь тебе про поход в Африку начала рассказывать, как мечтала. Вот и думала я, что буду идти туда, идти, в далекую страну тепла и солнца, останавливаться у речек разных, грибки жарить, картошку печь… И постепенно по дороге будут встречаться друзья. Сначала зайка и лисенок, потом волчонок и мишка, а потом уж пойдут обезьянки, слоники, панды… И теперь, вот здесь, мне об этом вдруг вспомнилось.
- Ты жалеешь, что поехала?
- А ты?
- Нет, Таня, отвечать вопросом на вопрос – это…
- Нет, не жалею, Сереж.
Я взял пластиковое ведро и сходил к пруду. Долго смотрел на воду, собираясь с мыслями. Вернувшись, промыл в воде подберезовики и стал нанизывать их на палочки. Когда я приступил к жарке грибов, стало темнеть сильнее, к нам пришел темно-синий вечер, и он таял в нашем микромире, где горел костер. Переворачивая грибы, мне вспомнилось, как мы с Таней стояли в пробке, и тогда я тоже думал, что мы остались на время вдвоем среди большого и шумного мира. Теперь же мы и правда вместе, и наш микромир, как я его называл, никто не потревожит извне.
Подберезовики шипели, морщинились под сильным жаром. Таня села ближе ко мне:
 - Там, дома в Добринке, меня ничто не держит, разве что…
Она не продолжала, и я, снимая грибы и готовясь насадить свежие, ждал, не зная, о чем она будет рассказывать.
- У меня там остался друг детства, Димка. Вот с того возраста, как я в Африку хотела уйти, мы с ним примерно и дружили. Вместе на его педальной машинке катались… Представляешь, нас всегда женихом и невестой называли, а он, даже мальчонкой, к этому спокойно относился, и любые издевки, даже от друзей-одногодок, принимал спокойно, по-мужски. И меня  всегда защищал. Он для меня стал как брат, и я не знаю даже, остался ли он в нашем поселке, или уехал... Хотя о чем я говорю таком, прости…
- Нет, нет, я слушаю, - ответил я как можно равнодушнее, но знал, что Таня говорит о важном человеке, которого я невольно воспринимал за врага, за самую лишнюю и противную личность, которая могла бы возникнуть , вломиться к нам, нарушив покой и гармонию тихого вечера.
- Димочка был единственный, кому было не наплевать, что я уезжаю в Воронеж, - продолжала она. – Знаешь, он то злился, то смешно чего-то требовал, а потом падал и клялся в любви.
Я был безучастен, хотя она тихо смеялась.
- Он мне говорил, что лучше остаться, что он постарается найти мне в поселке достойную работу, а когда понял мое настроение, даже порывался ехать со мной…
Сверчки запели. Я жарил грибы, и думал, как можно аккуратно сменить тему.
- А потом он, когда понял, что я не шучу и решила уехать, знаешь что предложил мне? Жениться.
- Представляю, чего уж там, - ответил я еле слышно, сжав зубы. Она прижалась, рассказывая эту историю. Ее колени были так близко, но меня не тянуло их погладить, словно кто-то, юный и дерзкий, встал смеющейся тенью между нами. Что-то оборвалось во мне после упоминания об этом Диме, и понял я: не станет девушка, находясь рядом с человеком, которой ей интересен, вот так, в лицо поминать другого. Но, с иной стороны, а ты что хотел, разве важно ей, о чем ты мечтал все это время? Возьми-ка лучше эти мечты в кулак, и спрячь поглубже. Девочке посочувствуй. Жареными грибами угости. Выслушай. И постарайся понять.
Таня словно угадали мое смятение:
- Знаешь, я думаю, прошлое все же не стоит тянуть за собой, оно, как тяжелый багаж, который уже не пригодится и только мешает. И хотя там, во вчерашнем дне, много яркого и дорогого, от него лучше уйти. Я об этом много думала, и приняла решение уехать в Воронеж и поступать в университет.
- Все правильно, - ответил я и протянул Тане темные, немного обугленные грибы.
- А он звонит? – зачем-то спросил я.
- Кто?
- Друг твой.
- Так изредка. А что?
- Ничего.
Совсем стемнело, стало холодно, и я укрыл плечи Тани плащ-палаткой и снова сел рядом. На небе, словно веснушки, постепенно выступали звезды. Огромное ночное небо будто улыбалось, глядя на нас.
- Не помню, говорил ли тебе, а я ведь нашел вторую тетрадь с продолжением воспоминаний, совсем случайно.
- Вот видишь, а сам ведь не верил.
- Да, не верил. Там уже совсем другая история началась. Но я сейчас о другом подумал. Чтобы понять теорию Карла Эрдмана о единстве космоса, даже не нужно вдаваться в какие-то мудрствования. Достаточно просто посмотреть на небо летней ночью, увидеть его порядок и совершенство. Поняв его, расхочется совершать дурные поступки. В космосе нет ничего лишнего, и все в нем живо, подчинено общей цели. Звезды – это огненные матери, а планеты – их дети. Управляет ими закон любви, и именно любовь дарит жизнь.
Таня положила мне голову на плечо и слушала:
- Космос учит нас законам любви, вниманию друг к другу, жертвенности. Когда на звезде, то есть, на одном из тысяч вселенских солнц, наступает долгожданное время Весны, она отдает свои силы, чтобы родить планеты. И точно также должны жить и мы.
В кармане завибрировал телефон, зазвучала мелодия, которая разрушила наш мир. Кто бы ни звонил, я готов был проклясть этого человека на всех языках. Таня поднялась, а затем скрылась в темноте.
Мое лицо стало красным от злости, когда я увидел, что звонит редактор Юля. В выходной день, да еще в половине одиннадцатого вечера! Хочешь дать задание? Сейчас услышит, что я об этом думаю, хорошо, что Таня отошла и не узнает, как крепко я умею ругаться.
- Слушаю! – выдавил я.
- Сережа, привет, прости что так поздно! Ты можешь говорить? – голос показался взволнованным и подавленным, будто за минуту до звонка Юля плакала.
- Могу, что случилось?
- Сережа, представляешь, какая беда произошла! – она помолчала, я подумал, прервалась связь. – Алло, ты слышишь?
- Да!
- Витя Малуха погиб. Из окна выбросился, два часа назад примерно это произошло. Как он мог, почему…
«Позарез нужны две тысячи рублей, а лучше три. Срочно, кровь из носу, старик», - в моей памяти далеким эхом прозвучали слова нашего последнего разговора с ним.
- Родители в шоке, они ничего понять не могут, я была сейчас там, видела их, - продолжала Юля. – И никто ничего объяснить не может. У него ни девушки, ни друзей ведь не было, жил скрытно. Ты в редакции с ним больше других общался, может быть, замечал какие-то странности?
- Нет, - ответил я. Мне хотелось кричать – так было горько, страшно и стыдно.
- Завтра нам нужно всем собраться в редакции, все обсудить, - сказала Юля. – Лучше утром.
Я объяснил, почему не смогу попасть.
- Будь осторожней, береги себя, - сказала она. – Я в редакции весь день буду, наверное, хоть и воскресенье. Так что заезжай в любое время, поговорим.
- Хорошо, - ответил я и попрощался.
Таня вернулась:
- Что-то случилось?
Я еле-еле кивнул и опустил голову, сжав кулаки. Видя мое состояние, она сказала:
- Я, наверное, пойду в машину, спать хочется.
- Конечно иди, - я свернул плащ-палатку и протянул ей. Таня ушла, включила свет в салоне, и я видел, как она, укутываясь в брезент, взяла куклу. Я лег у костра прямо на траву, смотрел на огонь и не мог сдержать слез.
- Негодяй, - хрипел я. – Какой же я все-таки… А еще девчонке вот заливал про космос и взаимопомощь, жертвенность, а сам поступил с человеком, как последний гад.
Не сразу, но я впал в затяжной липкий сон, мелькали какие-то дороги, тропинки, лица, куклы и иной бред. Позже я увидел Витю, из его ушей сочилась кровь, и он стонал, корчась в неестественной позе на асфальте. Потом я увидел его живым, он будто подошел к костру с другой стороны и стал дуть на огонь. Я смотрел на него, тяжело дыша, и даже во сне хотел показаться спящим – всё от стыда перед ним. Витя подложил дров, потом отвернулся, и на фоне синевы пруда и блеска луны он расправил бирюзовые, усыпанные звездами крылья. Малуха повернул ко мне голову, слегка улыбнулся и подмигнул. Он улетел в вечность, так ничего и не сказав.
Я очнулся на заре, ежась от холода. Ныло все тело, и особенно – голова. Костер давно прогорел, над прудом поднялась дымка. Вода будто закипала, как в большом котле. Я подошел к машине – окна покрылись плотной белой пленкой, и я подумал, холодно ли было спать Тане, не заболеет ли? Про себя не хотел и думать, я заслужил за свою черствость и лицемерие надолго слечь в постель. Подбросил дров, я стал смотреть, как медленно восходит солнце, и ждал друга.
Коля не задержался – его большой и черный «универсал», похожий на похоронную машину, свернул с дороги и спустился к моей машине. Таня еще не проснулась. Редин, как всегда, был слегка небрит и весел. Поздоровавшись, он сразу стал хохмить про меня и поломку, по-разному склоняя село Хренищи. Больше всего, похоже, он хотел увидеть мою «спящую красавицу». Я не мог разделить его радости, голова стала болеть еще сильнее, но я искренне был благодарен ему – Коля не подвел, и это стало самой хорошей новостью начинающегося дня.
Я деликатно разбудил Таню, постучав в окно. Она напоминала помятого медвежонка, и в другой ситуации я бы посмеялся, сказав ей что-то веселое. Девушка, положив куклу на скомканный брезент, поздоровалась с Колей, не глядя на него, и пошла к реке умываться.
Мой друг оказался прав – даже на расстоянии он поставил верный «диагноз», так что за какие-то полчаса он доказал свое право называться королем автомобилей. Подняв голову от капота, он улыбнулся, сказав:
- Пробуй, заводи!
 Его щетина стала слегка черной. Я подумал, что он и не чинит даже – машины просто от его прикосновения становятся послушными и соглашаются работать.
- Теперь можешь ехать со своей красавицей куда угодно, хоть в Африку, - он вытирал руки. – А она и правда так, ничего себе.
Коля уехал раньше нас. Я обещал заехать к нему на днях и отблагодарить, он махнул рукой. Мы еще долго собирались, точнее, я просто сидел на сырой от росы траве, скрестив ноги, и смотрел на пруд. Понимал, что надо ехать, но боялся с такими тяжелыми мыслями садиться за руль. Тане не подходила ко мне, тоже грустила о чем-то в машине, будто понимая и разделяя мои мыслим.
- Не обращай внимания, Таня, просто у меня кое-что случилось… нехорошее, - сказал я, садясь за руль.
- Не стоит объяснять, Сереж, - ответила она.
Дорогой мы молчали,  когда вдали показался Воронеж, оба вздохнули легко, будто поняли, что наконец возвращаемся из долгого и опасного плавания. Весь путь перед глазами стоял образ Вити, вспоминались какие-то наши давние разговоры, которым я раньше не придавал значения. Если бы я был внимательнее к нему, то давно бы заметил нависшую опасность. Боже, все, что он говорил и делал в последнее время, было красным сигналом, что Витю надо спасать. Будь я добрее и лучше, оказался бы с ним в нужную минуту. Но я не то что не смог спасти его душу, а даже без угрызений совести отказался дать взаймы. Наверное, мое лицо было грубым, страшным, поэтому Таня даже не смотрела на меня. Но когда мы добрались до ее дома, я ощутил ее губы рядом, почувствовал дыхание. Она поцеловала меня в щеку:
- Сереж, спасибо тебе большое! Пожалуйста, не грусти, я верю, что все будет хорошо. Ты очень хороший человек, и ты помог мне по-настоящему! Пожалуйста, не переживай, мне больно видеть твою грусть. Я всегда готова тебе помочь.
Я поцеловал Танину ладонь, и на душе стало легче. Если бы не гибель Вити, я бы сиял от ее слов.
- Спасибо, Таня, поверь, ты мне и так очень помогла!
- Так я пойду? – спросила она, будто я не отпускал.
- Конечно. Скоро увидимся!
- Да! – она прижала к груди куклу и выбежала. Я почти тронулся, когда она взмахнула рукой. Может, хочет еще что-то особенное мне сказать?
- Прости, сумку с термосом забыла.
Я грустно кивнул.
От Тани я поехал в банк, полностью обналичил карту, затем поспешил в редакцию. Там собрались почти все. Я поздоровался, никто не ответил. Все слушали Юлю:
- Витю хоронить будут завтра, на левобережном кладбище «на баках». В закрытом гробе. Он ведь выбросился с девятого этажа. Страшно разбился, страшно. Я сама не видела, но…
Я, словно тень, подошел к Юле, отдал ей деньги:
- Сможешь родным передать?
- Конечно, я к ним скоро поеду. Но тут, - она увидела, что я отдал всю зарплату.
Я ответил:
- Прости, я уже поеду, всю ночь не спал. И на похороны не попаду, пойми, не выдержу я всего этого.
Юля кивнула, остальные все также молчали.
Я подошел к Витиному столу. Все также стоял компьютер, большая гильза времен войны с карандашами, статуэтка Будды, грамота от губернатора. Монитор зачем-то закрыли платком, поставили рядом свечу, портрет Малухи в черной рамке. Он улыбался, глядя на меня, и я отвернулся.
- Вот так вот, старичок, - будто говорил он.
Я ехал очень медленно, не в силах удержать дрожь. Невольно создал несколько аварийных ситуаций на перекрестке у «пирамиды» и на развороте у Северного моста. Город казался мне поблекшим, черно-белым, и машины, что сигналили мне, будто обстреливали из тысяч орудий. Я снова остался один, и это одиночество напирало со всех сторон. Мне стали понятны до холода в груди мотивы, руководившие Витей в ту роковую минуту. Вся боль, тяжесть и уныние его легли и давили мне на плечи. Если бы я на ходу протаранил столб, то сделал бы это легко и осознанно.
На даче я попытался уснуть, но не получалось. Читать воспоминания Звягинцева тоже не хотелось – там были нелегкие страницы о психиатрической лечебнице. От них можно и самому тронуться, и главное, никто сразу ничего не заметит. Но все же я взял тетрадь подмышку, вышел к водохранилищу, и, отцепив лодку, выгреб подальше. Сидя между двух берегов, стал читать, а в печальном небе то едва загоралось, то пряталось за тучи солнце августа.

6

Понять смысл двух коротких слов «Началась война с Германией» было не так просто, находясь в лечебнице. Мне уже давно казалось, что внешнего мира не существует, моя вселенная ограничивается колонией, и все, что может произойти «там», по другую сторону забора, никак не тронет меня. Я смутно помнил радиопередачи, которые слушал в каморке Эрдмана, рассказы о легких победах Гитлера, но я не мог представить, что немцы, напав на СССР, смогут добиться успеха. Скорее всего, их быстро отбросят назад, но мне не было до этого дела – победа, и даже временные неудачи солдат никак не могли повлиять на мое будущее. Во всяком случае, так думал я в последние дни июня сорок первого года. Вернее, даже и не думал – в один миг поняв это, я больше и не возвращался к этой мысли. Для меня, наоборот, эти дни стали счастливыми, если можно считать послабления в больнице минутами радости. То ли настойчивый и честный врач Лосев сумел добиться, или были иные причины, но инсулином меня перестали мучить также внезапно, как и начали. Я вновь обретал себя, возвращалась память, эмоции, простая радость от того, что разгорается лето, и я могу различать все его многоликие оттенки.
Именно в те дни, когда ко мне постепенно вернулось самоощущение, я заметил этого странного человека. Может, он был в больнице и раньше, но на старца Афанасия я обратил внимание впервые, млея на солнышке, прижавшись спиной к крепкой, приятно шелестящей листовой и пахнущей медом липе. Я просто смотрел вдаль, у меня не было сил шевелиться, как у дряблого, выброшенного рыбаком червя. Старец суетливо брел по аллее, почему-то все время кланяясь, но так ровно и уверенно, будто чудак, кланяющийся на ходу в церкви. Приглядевшись, я увидел, что, склонившись к дорожке, он подбирал осколки стекла, огарки спичек, камешки, обрывки газет и другой мусор, которые спешно и аккуратно, как драгоценность, прятал за пазуху. И чем ближе он подходил ко мне, тем лучше я различал, что шея его повязана полотенцем, и что-то болтается на груди, мешая ему. Это что-то он тоже бережно придерживал, когда сгибался. Мне даже показалось, что на шее поблескивает большой крест, как у архиерея, но это был большой, и как я потом понял, неисправный будильник.
Мне показалось, что старик находится глубоко в своих мыслях – да, именно мыслях, он не был похож на других моих собратьев по несчастью в колонии душевнобольных. Я сразу решил, что старец, как и я, вовсе не болен, а изолирован здесь от общества.
Соображения, словно воды тихой речки, текли в моей голове, словно этот непонятный человек окончательно вернул меня к жизни, научив отличать сон от яви. Но я все также полусидел, некрасиво расставив ноги. Хотелось есть – с питанием действительно начались перемены после войны, и это впервые отрезвило меня, дав понять, что хрупкий мир нашей больницы все же зависим от того, что происходит за пределами Орловки. Но, несмотря на легкий голод, я чувствовал себя хорошо, и, когда наши глаза сошлись, я улыбнулся старцу.
Он посмотрел на меня большими серыми глазами, затем выпрямился, уверенно и твердо, как солдат, зашагал в мою сторону. Мне даже показалось, что в далеком прошлом этот человек наверняка служил. Возможно, участвовал в империалистической или гражданской войнах – такая у него была твердая и уверенная выправка. Был он высок, строен, плечист. Если бы не эти нелепые кухонное полотенце и будильник, то выглядел бы он как самый настоящий монах, вечный строгий постник, подвижник веры. Он видел меня насквозь, пронзал, как электрическим током, заставляя встрепенуться, прийти в себя, привстать – подняться полностью не получалось. Но я больше не был амебой, брошенной в пучину безвольной инфузорией. Моя жизнь и прошлое, грех клеветника, погубившего невинных людей, вернулся ко мне и обличали перед его спокойным и твердым взором. Он пронзал насквозь мое дряблое сердце. Но лицо его, светлое и спокойное, вовсе не было злым и осуждающим.
Старец нагнулся, взял в ладони мои руки, сжавшие пучок травы. Мгновение – и он повалился рядом, и не сводил глаз с моих дрожащих пальцев. Я не понимал, что так озадачило его. Я тоже посмотрел – на сочном стебельке, аккуратно перебирая лапками, на мой указательный палец села и замерла божья коровка.
- Пусти-ка ее вон туда, на зелень, пусть себе попасется, - сказал он.
Я как мог бережно опустил ладони, будто они были огромным плотом, помогающим насекомому с алыми в черных точках крыльями перебраться на безопасную землю. И удивился – божья коровка, лишь завидев травинку, перебралась на нее и замерла, а старец опустил к ней, прильнул лицом, губами, и, казалось, улыбался, говоря что-то на странном языке.
Почему же я сразу стал называть его старцем? Удивительно и то, как я потом узнал, что и другие называли его только так. Он не выглядел изнеможенным и немощным. Оказалось, персонал больницы любил и уважал Афанасия, да и он сам обращался ко всем на «вы», а к женщинам – «мама», стараясь поддержать теплым словом или помочь. Хотя с некоторыми мог быть резок. Даже Кощей старался держаться с ним холодно и отстраненно. Сдается мне теперь, что старец сказал ему что-то, после чего тот долго не мог прийти в себя, а потом просто спрятался от него в трусливой злобе. Но это только догадки.
В тот летний день мы еще долго сидели, прижавшись спинами к раскидистой липе. Ни о чем не говорили – просто слушали птиц, шум ветра в больших, как паруса, листьях. Рядом с этим человеком мне казалось, что я начал различать звуки, неведомые мне ранее – скрип лапок кузнечика в прыжке, тихое движение мохнатого тела гусеницы, призывные звуки сотен муравьев в их похожем на церковь большом домике.
Я был не одинок под нашим деревом. Именно нашим. Потом, когда приходил к нему один, я называл его только так. Также я понял, что старец Афанасий собирал спички и прочий мусор не просто так. Он часто вручал больным, врачам, или посетителям колонии эти огрызки, говоря при этом что-то загадочное, сложное, но при этом пророческое. Старец не говорил что-то конкретное о будущем, и не обличал грехи напрямую, а был иносказателен. И он всегда угадывал, что было на сердце у людей. Но стоило только попросить его рассказать о чем-то подробней и конкретней, он всегда отвечал:
- Ищите родственность между предметами, привыкайте решать задачи.
Порой он как бы невзначай отвечал на мысли, говорил о том, что было на душе. В редких случаях он ясными словами предупреждал о каком-то событии или возможной беде. При этом старец со всеми был приветлив, словоохотлив, доброжелателен. Мне же старец не сказал ничего мистического, пророческого. Я лишь ощущал тепло от его присутствия, как от солнца, и он отдавал мне силу, помогая прийти в себя, вернее, вернуться к себе самому. Иногда мне становилось страшно, ужас налетал на меня, словно шквалистый ветер, и тогда старик, словно все чувствуя, странным образом находил меня, и ничего не говорил, а лишь смотрел и улыбался, будто лечил меня одним только взглядом.
Помню, как в один из дней ко мне подошел врач Лосев и стал что-то спрашивать о здоровье, и я захотел узнать от него про старца:
- Он очень хороший человек, - ответил молодой доктор. – Раньше таких в народе называли юродивыми или провидцами, их не трогали, а наоборот, почитали. Из тех материалов, что есть у нас на него, я знаю, что он из Орла. Откуда родом – неизвестно, в этом городе он появился внезапно в годы гражданской войны, стал жить на колокольне. Было ему тогда лет тридцать, и никто не знает, что было с ним раньше, откуда пришел. Но сдается мне, что странным он был не от рождения. Когда его увидели на колокольне, он был босым и легко одетым, хотя время было зимнее. С высоты он сходил только лишь для того, чтобы попросить на пропитание. Слух об этом странном человеке дошел до местного священника, и он попросил подыскать среди верующих того, кто готов приютить блаженного.
- Неужели нашли? – спросил я, слабо веря.
- Да, его взяла на поруки одинокая женщина. И он сразу стал у нее чудить, в первый же день принес в комнату ведро воды и стал плескаться, как гусь, все полы вымочил. Потом он стал бродить, собирать склянки, как делает и сейчас. Часто его видели бегущим по дороге с метлой, разметал так, что пыль столбом стояла, и кричал: «Кайся, окаянный грешник!» В картуз любил перья вставлять. Кстати, у старца хороший музыкальный слух, умеет играть на скрипке и на гитаре, к нему часто наш местный учитель музыки ходит, Мешковский. Говорит, что у Афанасия редкое дарование, он мог бы вполне играть если не в оркестре, то в ансамбле уж точно.
Я поднял глаза – в безоблачном небе над колонией кружилась стая голубей.
- Да, иногда он вскользь упоминает Варшавскую консерваторию и драгунский полк, но как это с ним связано, не уточняет, - продолжал Лосев. – Афанасий не ест мяса и особенно терпеть не может яйца, говоря: «Трупы не кушаю». Однажды был случай, когда он случайно наступил на гнездо и раздавил яички, сильно потом переживал. Странностей хватает. Например, от ржаного хлеба тоже отказывается, хотя с начала войны никакого другого у нас просто нет, да и с черным, сам знаешь, какие проблемы. Вообще ест он странно, мы на него поначалу ругались за это, но потом привыкли. Любит, когда ему «суп» подают – он так сырую воду с солью и капустным листом называет. Вместо хлеба возьмет картофелину, и давай уплетать с аппетитом. Если есть сахар – может и его в свою бурду подсыпать.
- Сюда за все эти странности и попал? – спросил я.
- Да вовсе нет, - ответил врач. Мимо нас прошел художник Яша, улыбаясь, и Лосев молчал, пока тот не скрылся за деревьями. – Дело в том, что Афанасия в народе стали почитать за провидца, и много женщин за ним ходило. И не только о будущем, о жизни у него спрашивали, но вообще по любому вопросу советовались, а его ответы принимали как высшую истину. Например, стоит ли вступать в колхоз, интересовались. А старик им в ответ, нет, мол, держитесь своего двора и хозяйства, ничего хорошего в объединении нет, пойдешь в колхоз – свое потеряешь. Конечно, об этом довольно быстро доложили местному руководству.
Я подумал, что в наших со старцем Афанасием судьбах есть что-то общее. Лосев продолжал:
- Сначала его в камере держали, хотели повесить на него участие в церковно-монархической группе, или что-то подобное. Странно, но ничего доказать не удалось, и его просто отпустили, но ненадолго. Его довольно быстро забрали в психиатрическую лечебницу там, в Орле. Да вот беда – старухи-поклонницы стали к нему каждый день ходить толпами. Вот и приняли решение перевести его к нам, чтоб подальше от его, так сказать, паствы. Но бабушки и сюда к нам едут, я стараюсь не препятствовать, хотя Беглых настроен иначе. Старухи много добра привозят, еды, а Афанасий все больным раздает. Но Беглых неистов – он ведь и его, и тебя считает врагами советской власти.
«Да уж, этот Кощей проклятый», - подумал я, но сказал другое:
- Какой идейный врач Беглых, молодец.
- Да уж, - ответил Лосев, прекрасно зная мои мысли.
- Из Орла в Орловку, есть в этом каламбуре что-то интересное, - сказал я.
- Говорят, что он все свои мытарства по психбольницам предсказал, даже где и сколько находиться будет. Правда, общаясь со мной, он никогда не пророчествует и великих истин не произносит.
- Почему же он все-таки ходит и мусор подбирает? – я размышлял вслух.
- Думаю, он так по-своему молится, - ответил врач. – Про огарки спичек я его как-то раз спросил. Афанасий ответил, что нужно брать их десять, связать ниткой. Я не понял, зачем, а он только посмеялся. Кто знает, может, он десять заповедей имел ввиду, или еще что-то, не разобрать. Люди верят, что он с помощью огарков определяет судьбу.
- Сами в это верите?
- Я – врач. Мое дело – лечить, помогать людям, а не верить небылицам и предрассудкам.
К нам подошел один из больных, его звали Толя. Он был сухой, усталый, но с необычайно подвижными и нездоровыми глазами, из которых, казалось, вот-вот полетят искры:
- Мне нужно электричество, еще вода очень нужна.
- Зачем, Анатолий Васильевич? – спросил Лосев.
- Чтобы подключиться! – ответил тот. – Разве не видите, у меня из живота идут провода, там у меня внутри протонная орбита, а еще магнит, который управляет мыслью. И глазами тоже. Я глазами фотографировать умею, но без воды и тока ничего не получается.
- Анатолий Васильевич, есть еще один вариант, как решить эту проблему, - ответил врач. – Сходите к медсестре, она даст вам лекарство. И оно поможет.
- Точно?
- Не сомневайтесь!
- А вообще я знаете кто? – не отставал больной. – Я – великий архитектор, и скоро обязательно построю дворец в честь Ленина! Мне для этого наденут на голову повязку с алмазами, и я соединю атомную силу с силой своей мысли. Мне это нетрудно. Я ведь окончил много институтов, шестьдесят три научные школы прошел. Я писатель, художник, артист, а еще токарь и сварщик, плотник, я могу заработать миллион за секунду. Но не это главное! Я вот могу палец поднять и им закрыть землю!
- Не надо этого делать, прошу вас! – ответил Лосев. – Лучше сходите к медсестре, она поможет!
- Да, пойду. Надеюсь, что все хорошо будет. А то ведь за мной следят уже четырнадцать лет, и сюда тоже пробираются, такие в капюшонах ходят, наверняка ведь их видели? Это враги оттуда! Они не хотят, чтобы я хрустальный дворец Ленину строил. Но ничего! Они ведь не знают, что у меня есть защита от них: два волшебных карандаша!
Пациенты любили врача Лосева, и он мог невозмутимо и долго выслушивать даже подобную бессвязную речь. Более того, ему удавалось в какой-то мере понимать, что говорит больной, строить с ним диалог, пытаясь вывести на хороший лад и лечение. И хотя врач был молод и ему в чем-то тогда не хватало опыта и знаний, но у него было главное – он считал больных личностями, которым просто нужна помощь. Это он подчеркивал. И даже когда одна умалишенная кричала на него:
- Мама моя русская, уйди к черту!
Лосев оставался спокоен, уверен и все также почтителен. Он понимал, что гнусную брань на него сыпет не сам человек, это ругается болезнь. Алексей Лосев верил, что наука в новом веке достигнет таких высот, что станет возможным вылечить самых безнадежных пациентов. Но при этом никогда, ни в какие времена не будет такого, что болезнь уйдет только с помощью лекарств. Всегда будет требоваться врач – как друг, помощник, как самый близкий для больного человек, помогающий ему выкарабкаться из беды. Помню, как в конце лета сорок первого в больнице проходила какая-то врачебная конференция, прямо в парке под открытым небом, и я слушал, как Лосев с восхищением вещал о достижениях науки, небывалом скачке советской медицины под руководством Сталина.
- С тьмой и предрассудками прошлого наконец-то покончено, - Лосев стоял на трибуне, казалось, графин с водой вот-вот закипит и лопнет от его пронзительной речи. – Наша советская наука, коммунистическая мораль определяют четко, что психическое расстройство – это не отдельное проявление сторон характера. Больные люди – это личности, которые по самым разным причинам не смогли встроиться в условия жизни, разрешить внутренние проблемы, конфликты и противоречия. В конечном итоге чудовищное расхождение их представлений о мире и том, что мир являет собой на самом деле, приводит к трагедии. У больных иное строение чувств, мышления, поведения, они выходят за рамки культурных убеждений и порядков, но это ничего не меняет – они такие же граждане нашей советской страны, как и все остальные. Мы должны помочь им. И мы им поможем!
Помню, раздались аплодисменты, и я заметил, что не аплодировал и ухмылялся лишь один человек – Василий Беглых, он же Кощей. И тогда я понял, что никакие достижения в технике и лекарства не помогут исправить души тех, кто прогнил насквозь и болел нравственно, выбрав для себя путь хозяина и мучителя.
Кстати, Кощей не раз издевался надо мной, направляя на какие-то унизительные работы. Мог заставить почистить мешок картошки, или принести сто ведер воды, подчеркивая, что это – особая форма трудотерапии. Конечно, на это обращал внимание Лосев, но не все было в его силах. Я повторю, Мишенька, что вообще плохо понимал тогда, и уж тем более не вспомню сейчас, кто из них занимал какую должность в больничной иерархии. Ведь я едва мог разобраться в своем внутреннем мире, который больше всего напоминал старый дом с обвалившейся крышей.
Впрочем, Миша, я опять отвлекся и ушел в сторону. Нас тогда старались не тревожить и ни во что не посвящать, но правду не удавалось скрыть даже в стенах колонии – немцы шли по стране напролом, приближаясь к нам.  Правду уже было не скрыть, но нам говорили, что советские бойцы стоят насмерть, и фашист не пройдет, скоро будет остановлен и отброшен, а затем и вовсе разбит и задушен у себя в логове. Я не особенно верил. Помню, как полоумная Зоя, та, что все время материала Лосева, кричала:
- Вот ждите, скоро придут и порвут всех к чертям, мать моя русская! Никто не спасется!
От ее слов даже те, кто был недвижим, приходили в неистовство и кричали. Всех утешал старец Афанасий. Помню, как встретил его в столовой, где он хлебал свой «суп» с капустным листом, и, глядя на висящий на шее будильник, спросил:
- Что ждать? Враги победят? И что тогда?
 - Какие враги? - удивился он. – Да они у нас в гостях, как придут, так и уйдут себе.
И другим, отвечая на подобные вопросы, он обычно говорил:
- Сапоги уйдут, лапти придут.
И это все, что мы могли тогда знать о войне. Лето сорок первого года запомнилось теплыми вечерами, когда приходил учитель музыки Мешковский, и они вместе с Афанасием давали концерты, старец играл на скрипке, а сельский педагог – на баяне. Однажды я не выдержал, и попросил у Мешковского инструмент. Не сразу, но руки вспомнили, и я стал наяривать «Красных кавалеристов». Может быть, часто попадал мимо нот, во всяком случае, учитель отчего-то морщился, а потом быстро попросил отдать ему инструмент.
Кощею тогда не удалось запретить эти концерты, потому что опеку над ними взял Лосев, заявив о развитии нового направления – музыкальной терапии. Он даже плакат красный подготовил с какой-то цитатой Ленина насчет силы искусства, и растянул между деревьями, под которыми играли два музыканта.
Я не столько слушал музыку, сколько смотрел на старца, привычно прижавшись спиной к шершавому стволу липы. Он плавно водил смычком, и я улетал куда-то, становясь легким, прозрачным, свободным от всего на свете. Именно эти два человека – врач Лосев и блаженный Афанасий, помогли мне преодолеть внутреннюю боль и вновь стать собой.
Впрочем, не только они. Была еще и медсестра, Елизавета Львовна. Она была совсем юной девушкой, самым милым созданием в нашей угрюмой и глухой клинике. Милая сестричка Лиза с ребенком на руках…


Рецензии