Казак Зозуля и Степанка. часть 1

      Что может быть краше степи в мае, когда поблескивают голубою водой лиманы и разноцветьем красуются алые, синие и желтые тюльпаны  вперемешку с зеленой травой и другим  не менее ярким цветом. Под жарким солнцем  на глинистых взгорках  настороженными столбиками стоят и посвистывают перезимовавшие, успевшие быстро нагулять сало  степные сурки и сероватые суслики.

Входящие в силу своего роста травы  уже начинают переливаться густыми волнами беспокойного зеленого моря, радуя своим богатством и буйством сердце и душу человека - любящего жизнь, славящего мир своим трудом и силой духа, добром поминающего Создателя и Вершителя судеб людских!

И только едва приметная, еще плохо укатанная среди весенней травы дорога, указывает на присутствие в степных просторах человека, хоть и нечасто, но все же проходящего или проезжающего по этим раздольям.

… Мягко стучали по такой дороге копыта коней, и легкая бричка, на которой сидели двое, тесно прижавшихся друг к другу молодых людей, переваливалась на неровностях земли. Легко катились и  стянутые добрым полосовым железом  ее колеса, мокро поблескивая на солнце соком давленой ими травы.

… Степанко  правил парой лошадей, всем своим горячим телом ощущая прохладу прижавшейся к нему любушки зазнобы Гали, обнявшей его левою рукою за пояс и напевавшую незатейливую, простенькую песню, которую так любили слушать  оставленные ею подруги и веселые парни.

ЛегОнько покачивалась бричка, и сладко подскакивало в груди Степанкино сердце  когда встречный ветерок наносил на его загорелую щеку мягкую прядку Галиных волос, выбившуюся из - под увядающего цветения венка  одетого на нее загрустившими подружками, проводивших  молодую невесту в новую жизнь и новую семью.

Некому было кроме них собрать Галю в дорогу. Не ломились возы от приданого, не плакала ей в след,утирая счастливые слезы -  мать. Галя была сирота и росла на чужом подворье из милости от  зажиточных казаков.

Нельзя сказать, что - бы люди обижали девочку, но ласка отеческая и особенно материнская, это то самое главное что остается в памяти любого человека  во все годы его жизни. И не верьте  люди добрые  даже самому  хмурому и усатому, вечно недовольному всем дядьке, потому как ложно стыдится или скромничает он, когда речь зайдет а матерях и детях, о сынах и отцах. И только тогда, когда вокруг никого нет, такой смурый дядька – может вздохнуть, и может быть - на седых его усах повиснет слезинка воспоминаний  и он шумно высморкнется мокрым носом, утираясь широким, вытащенным из кармана шаровар  платком……

Не было веселой свадьбы и хмельных сватов, так как и Степанко, схоронив в детстве своего отца  рос и жил с матерью и двумя сестрицами погодками. Хозяйство  оставленное отцом  было неплохое, семья не бедствовала, живя и работая не покладая рук  на плодородной и щедрой земле  у самых берегов Днепра.

Жили они на небольшом хуторе  вместе с тремя семьями беглецов из Руси  осевшими на окраинной земле лет тридцать тому назад. Мужики, оценив необычайную щедрость земли, не изменили своей привычной жизни. Казацкая вольница, бушевавшая в Сечи и крупных Войсковых куренях, их не прельстила, и они жили своим укладом, кормясь от запаханных наделов.

Казаки – недолюбливали мужиков, прозывая последних  кацапами и мотыжниками, но однако - терпели, понимая их пользу и даже необходимость для своего воинства. Не всегда  их походы были удачны и отягощены добычей, а хлеб, выращиваемый мужиками - был всегда немалым подспорьем, выручавшим Войско в лихолетье.

Так и жили они – наособицу, друг от друга. Но - только внешне. На самом деле, их зависимость была гораздо сильней и глубже.

Жизнь на окраинных степях – была всегда нелегкой и опасной. Главную беду  представляли неугомонные татары и разные степные племена кочевников, издревле привыкших видеть в русских городках и селениях  неиссякаемый источник своего благополучия.

Но вскоре, крепнувшие казачьи круги и ватаги, резко поумерили пыл грабителей  давая им беспощадный отпор. В последнее время  редко какая малая шайка кочевников осмеливалась делать набеги на земли приднепровья. Стоило только случиться нежданной беде, как легкая на подъем казачья воля  поднималась «о конь»: за Веру Православную и Русский люд. По степи тогда  беспощадным валом прокатывалась безудержная ватага, впитавшая в себя разный народ, в том числе и совсем потерянное разбойное отребье, бежавшее в свое время в степь от кнута и дыбы царских воевод…

Последствия подобных отмщений – были ужасны! Сожженные аулы, порубленные люди: правые и неправые. Растоптанные конями дети, кровь и насилие - тяжко зависали над степью…

С собою уводили только молодых женщин, девушек и скот. То что не могли угнать  уничтожали, оставляя после себя едкую гарь сгоревших войлочных кибиток и юрт, разлагающиеся трупы людей и животных… И степь – притихала, надолго…

Впрочем  и татары, также  не оставались в долгу, начисто разоряя в своих набегах селения землепашцев.

Но со временем  противоборствующие стороны  зауважали друг друга, осознав явную бессмыслицу подобного гибельного соседства, и набеги с обеих сторон  почти прекратились. Бывало, что «застоявшаяся» магометанская молодежь, жаждая ратных подвигов, наскакивала на небольшие пограничные селения, угоняя скот и похищая женщин. Но и казаки, время от времени - веселили свою «кровь», отправляясь в степь за тем-же самым  что и кочевники.

Все же  надо справедливо сказать, до серьезных, масштабных грабежей и убийств, дело уже - почти не доходило. Установилось своеобразное, но довольно устойчивое равновесие. Жили, «братались», когда и ссорились, но уже не так беспощадно как прежде.

Степанко, проживший на белом свете чуть больше двадцати лет, давно не слышал о набегах на их край, однако как и многие мужчины того времени  бдительности старался не терять. С детства  он и его товарищи  учились бою на саблях, стрельбе из лука, и другим воинским премудростям, которым их обучали повидавшие всякое отцы и деды.

Под рукой у парня в почернелых кожаных ножнах лежала старая отцовская сабля, на короткой привязи  за бричкой бежал запасной конь, на котором в случае опасности можно было либо принять бой  либо уйти от погони.

Путь к хутору невесты, был не близкий, и Степанко, по советам старших сельчан, постарался как можно больше обезопаситься.

… Галю  он впервые увидел в прошлом году, в большом селе, на осеннем торгу. Что за божья искра  пробежала между молодыми - известно только им и самому Богу! Но Степанко, разузнав все  что можно было узнать про девицу, поклялся своим сердцем, смущенно затрепетавшей перед ним Гале, по весне приехать за ней, с любовью и лаской…

Так и случилось! С нетерпеньем пережив зиму, отсеявшись в поле, Степанко собрал небогатые дары  и вскоре въехал на подворье людей  у которых жила его судьба.

Хозяева  рядиться не стали, поломались приличия ради и обычаев, но приезду жениха - не удивились, и вскоре, выставив в Круг четверть бочки вина, захмелевший от счастья Степанко, накрыл полой своего зипуна  пылавшую красным степным маком девушку, отдавшую ему свою жизнь и жаркое сердечко.

… Дорога  между тем, подводила путников к самому Днепру, плавно идя на понижение, упиравшееся в густые чащобы светлого леса, которым  заплел свои берега могучий поток.

Вскоре среди порослей показалась прогалина, указывающая на близость брода.

- Смотри  Галя, это брод! За ним -  не наша сторона, татарская! А нам, в другую сторону ехать…

- Страшно мне  отчего - то, Степанко! – девушка боязливо прижалась к суженному еще крепче: - Люди говорят, что возле брода этого  колдунья живет! Она не только  Господу нашему молится, а еще и другим богам неправедным! И даже  с самим Сатаной знается! - Галя суеверно перекрестилась: - Чур меня, чур - нас…

- Не бойся, донюшка!* Что нам до нее! Да и не настолько страшна колдунья эта! Боятся люди ее, это верно! Но и к ней, дорога не зарастает! Лечит она всех, да только не всех – поднимает! Батько мой, у нее был в болезни… Да  видать, не судьба ему вышла… :- Степанко повесил кудрявую голову, вспомнив об своем умершем отце…

- Ой, глянь! – вдруг всполошилась Галя, вглядываясь в даль брода: - Никак кто-то скачет! И много… Верховые все!

Степанко перевел взгляд на реку. Лицо его сразу побледнело.

- Сворачиваем, Галю! В лес! Беда, татары это! Хоть бы не увидели!

Парень резко повернул коней в сторону от реки. По броду, вероятно хорошо зная дорогу через перекат, быстро двигались с десяток всадников…

И все бы ничего, да только конь, который шел за бричкою на привязи, услышав и почуяв чужих лошадей, запрядал ушами, высоко вскидывая свою голову  призывно заржал...

Всадники  на мгновение  замерли, и подхлестнув своих коней нагайками  поскакали еще быстрее.

- Увидели! – прошептал побелевшими губами Степанко, подгоняя коней. Но жеребец разгулялся еще пуще. Вороной конь хрипел, вскидывался на дыбы, вертелся вьюном, мешая передвижению телеги.

- Тпру! Тпру – же, Воронко! – вскричал Степанко, глядя на быстро приближающихся к ним всадников. Поняв, что от погони не уйти, он остановил бричку, подхватился к волнующемуся коню, осадил его твердою рукой.

- Галю, любая моя! Ничего не бойся! Садись на коня  и скачи в лес! Я сам  отобьюсь от бусурманов!

Испуганная случившимся девушка плакала, не решаясь сесть на спину буйного жеребца, и заминка эта, дорогого стоила молодым. Семеро всадников с визгом подскочили к ним, закружились возле коней и брички.

Степанко стоял, поворачиваясь к своим врагам, сжимая в руке тяжелую отцовскую саблю. Вокруг них поднялась пыль, пахло острым конским потом… От быстро скачущих по кругу всадников  кружилась голова.

Один из татар  осадил своего потемневшего от воды и пота скакуна. Он был молод, но все-же  много старше Степанки, в самой силе. Крупный и широкий, под ярким халатом блеснула  кольцами смазанного бараньим жиром - железа, прочная кольчуга.

- Отдай девку! – медленно заговорил он  сдерживая горячего скакуна. Говорил  правильно, тщательно выговаривая русские слова: - Вай – вай! Какой хороший девка! – мырза восхищенно зацокал языком, не отрывая глаз от смущенно прикрывшейся рукавом рубахи Гали.

Кружившие вокруг татары - остановились, беспокойно загалдели, загомонили на своем языке, радуясь за своего предводителя.

- Зачем тебе  мужику - такая красавица! Что ей делать в твоем доме! - мырза перевел взгляд на Степанку: - Отдай мне! Не хочу такую – силой брать! Пусть сама идет ко мне!

- Я богат! – мырза обратился к застывшей в ужасе девушке: - У него ты скоро состаришься в работе! А я  тебе – дам все! Ты будешь жить  как ханская дочь, и приносить радость только мне одному! Продай девку! Богатый выкуп пришлю! Слово жигита! – снова повернулся татарин к Степанке.

- Прочь с дороги! – ломким от волнения голосом выкрикнул Степанко: - Оставьте нас… Она моя невеста!

- Ай – ай! – заохал мырза, насмешливо поглядывая на сжимавшего саблю парня: - Невеста это хорошо! Невеста – это не жена! Значит, я тебе  пришлю  еще больше коней и овец! Дам серебра, столько, что ты сможешь построить себе много домов и купить рабов! Соглашайся!

Галя спрыгнула с телеги, прячась за спину Степанки: со страхом во взоре  глядела на весело улыбающегося татарина. Степан  ничего не ответил, напрягся, выставив перед собой оружие.

- Ну  что-же! – с наигранным сокрушением вздохнул мырза! – Не хочет! Заберите у этого глупца женщину! Он не достоин такого сокровища! – повелительно обратился степняк к своим воинам, указывая плетью в сторону сжавшейся в ужасе Гали.

Ярость захлестнула Степанку! Он подскочил к врагу, страшно вскричав - полоснул острым лезвием сабли по горлу скакуна мырзы! И тут-же, стремительно уворачиваясь от вскинувшихся перед ним копыт забившегося в нежданной боли коня, со всей силой ударил клинком  в сторону падающего вместе с лошадью мырзы.

Одного только не учел Степанко! Горячая кровь из раскрытого горла животного  алой, пенистой струей ударила в его лицо, ослепив глаза. Он почувствовал, как острая сталь его клинка  наткнулась на что-то крепкое, и жалобно скрежетнула по железу, теряя силу, уходя ударом вниз… За спиной, звериным голосом, отчаянно и бессильно, выкликнула Галя.

- Беги Галя, беги! – успел вскричать Степанко, но беспощадный по своей силе удар  обрушился на его плечо. Ослабевшая рука  теряя клинок разжалась. Степанко  мягко опустился на колени, и завалился на землю. Алая кровь парня  потекла по траве и пыли, смешиваясь с кровью убитого им скакуна…

ГЛАВА 2.

… Степанко открыл замутневший взор. Слабо ворочая глазами – осмотрелся. Лежал он на жестком топчане, на охапке зеленой  свежесрезанной травы.

В помещении царили полумрак и прохлада, присущие землянкам врытых в глубину земли, крытых камышом и глиной. Стены и потолок ее, были густо увешаны сухими и свежими, остро пахнущими связками различных трав.

Степанко устало закрыл глаза. Он вспомнил это место и это жилище. Несколько лет назад, они с матерью  привозили сюда занедужевшего Степанкиного отца  к известной всему краю знахарке – бабке Явдошихе…

Отца, знахарка выходить не смогла, но юный Степанко  навсегда запомнил ее суровое лицо  и тяжелый взгляд.

- Ты ли это, бабка Явдошиха! – слабым голосом произнес парень, глядя на темный силуэт женщины  стоявшей у печи, помешивавшей какое-то кипящее варево.

- Я, кто ж еще! - ответила, не оборачиваясь к больному высокая, худая старуха, одетая в темные  поношенные одежды: - Кому  тут еще быть? С добром – вы меня стороной обходите, ведьмою кличете! А как беда, помнить начинаете, именем величать…

- Как я у тебя? – спросил передохнувший Степанко, прислушиваясь к звуку своей речи и к самому себе, к глубине ослабевшего тела.

- Татары привезли! Сбросили с телеги  словно пса битого! Бери, говорят – бабка, лечи, может выживет… Коней твоих, да тележку – оставили! Мырзак  ихний, говорит - это ему  калым за невесту будет! - бабка помолчала, пожевала губами: - Еще, велел сказать тебе: девку, говорит, обижать не будет! Силой, грит – не буду брать… Вот так, милок – женишок!

Степанко мучительно застонал, вспомнив произошедшую беду.

- Галя! Где она?

- Галя  или не Галя, а только увезли они с собою  девку зареванную… Наверное – твоя! Твоя, твоя! – утвердительно закивала бабка длинным подбородком: - Сказывали, что это она, умолила татар не бросать тебя в поле…

Степанко крепко сжал зубы, подавляя сильное желание  закричать, взвыть дурным волчьим воем, от бессилия и горя.

- Что со мной, бабуля! Скажи, не таись!

- Чего таиться! Николи я не лгала! Плохо с тобой, совсем плохо!

- Так сделай  что ни - будь! Нельзя мне помирать! Мне… мне… надо… Галя! Галя! – заметался в беспамятстве Степанко.

- Тебе, милый, не о ней – думать надо! – знахарка пристально смотрела на впадающего в бессознательность парня: - К другой встрече, тебе готовиться нужно…

Бабка Явдошиха, бормоча что-то невнятное. подошла к огню, зачерпнула из котелка варево  и остудив его, влила несколько капель в иссушенные жаром губы Степанки. Парень глубоко вздохнул, раскрывая глаза.

- Не помочь мне тебе! Слишком страшная рана у тебя! Огневица тебя охватила, пятый день – как лежишь!

- Спаси, спаси – родимая! Не за себя молю!

Знахарка долго сидела молча, о чем – то думала, и наконец, решившись - заговорила.

- Есть кому, помочь тебе! Да только  велика плата у него за помощь!

- Все отдам, бабунюшка! Только помоги! – горячо шептал Степанко, с надеждою глядя в темное, покрытое глубокими морщинами лицо старухи.

- Ин, быть по сему! – снова, после размышлений ответила ему знахарка: - Решать только – придется тебе самому… Жди…

… Очнулся Степанко от звука голосов. Говорили двое: бабка знахарка  и незнакомый мужской голос, звучный и громкий.

- Так что, Явдошиха? – насмешливо спрашивал голос: - Опять, ко мне привело тебя! Слабы твои силенки, противу моих то!

- Не то говоришь! – отвечала бабка: - Сам он – за жизнь просит! Ему и решать! Его, никому, с добром – не излечить!

- Да –а! – протянул, несколько помолчав мужчина: - Вижу, стоит у него в головах, знакомая моя! Ждет, и не понапрасну! Она – свое дело знает!

- Ну  так – прогони ее, бабка Явдошиха! Ты ведь у нас – особой Веры! Многое знаешь! – снова рассмеялся незнакомый голос.

- Верую в Землю Матушку, да Жизнь всемогущую! – отозвалась старуха: - Да только, всему живому – свой придел имеется, и не все в моих руках! А то, чему людишки молятся, до того мне дела нет!

- И тут  ты права, Явдошиха! У кого поп, у кого – раввин, а у иного – ксендз, мыслями правят! - мужчина весело захохотал: - Господь  одну Веру  человекам дал, что бы объединить их, да только и мой Лукавый Хозяин не спит! Крепко поработал! Вишь, как хорошо намутил, по сторонам народы развел… Тыщи лет грызутся люди  не зная за что, и конца и края, этому раздору  не видать! Всяк по своему доказывает, кто пуще Господа чтит да любит… Добре, добре – Хозяин мой, назлодействовал!

- Ты – дело говори! – сурово прервала его смех Явдошиха: - Раз пришел, так делай что ни то! Нет - уходи!

- Ладно, бабуля! – примирительно проговорил голос: - Буди своего, говорить станем…

- Так  что это за козак  разлегся на перине, словно пан важный? – услышал совсем пришедший в память Степанко.

Перед ним стоял высокий запорожец, с отвислыми, черными как смоль усами. Широкие его плечи плотно облегал нарядный кафтан венгерского покроя, с позументами и шелковыми кистями шнуров. Широчайшие шаровары  из малинового цвета шелка, едва не закрывали остро загнутые вверх носки сапог зеленого сафьяна. За парчовым поясом  был засунут пистоль, дивной узорчатой работы и немалой цены. Впрочем, и сабля его, свисавшая на серебряных цепкАх – дорогого стоила…

Казак, усмехаясь  разглаживал рукоятью нагайки свои усы, поглядывая пронзительным взором на лежавшего перед ним Степанку.

Парень только слабо шевельнул рукою. Силы покидали его.

-Эге, брат! Постой! Этак ты и помрешь, не поговоривши со мною! Сейчас  я помогу тебе!

Казак положил свою руку на Степанкин лоб, и тот почувствовал, как живительная сила побежала по жилам его застывающего тела.

-Ты кто? – спросил казака приободрившийся парень.

-Я – козак Зозуля! Не слыхал про такого? – Степанка отрицательно покачал головой: - Так и не беда, раз не слышал! Теперь, как ты пожелаешь  так и будет! А то  гляди – еще и погуляем с тобою, и не мало! … Эх и славно же  гульнем  на воле козацкой! Только, гостей твоих – проводить надо! – запорожец кивком указал куда-то в сторону Степанкиного изголовья…

Парень перевел свой взор, стараясь разглядеть то  о чем говорил казак, но как ни силился – ничего не увидел.

- Не видишь? А так? – Зозуля провел рукою над умирающим. Полутьма землянки слегка рассеялась, и Степанко увидал две фигуры, больше схожие с тенями…
… Одна из них, светлая - как ясный полдень, показывала собою девицу  столь чудной красоты, что возрадовавшаяся Степанкина душа встрепенулась и потянулась к ней  всем своим невесомым существом. Дева ласково и приветливо улыбалась.

Слезы радости полились из глаз парня, и никогда еще ему не было в жизни так легко и сладостно томительно!

Но это чувство сразу угасло, стоило только ему перевести взгляд на другую тень, стоявшую поодаль от Девы Ангела. Темная фигура, укутанная в широкие, также – темные одежды, напоминающие балахон бродяги монаха иезуита, скрывала под низко надвинутым капюшоном свое мрачное лицо. И только глаза ее горели холодным светом, ничего не согревая, едино - неся в себе замогильный холод и безмерную пропасть небытия.

- Вот они, гости твои! – Зозуля жестом указал на тени: - Встречай, кто тебе больше люб их них! Это, сама - Смертушка - избавительница, а девица краса – видать, за тобою послана! Не успел, ты - стало быть, нагрешить в своей жизни… Ты бы, бабка Явдошиха, вышла куда! Козаки, меж собой говорить станут…! - обратился казак к знахарке.

… Оставшись наедине с собравшейся возле него компанией, Степанко устало закрыл глаза.

- Так говори теперь, чего ты хочешь? – обратился к нему Зозуля. Веселость сошла с казака, и стал он спокоен и нетороплив.

- Галя моя…! – начал было Степанко, но Зозуля решительно перебил его.

- Знаю! Увезли ее татары! Только ты про дело свое говори! Мало времени у тебя! Вернуть ее, голубу свою,  желаешь! Мырзаку отомстить, за честь свою поруганную  вступиться?

Степанко слабо кивнул в ответ.

-Так, так! Да только, не выходит  брат – подобное! Не вылечить тебя! Славно  срубил тебя татарин! Лихой рубака! – одобрительно говорил Зозуля, восхищаясь силой и умением неведомого татарина: - Без малого  надвое - распустил! Удивляться надо, как еще жив ты!

- Помоги! – прошептал Степанко: - Явдошиха говорит…

- Она тебе не в помощь! – снова прервал его Зозуля: - Только я, на всем свете  могу сделать то, что просишь! Да знаешь ли ты цену – моей услуги? Не каждый согласен был, когда слышал про то! Слушай…

Зозуля покрутил черный ус, внимательно глядя на Степанку.

- Добрые у тебя помыслы, настоящий козак – так мыслит! Только цена у меня, брат, будет особая! Отдашь мне то, что от тебя и так уходит! – голос у Зозули посуровел, и он глянув в непонимающие глаза Степанки, добавил: - Душу мне, свою оставишь!

Степанко лежал, не в силах пошевелиться. Думал.

- Да что же это за доля  христианская - такая! За правое дело – и такой, неслыханно великой ценой, платить! – с горечью произнес он.

Зозуля задумался, внимательно глядя на умирающего. Смотрел пристально и долго, и вдруг, звонко хлопнув в ладони, решительно произнес.

- А пусть- по твоему  будет! Справедливы твои желания, и цена для них не малая! Дам я тебе то, чего никому прежде не сулил! – козак помолчал, и многозначительно добавил: - Оставлю я за тобою, три твоих желания! Исполнятся они, как ты захочешь! И я в том - порукою буду! Ну что, решай!

- Быть тому! – после тяжких раздумий проговорил Степанко: - Видит Бог, не лгу! Не для себя прошу и жертвую!

- Вот и срядились! – весело сказал Зозуля, потирая ладони: - А сейчас – дохни мне в руку!

Он поднес к лицу Степанки свою ладонь. Парень глубоко вздохнул и выдохнул теплый воздух из груди своей на загорелую, мозолистую руку Зозули. Внутри у него произошло какое - то легкое движение, и изумленный парень увидел, как на ладони козака появилась маленький человечек, точное повторение самого Степана, только с белыми крылышками за спиной.

Крылышки маленького Степанки затрепетали, и хотели понести своего крохотного хозяина к Светлой девице, которая призывно стронулась к нему. Но Зозуля  властно глянул на Деву  и крепко сжал свой кулак.

Сердце у большого Степанки охватили непереносные  мука и боль, глядя на то  как поникла Светлая тень Девы, и на то – как Зозуля, с мрачною ухмылкой торжества, засунул свой кулак к себе за пазуху, пряча в невидимый карман маленького человечка.

… Степанко, уже спокойно, глядел на происходящее. Он заметил, как печально и с укоризною в ясном взоре, глянула на него прекрасная Дева, начавшая от чего-то темнеть. Так - же покойно, наблюдал он и за тем, как обе тени удалились, исчезая в полусвете Явдошихиной землянки. Ему стало - все равно и равнодушно, и только тяжкая усталость начала смыкать его веки…

- Вот и все! – заговорил Зозуля: - Теперь спи! По утру, поднимешься как новый! И еще! – казак отвязал от дорогого пояса тяжелый кОшель, в котором что-то звякнуло: - Это тебе! Не жалей! Погуляй, отдохни на славу! Да не забудь купить саблю добрую, да справу нужную, козацкую! Меня не ищи, сам найдусь! Прощай!

Зозуля повернулся к Степанке широкой спиной, и ушел, твердо ступая крепкими ногами по устланному сеном земляному полу.

- Прощай и ты, Явдошиха! – нагибаясь по низкой притолокой двери, Зозуля весело подмигнул бабке знахарке: - Не забывай про меня!

Крепкий сон смежил Степанкины веки, и он провалился в лишенную снов пустоту…


Глава 3.

      Проснувшись рано поутру, Степанко не обнаружил у себя никакой боли и слабости. И даже страшный рубец его раны – совершенно затянулся, исчезнув почти совсем.

Молча собрался он в дорогу. Туго затянувшись широким поясом, глазами поискал свою саблю. Бабка Явдошиха, поняв  что отыскивает казак, протянула ему отцовское наследство.

- Ай! – вскричал вдруг, взявши в руку саблю, Степанко: - Что за черт! Словно раскалилась она, не удержать ее! – светлый клинок упал на пол.

- Не всякое теперь тебе в руки пойдет! – сказала, молчавшая доселе бабка: - Знать, за правое дело  и в правой руке, сабля эта - билась! Не про тебя сейчас она… Не про тебя! Узнаю я эту саблю… При отце твоем  она была!

- Так  батько мой – также, с Зозулей виделся?

- Виделся! Жизни, ради вас, ради детей своих - просил…

- И что?

- Сам догадывай, что было…

Степанко ничего не ответил. Уходя совсем  кинул из кошеля на оставленный им лежак  несколько монет из чистого золота. Кинул равнодушно… Великое богатство  полученное от Зозули  нисколько не взволновало его.

- Прощай, бабка Явдошиха! - Степанко низко поклонился старухе: - Не обессудь, коли что не так сталось… И… и    помолись, своим Богам, за мою душу пропащую!

Явдошиха молча проводила казака. И только когда тот садился на коня, сурово проговорила:

- А батько твой, крепче оказался! … Что до Богов, так они сами, и без молитв, со всеми разберутся… Прощай, казак! Ты сам решил свою судьбу!

Что-то дрогнуло внутри у Степанки от ее слов, но скоро затихло, сменившись равнодушием и холодом.

- Коней и бричку, отправь к моим! И денег – несколько… Это - для них! А мне, к дому – возврата нету…

Застоявшийся конь  с места пустился в намет, направляемый сильною рукою казака.

…Долго гулял Степанко по степи и шинкам. Находились новые, такие же - забубенные, гульбивые как и он сам, знакомцы. Но только веселья былого, не чувствовал в своей груди Степанко. Так, выплескивалось иной раз наружу молодое буйство и озорство, но ненадолго!

…И сидел тогда он свесив чубатую головушку к столу, залитому вином и брагой. Не веселили его хмель и песни, распеваемые буйными панами казаками, и ничто не радовало его опустевшее, вдруг ставшее холодным, сердце…

И только одно чувство, по – прежнему горело в его разуме – месть! Пора, пора уже было, переведаться с обидчиками татарами и ненавистным мырзой!

Скрипя зубами, сжимал хмельной Степанко рукоять новой своей сабли и холоднО - было то поручье, не жгло сильной руки. Только стал примечать Степанко, что мысли о потерянной Гале, становились спокойнее, не так как прежде жгли его голову, и на место былого жаркого ослепления чувств – приходили холодный разум и расчет…

…Двое из новых знакомцев, пошли к Степанке, видя его богатство - в товарищи, поклявшись на своих саблях в верности друг к другу и побратимстве. Нашел их казак на окраине большого местечка, спящими мертвецки пьяным сном в прохладных лопухах.

Крепко, видать  подгуляли казаки, если на них осталось только самое необходимое из одёжи, сабли да кресты на засаленных гайтанах. Звали их Васька Ус и Охрым, по прозванью Недайборщ.

Ус, высокий, худой и жильный, походил на твердое, зачерневшее дерево карагач. Молчаливый, скупой на слова, Васька за один прием выпивал едва не четверть ведра доброй горилки, занюхивая ее своим сивым усом, и не пьянел! Впрочем, в таком деле  не отставал от своего товарища и низкорослый, подвижный Охрым!

Но Степанкины побратимы  отличались не только умением пить вино, были они к тому-же, бесстрашны и проворны в бою на саблях или кулаках.

До смертоубийства - у казаков, как правило, дело не доходило, но буйная натура иных упившихся, требовала выхода – и звенели тогда, высекая искры стальные клинки, мотылялись под ударами увесистых кулаков в стороны - бритые головы, разбрасывая вкруг себя кровавые брызги и пот!

Впрочем, чаще всего, такое - заканчивалось братским примирением и залечиванием увечий и синяков все той – же горилкой, славной утехой казака!

...В одном из шинков, казаки разгулялись не на шутку! Доброе было бы веселье, когда бы не внезапное буйство Охрыма. Зацепивши нечаянно в пляске чужого казака, хмельной Недайборщ, не разобравшись в случившемся выхватил из ножен свою саблю.

Славно разгулялась невиданная потеха… Разметались неуемные чубы, но случилось так, что против воли и проворства одного - состоял другой, более сильный, и вышло, что все разбуянившиеся панские головы, вынувшие в азарте свои мечи – ахнули, увидев как попавший под нечаянный удар сабли противника Охрым, должен был разойтись как самое малое – надвое! Потому что сабля - разрубившего его казака, накрепко втесалась в опрокинутую скамью, рассекши Охрымово тело от плеча до пояса…. И рубивший Охрыма буян, безуспешно тянул ее из скамьи, ошалело глядя на стоящего перед ним человека, которого все считали – непременно убитым!

Потрясенные невиданным - люди застыли, глядя на то, как рубленный Охрым стоял недвижимо, а вошедший незаметно и не слышно в затихший шинок нарядно одетый казак, подошел к молчавшим от случившегося гулякам  и легко вынул из твердого дерева глубоко врезавшуюся саблю …

- Экий ты брат, неловкий! – услышали все те, кто были в то время в шинке: - Так ударить и не попасть! Не ловко.. Но, должно быть, хватить - буянить!

Вошедший в шинок казак был наряден, выглядел богато, и Степанко увидел в нем Зозулю..

- Вам всем, показалась глупость, что какой то человек - сумел разрубить надвое другого! Видать, немало вы браты, выпили вина!

Зозуля, легко вынувший из скамьи саблю, прошедшую через тело неловкого Недайборьша, метнул в того искрометный взгляд, заставив его тем самым отойти в сторону и замереть.

- А что ты, шинкарь – стоишь как мертвый! Не слышишь, как тихо у тебя? - Зозуля грозно обратился на испуганного хозяина шинка, и глянув в сторону опешивших людей  кинул на пристолье кабака несколько монет…

Хозяин приветливо кивнул Зозуле, не забыв прикусить, проверить, пойманное им серебро…

- Выставь братам казакам  вина доброго, да поболее! – и повернувшись к народу Зозуля весело прокричал: - Гуляй паны, до сини - в глазах, до креста - на грудях! И ставь шинкарь вино, то самое – что я сам, днями пил, гулял! А вы неверы,  отчего застыли в изумлении? Гляньте, лик Святой в кабаке, на месте висит! Разве место нечистому там, где православный люд веселится? …Гуляй народ! Помстилось вам…

Кабатчик живо смел деньги, склонивши голову под грозным взором Зозули…

Занемевшие было казаки, глядя на живого, только что рубленного перед ними саблей человека, оторопело молчали… Но завидев выкатываемый служкою большой бочонок, понемногу, хотя и с недоверием -  стали посмеиваться, покручивая усы в ожидании богатого угощения… Вскоре о случившимся позабыли, поднимая кубки с горилкой  громко восхваляя щедрого казака.

- Здравстуй, козак Зозуля! - поклонился ему Степанко: - Помнишь ли ты меня?

- Отчего  не знать! Мне ли – не помнить тех, за кого Богу отчет отдавать! Мне - вас Ему, придет время, вернуть надо, если сами того захотите! Всех вас – помню! Так что, шинкарь молчишь?  Аль мало серебра, золота я тебе бросил… Выкатывай еще бочку!

Заулял народ….Гулял хмельно и буйно… Немало стало выпито вина и стоптано в неудержной пляске каблуков…

- Так кто же ты, Зозуля? - улучшив время, спросил его наконец Степанко.

- Зозуля и есть я! – ответил ему казак, глядя в глаза парня: - Не знаю своего роду и племени, от кого и когда - рожден! Словно кукушонка, подкинули меня добрым людям! А нынче – козак! Перекати поле и перекати ветром… Я – как тот курай, что по осени катится колесом по высохшему полю! Знаешь ведь, как такое случается… Иной, сгонит нас ветер в овраг и сгорят наши былки  от огня – случайного! Так и я! Зозуля! Ни к Богу, ни к кому – не предан! Даже Хозяину своему, так как и ему - веры нет ни в чем!

Степанко подумал про сухой бурьян, который в действительности -  гонит, катит по степи холодный осенний ветер, пока он где нибудь, не зацепится своими колючками за какую преграду. Собьются тогда такие в кучу, в долу или низине, да так и истлеют, если их снова не размечет по миру внезапно налетевшая буря, или не сожжет степной пожар…

Смутно стало внутри Степанки, что-то хотело по старой привычке шевельнуться в его сердце, да не вышло! Пустота и холод снова вернулись в его грудь.

- Кто же он, хозяин твой, Зозуля? – спросил Степанко.

- После! После поговорим! Еще много времени у нас с тобой будет!

К ним  нетвердой походкой, весело приплясывая, подходил Охрым, сопровождаемый хмурым как всегда  Васькой Усом.

- То ладно, что вы успели сдружиться! – одобрительно сказал Зозуля: - Знать, тянет вас друг к дружке!

- Так вот почему, Охрыма – сабля не взяла! – догадался вдруг Степанко: - Так что? И они, стало быть – тоже, как и я? – договаривать, потрясенный понятым, парень не стал.

- Верно! Не зря они стали твоими товарищами! – веселый Зозуля, приветливо обнимал подошедших казаков, усаживая их рядом с собою: - Что, братья, прогулялись? Одни сабли остались? Ничего, это пустяки! Скоро в дело пойдем!

- Пора бы? – прохрипел Ус: - Немеет рука от безделья! Скажи только куда!

- А куда пожелаем! – снова отвечал Зозуля: - Хоть к ляхам, хоть к литовцам! А можем и к татарам! – он многозначительно подмигнул Степанке, давая понять последнему, что помнит его стремление к мести.

Степанко замер, с вожделением глядя на Зозулю. Злоба и ненависть забродили в его холодной крови.

- Терпи козак! - снова подмигнул ему Зозуля: - Скоро ты утолишь свою первую жажду! И поймешь, насколько сладостно быть с нами! Что может быть лучше, чем власть над жизнью и смертью….


ГЛАВА 4.


    Степь входила в свое полное цветение. Пышно поднявшиеся травы  сплошь пестрели красками жизненной силы. Под жарким солнцем, в сочной зелени стрекотали невидимые кузнечики, в синей высоте неба - переливами слышались жаворонки, крохотными точками зависающие над землей. Высоко, над самым высоким облачком, медленно парил степной беркут, выглядывая с немыслимого расстояния добычу, готовый в любое время камнем обвалиться в траву, вонзая кривые жала когтей в зазевавшегося зверька или птицу.

Через поле неспешно двигался отряд всадников. Разномастные кони грудью раздвигали волны травяного моря, которому – как и настоящему, не было видно ни конца  ни начала.

Дремали, покачиваясь в седлах казаки: молодые и старые, седоусые и свесившие набок за ухо черные чубы. Одетые пестро и ярко, кто богато - а кто едва прикрывая наготу, но все - при доброй казацкой справе и оружии.

Это был отряд который собрал Зозуля. Сам он ехал чуть правее основных, вместе со Степанкой и его побратимами - Охрымом и Васькой Усом.

Прошло почти два месяца, как,  прохмелевшие после недельного веселья в гостеприимном шинке -  гуляки встали под руку веселого и щедрого Зозули, признав над собой  его власть и ум.

У кого не было коня или чего другого, получил это от богатого на золото и щедрые посулы атамана, и вышли они в поле – на гульбу и удачу - каждый в поисках своего. Или просто так – оттого что казак, а для казака – самое важное пожалуй, даже и не горилка и не бабы – а воля!

Из шинка Зозуля вывел едва более дюжины пожелавших пойти с ним, а теперь он вел за собою добрую полусотню лихих и беспощадных рубак. И не в том даже стало дело что к нему прибивались степные бродяги, а в другом.

Поначалу Степанку удивляло, отчего так жестоко кидал в самые жаркие схватки Зозуля своих казаков, но приглядевшись хорошенько, понял его дьявольскую затею. После сражения  атаман подходил к тяжело израненным буянам, о чем-то с ними говорил, и Степанко видел, как к иным из них он протягивал свою руку  и прятал ее потом себе за пазуху кафтана. И в глазах его, тогда становилось - мрачное торжество победителя.

А поутру, умиравшие было еще с  вечера - поднимались, как ни в чем не бывало. Только взоры их после такого холодели, и былое веселье менялось на тяжелое, порой доходящее до лютости – буйство…

Не протягивал Зозуля свою руку только к тем, кто был с отсеченными членами, и Степанко понял – что атаману чуждо милосердие, даже купленное столь страшной ценой! Ему было нужно – крепкое войско!

Подходил Зозуля и к поверженным противникам: в его отряде оставались польские и литовские воины – жолнеры, даже - татары… Но кому и как, до подобного было дело, и шел атаман во главе своего воинства, ведОмого только им  но не именем Христовым…

Да и не можно под таким именем творить такие великие злодейства, какие были  вслед за Зозулиными казаками! Хотя - в жизни, пожалуй, случается всякое! Порой, от имени самого Всеблагого -  творится такое, что даже иной схизматик не сотворяет подобного над православным или даже жидом…

Дурная и страшная слава бежала поперед Зозулиного коня, а позади - оставались разоренные поместья, села и даже малые городки. Лютой безжалостностью отличалось его воинство, и не важно к кому: какой веры люди, кто они, бедны или богаты, казакам было все равно. Они - гуляли, так как им велел их атаман и как хотели сами. Беспощадность ко всем  и полное презрение к собственной судьбе, в самой тяжкой битве отличало Зозулино воинство от других, наводя страх и ужас на тех  кто выходил с мечом к ним наперехват… Хотя впрочем, мало кто понимал,  кто состоял в страшном войске, и кто - его вел! Помнить об этом было попросту – некому, так как живых, после боя с Зозулей – не оставалось…

На одной из стоянок в степи, Степанко подошел к Зозуле, сидевшему на седле у костра. Атаман приветливо встретил казака.

- Так ты хотел знать – кто мой Хозяин? Изволь! Что не сказать! – первым начал, прерванный довольно давно разговор Зозуля: - Я брат, ничего не забываю! Так слушай!

- Всякое я повидал на белом свете! Выросши в неволе, стал искать правды и доли счастливой. Да только не нашел этого, среди моря беды людской, что веками царствует на грешной земле. И стал я тогда, неправдой - искать правду, и не только себе! Долго об этом говорить, да и не поймешь ты меня!

Зозуля молчал, глядя в жаркие, рассыпчато - тлеющие багряные угли прогорающего костра.

- Случай свел меня с Самим! И стал я его слугою, сохранив при этом душу свою, но дав клятву в вечной службе. Оттого и знания да  умение мои - столь велики! Но и неправдой, за века  что  живу, я не нашел того – что ищу! Одно понял я, что самый лютый враг человеческий – сам человек! И я, теперь – веду войну со всеми! Может статься, увидав умноженное мною омерзение жизни, люди -  опомнятся сами! Иначе – мир не изменить, пока не изменится сам человек! Вот так, казак! А вы – мне в том помощники!

- А что же Хозяин твой? Как он к тебе?

- Мне до того дела нет! – равнодушно пожал плечами Зозуля, помешивая угли толстым сучком: - ДолжнО видит – как я злодействую! С него и этого довольно! А для чего я все делаю, ему знать не зачем… Да и я, давно - сам по себе… Не зозуленок, что к нему впервой попал, а Зозуля!

Начинало светать. Небо на востоке светлело, переходя в лазоревое зарево нарождающегося дня. Над землей ярко сияла лохматая и зеленая утренняя звезда.

- Что ты про мырзака молчишь? – снова прервал затянувшееся молчание Зозуля. Степанко блеснул глазами, услышав про такое: - Прознал я, что орда его, сейчас рядом с нами ходит. Так что - жди! Завтра в ночь – в гостях у него будем!

…В начале ночи казаки скрытно, словно волчья стая, обложили крУгом засыпающий аул. Зозуля сдержал свое обещание, и первым пошел  горящий ненавистью Степанко.

Словно по наитию, ведомый непонятным чувством, казак неслышно скользил среди кибиток  и злобные степные псы, принимая в нем нечто страшное, не лаяли, поджимали хвосты и жалобно скулили, пряча от него заслезившиеся вдруг глаза.

Так – же неслышно вошел он, откинув легкий занавес, в шатер, в котором слабым светом горели масляные светильники. В шатре было полутемно, но обострившееся зрение Степанки сразу выхватило постель разложенную рядом с очагом в котором тлели кизяки. На ней было движение и шумное, возбужденное дыхание…

Он увидел широкую спину, бронзово желтеющую под неверным светом, которая ритмично двигалась, блестя от горячего пота. Из под спины  были видны чьи то широко и безвольно раскинутые тонкие белые руки и ноги.

«Галя!» - промелькнуло в холодном разуме Степанки  и он медленно потянул из ножен свою саблю. Рука его уже совсем было поднялась для удара, когда вдруг, Степанка увидел - как тонкие руки поднялись и крепко обняли широкую спину, прочно прижимая ее к себе  и в шатре раздался сладостный стон женщины.

Рука Степанки опустилась. Из - за плеча мужчины он увидел Галино лицо  с закрытыми глазами и на лице том - отразилась радостная мука любви.

Глаза Гали приоткрылись и она дико вскрикнула увидев казака.

- Степанко!!!!

Мырзак мгновенно обернулся. Он был хороший воин. Стремительно кинувшись к стенке шатра  на которой висела его сабля, уже держал ее в руке  и падая на колено  нижним замахом ударил безвольно стоявшего казака в ногу.

- Степанко!!! – снова вскричала Галя, видя  как острая сталь рассекла тело ее бывшего жениха. Она сжалась в малый комочек, притянув к себе легкое одеяло в ужасе закрыв глаза. По ее лицу текли слезы…

Тяжело дышавший мырзак  перевел непонимающий взгляд на стоявшего перед ним Степанку … и поглядел на свою саблю. Они были - втроем! Плачущая Галя, обнаженный татарин, и Степанко, который так и не сказал ничего и не поднял руки в свою защиту. За стеной шатра послышался нарастающий свист и рев пошедших в нападение казаков.

Мырзак еще раз глянул на свою саблю  и все поняв, тяжело опустился на колени. Сел на пятки, опустил бритую голову на толстой шее.

- Ты – Шайтан! Казак Зозули! Сегодня ты сильней меня! Руби! – прохрипел он, еще ниже склоняя голову перед Степанкой.

Казак сделал шаг вперед и взмахнул саблей.

- Нет! – кинулась ему под ноги Галя, не думая о том что она совершенно обнажена. Глаза ее горели безумным огнем: - Степанко! Оставь его… Оставь…

Холодный огонь беспощадно загорелся в глазах казака, и круглая голова мырзака покатилась по ковру, пачкая его и постель. Горячая кровь ударила из обезглавленного тела  заливая тлеющий очаг, шипя на нем, издавая едкий запах горелой плоти.

- Нет! – еще раз вскрикнула Галя и лишилась памяти…

- Эге! Да у вас  уже все сладилось! – раздался радостный голос  и в шатер вошел оживленный Зозуля.

- Вот и утолил ты казак, первую свою жажду! – продолжал он, разглядывая зарубленного мырзака  и лежащую без памяти Галю.

Степанко не ответил ему. Он глядел на свою невесту  и чувствовал как из него все больше выходят остатние человеческие чувства, к которым так привыкло потерявшее душу тело. И пустота заполняла его, и месть – казалась напрасною…

Степанко словно проснулся от нового крика Гали. Хотя, она пожалуй и не кричала, а напротив… Безумно блестя глазами, она на коленях двигалась к Степанке  и бессвязно бормотала, не отрывая лихорадочного взгляда от застывшего тела мырзака.

- Убей меня! Убей, добрый Степанко! Я не хочу жить! Он хороший, он жалел меня! И я сама позвала его к себе сегодня! В первый раз! Я полюбила его! - Галя тихонько завыла, зашлась в безысходной тоске, прижимая к своей груди обезглавленное тело.

Степанко молчал, держа в руке саблю. Кровь уже не капала с нее, она загустела на сизо – матовом лезвии тонкими, багровыми разводами.

- Что молчишь? Тебе решать! – сказал все услышавший Зозуля: - Твое это дело, с него пошел наш уговор! За него тобою плачено!

Степанко не отвечал.

- Что же! – вздохнул Зозуля, поднимая саблю: - Придется мне! Уважить надо девку, так лучше станет!

- Стой! – остановил его Степанко: - Не видишь, не в себе она!

Галя отрешенно глядя незрячим взором в темноту, прижимала к себе окровавленное тело, укачивала его, словно мать свое дитя, и даже потихоньку стала что-то напевать.

- Нет! - ответил Зозуля, заглянув девушке в глаза: - В себе она, поверь – уж я людей знаю! Пройдет такое! Горе у нее…

- Все одно, оставь! – упрямо проговорил Степанко.

- Напрасно! – несколько разочаровался Зозуля: - Гляди, пожалеешь потом  что не срубил ее! Только помни, это станет твоим первым желанием! – и кинув саблю в ножны пошел на волю.

В шатре по прежнему колебались неясные тени от светильников. За его стенами нарастали крики буйного разорения. Галя продолжала напевать, и Степанко, прислушавшись, узнал ту самую песню, которую так любил от нее слышать.

- Прощай Галя! И не поминай меня злом!

****************************************************

   Теперь, все осталось позади. Сожженный аул, в котором в живых остались только собаки и Галя...  И еще одна ночь, проведенная в злодеяниях, не имеющими или не знавшими своей души людьми.

Сонно покачивались в седлах казаки, бесконечно тянулась степь. Рядом  ехали Охрым с Усом  и Зозуля. Степанко думал о том, что совершилось то дело, ради которого он просил жизни. Совершилось! Только не так, как он хотел поступить…

- О чем думаешь, брат казак! – атаман, как всегда веселый и бодрый, подъехал к Степанке поближе: - Дело сделано, месть свершилась! Впереди воля! Что тебе не так?

Степанко как и прежде молчал, мерно покачиваясь в скрипящем хорошей кожей седле.

- Разве может тебя что-то беспокоить, ответь мне? – настойчиво продолжал Зозуля: - Все твои печали и радости, сейчас у меня за пазухою! А тебе – остается самое важное – воля казацкая и сила, о которой многие только мечтают! Пользуйся! Только с умом, не как сейчас!

- А скажи, что не так я сделал? – холодно глянул на атамана Степанко.

- А то, что хотел ты сделать то  – что теперь тебе не по силам! Ты хотел свершить добро, думая что поступаешь верно, да только позабыл – что добро идет от самого сердца, в котором живет душа!

- Но ведь я спас Галю!

- Так! – легко согласился Зозуля: - Только, ты сохранил ей жизнь… Не больше! А она, видать - сердцем беду чуяла, оттого и просила смерти!

- Как такое? – вскричал Степанко, почувствовав  как что-то позабытое ворохнулось у него в груди. Зозуля при этом остановил своего коня, внимательно вглядываясь в глаза казака, прижимая рукой кафтан на груди: - Ты что-то про нее знаешь?

- Знаю! - успокоено отвел руку от кафтана Зозуля: - Ты забыл, с кем повелся? Я брат козак, многое наперед знаю…

- Говори! – холодно и жестко сказал Степанко, про себя удивляясь самому себе за непонятную вспышку боли, возникшую от предчувствия беды для Гали.

- А почему не сказать? Слушай! Поутру в разоренный аул придут татары, и увидят живую Галю. Они обвинят ее в бедах постигших мырзу, и поскольку она теперь беззащитна, отдадут на потеху своим рабам, потешившись перед тем сами… Затем, Галю продадут в Крым, и много лет она станет рабой для татар. Не выдержав муки, Галя наложит на себя руки и погубит свою душу! Не видела она в своей жизни ничего хорошего, окромя тебя и мырзака, который то-же  полюбил ее! Но свершилось все по другому… Так решай, спас ты ее  или погубил навеки!

- Страшен твой рассказ, Зозуля! – промолвил Степанко, опустивши голову.

- Страшен не рассказ мой, а страшнА - сама жизнь, которой люди живут! Странно ведь, иные -  кто по глупости, а кто и по Вере своей Святой, думают - что живут по правде Божьей! Да только правду ту, давно уже потеряли! Тот, кто замаливает грехи свои в церкви или костеле, наивно думает что Господь на его стороне, так как только его правда и  его Вера – одна и истинна! И от того, еще больше - неправды творится на этой земле! Так что, иные из тех что осудят тебя за отданную душу, вовсе недалеки от тебя, и судьба ваша – одинакова станет! Не многое ты потерял! Оглянись вокруг! Не видишь ты того, что я видеть могу! Ежечасно  на Земле гибнут и страдают без числа - невинные, от тех – кто считает себя вправе решать чужие судьбы! А то - дело божье, не человека! Или – мое! … А с тебя что взять? Ты и так и этак, пришел бы к погибели вечной! Потому как, ненавистью и мщением - заполонилися твой разум и твоя душа! Вот так, брат казак… Выкинь все это с головы своей! Гуляй, пока время твое не вышло! – Зозуля весело засмеявшись  подхлестнул коня нагайкой и ускакал вперед.

До самого вечера молчал Степанко. Не стал он пить и есть на ночном привале. В ночь сам вызвался в караульные  и проглядел пустыми глазами в темноту степи, пытаясь отыскать в себе хоть что-то из того  чем он жил прежде и был счастлив.

Искал и ничего не находил! И лишь только при мысли о Гале, что-то похожее на тепло поднималось в его захолодавшей груди. Только теперь, после рассказа Зозули, там поселилась черная тоска  и Степанко чуял, как все больше и больше  из него уходят остатки чувств, присущих даже самому подлому человеку! Подлому, но с душой!

На рассвете  Зозулин отряд потянулся в Поле, оставляя за собою широкий росный след в примятой конями траве. Сам Зозуля, как всегда был весел и оживлен, время от времени поглядывая на смурного Степанку.

- Что ты казак, молчишь? – наконец спросил атаман: - Что за печаль томит тебя? Разве может такое быть? Позабыл? Вся твоя беда и радость – при мне! – Зозуля засмеявшись  прихлопнул себя по груди, однако взгляд его  устремленный на Степанку, был остер и холоден.

- Постой, Зозуля! Останови коня! – сказал вдруг казак, вплотную подступив к атаману.

Зозуля остановил коня поджидая Степанку, а тот, подъехав к нему, нежданно выхватил свою саблю и молча, со страшной силою, удесятеренною самим дьяволом, полоснул атамана по левому плечу.

Настолько силен и не человечен стал удар тот, что разрубил он Зозулю надвое, рассекая при этом богато изукрашенное седло и даже самого коня.

Всхрипел конь, распадаясь пополам, вываливая парные внутренности, дурно пахнущие плохой ливерной колбасой, которую иной раз подают у нерадивого шинкаря.

… Зозуля – стоял невредим, но только из его рубленного саблей кафтана  вдруг выпорхнуло много махоньких человечков с крылышками, что - радостно трепеща ими устремились в самую высоту чистого, заполненного утренней свежестью, неба.

- Экая брат, досада! Мне ведь  теперь их не изловить! - сокрушенно проговорил Зозуля  с некоторым сожалением во взоре  глядя на Степанку: - Как глупо истратил ты свое второе желание! Стало быть, ты схотел что бы я встал под твою саблю? Эх казак, казак! Упустил ты на пустяки мое благоволение…

Но Степанку нисколько не взволновали слова атамана. С изумлением смотрел он на происходящее вкруг него. А происходило то, что казаки Зозули  вдруг стали падать с коней на землю, истлевая на глазах изумленного Степанки. Испуганные кони с ржанием, высоко вскидывая задними ногами  словно отбиваясь от невидимой волчьей стаи, разбежались по степи.

И только один Степанко  еще держался в седле, чувствуя как с ним что-то происходит, и недолго осталось ему глядеть на белый свет  лишенными души глазами.

- Что же ты брат, уговор нарушил? – с укоризною спросил его Зозуля.

- Я тебе отдал душу! – прохрипел  теряя голос Степанко: - Но вечной клятвы – не давал!

- Это верно! – согласился Зозуля, глядя на разрушающееся тело парня: - Моя вина, не доглядел! Только помни – мое слово оно вернО и на том и на этом свете… За мною  еще третье твое желание… И я его исполню… Когда позовешь  непременно услышу!

Ничего не изменилось сейчас в степи, и не было ей дела до того  что творят с собою ее неразумные дети.

- Прощай  казак! – произнес Зозуля, глядя на лежащие перед ним одежды, в которых был чистый, словно омытый теплыми дождями, костяк человека, которого совсем недавно добрые люди прозывали Степанкой. И уткнулись в светлые облака черные глазницы, что когда - то так любили глядеть на Божий мир, людей… И на - Галю…

- Вот ведь как сильна любовь! – сокрушался оставшийся один Зозуля: - Видать не только в душе, но и еще где-то, живет она в человеке! А может, весь человек и есть - любовь?

Зозуля с досадою крякнул, оглядываясь на разбросавшуюся широкую ленту костяков  бывших его казаками  и неспешно пошагал по высокой траве…

ЭПИЛОГ.

… Случилось так, что через три дня  по этому месту проезжал отряд казаков. Видавшие виды гуляки, иссеченные шрамами, высушенные солнцем и горилкою, с безмерным удивлением разглядывали открывшуюся перед ними гибельную картину.

- Что за черт! – вскричал атаман, указывая нагайкой в сторону выбеленных солнцем, но одетых в одежды костяков: - Разве может случиться такое? Неделю назад тому, проезжали мы этим местом, и ничего здесь не видели, кроме травы да цветов! А сейчас – целое войско лежит!

Спешившиеся казаки  осторожно разошлись по сторонам  разглядывая мертвецов.

- Не можно такое! – крутил головою старый казак: - Смотрите браты, ведь в полной справе лежат, в казацкой! И даже сабли не вынуты… И кошели при них, ...и оружие дорогое! Сами истлели -  а одежа на них, хоть сейчас одевай! И даже горилки в баклагах – предостаточно у некоторых! - казак поднял одну из фляг, распечатал ее горло и понюхал: - Видит Бог! Добрая горилка!

- Не трожь, Мазуня! – выкрикнул увидавший такое атаман: - Никто не смей ничего трогать! Видать браты, без врага рода человеческого здесь не обошлось! Гляньте, где их кони? Нет их! Только один валяется, пополам рубленный и воняет! Разве сможет человек  ударом коня разрубить?

- Стало быть  и эти, днями погибли, ...и тут же истлели! – подтвердил догадку атамана лихой усач, озабоченно рассматривая труп Зозулиного коня: - Конь тухнет, а люди высохли! И почему они погибли? Ведь не было битвы! Прав атаман, братцы казаки! Нечистого  руки дело! Сам Сатана  видать тут погулял! Нельзя ничего здесь брать! Погибель станет!

Долго обсуждали казаки увиденное ими, но так ничего и не поняв  все же порешили: негоже бросать в степи тела казацкие  и нужно их захоронить, насыпав над ними курган, оставив при них все, до последней нитки.

Казаки долго и бережно сносили в одно место останки погибших людей, а затем – насыпали высокий курган. Только  когда выбирали землю из лощины, обнаружили большой камень, и кто-то предложил вкатить его на самую вершину могильного холма. Так и поступили.

Когда казаки, совершив святое дело человеческого участия к неведомой доле мертвых, склонив свои чубатые головы  встали у подножия кургана - случилось нечто…

Ясное доселе небо  внезапно затянуло черными тучами  и над курганом, блеснув яркою молнией, ударил гром. Следом за молнией, из свинцово черного облака, в самый камень -  заторопились серые тени, скрываясь в глубине кургана. И когда последняя тень скользнула вниз  в разверстый камень снова ударила молния, навсегда закрывая в кургане неслыханное зло, сотворенное предавшими свою душу людьми. Изумленные невиданным зрелищем казаки  крестились, шептали побелевшими губами молитвы...

А потом – пошел дождь! Частый, обильный и теплый, смывая все греховное, что наследили люди в чистом мире!

…Больше, на том кургане не росло ничего, ни единой живой былинки. Только  красная бесплодная глина да желтый песок покрывали его. Не кружили над ним степные орлы – беркуты, облетали мимо черные вороны. ПрОклятым местом, стали прозывать тот могильник.

И через века, иной неосторожный путник  поднявшийся на вершину могильного холма, долго с удивлением разглядывал обожженную поверхность каменной глыбы, не понимая, что это печать самого Господа, скрывшего в вечной темноте заблудшие души…

Только стали примечать еще и то, как в сильную грозу, курган начинал вздрагивать, словно в глубине его ворочалось что-то большое, ...и даже слышалось из - под земли глухое, тоскливое ворчание. И когда курган шевелился сильней прежнего, в камень на его вершине – снова ударяла молния, наглухо запекая небесным жаром появившиеся было трещины…


Рецензии