Любовь к Богу

Глава из книги Игоря Гарина "Любовь", «Мастер-класс», Киев, 2009, 864 с.  Цитирования и комментарии даны в тексте книги.

Бог есть любовь; это единственная истина, которую я всецело признаю. Любовь равна Богу.
М. Ганди

Любовь — это не один из атрибутов Божества, а сумма всех Его атрибутов.
Л. Гиббонс

Любовь приводит человека к Богу. Значит, любовь в этом смысле является единственным путем единения с Богом.
Аль-Хамадани

Кто полон любви, исполнен самим Богом.
Блаженный Августин

...Сущность любви есть ведение и видение Бога.
З. Гиппиус

О Боже, Ты меня любовью ранил,
И эта рана вся еще дрожит!
О Боже, Ты меня любовью ранил.
О Боже, я познал, что всё ничтожно,
И слава Божия вошла в меня!
О Боже, я познал, что всё ничтожно.
О Господи, Бог святости и страха.
Бездонны пропасти моих грехов!
О Господи, Бог святости и страха.
О Господи, Бог радости и мира,
Мое неведенье, мой страх — томят!
О Господи, Бог радости и мира.
Всё это знаешь Ты, всё это знаешь,
И то, что я беднее всех других!
Всё это знаешь Ты, всё это знаешь.
Но, что могу, всё отдаю Тебе!

*     *     *
Наступает пора небывалая.
В освященные ризы одет,
Вознесу я хвалы запоздалые, —
Не раздастся ли свыше ответ.
Пламя алое в сумраке носится,
Потухают желанья в крови.
Вижу — к вышнему небу возносится
Безначальная дума Любви.

*     *     *
Все, что умрет, и все, что не умрет, —
Лишь отблеск мысли, коей Всемогущий
Своей любовью бытие дает;
Затем, что животворный Свет, идущий
От Светодавца и единый с ним,
Как и с Любовью, третьей с ними сущей,
Струит лучи, волнением своим,
На девять сущностей, как на зерцала,
И вечно остается неделим...

*     *     *
Я — нищий, но, Господь, я прошу у Тебя
Больше, чем может попросить тысяча царей.
Каждый хочет чего-то и просит его у Тебя.
Я же пришел к тебе, чтобы попросить дать мне Тебя.

Человек — существо, стоящее в небесной иерархии много ниже Бога, поэтому любовь всемогущего, бессмертного и всевидящего Бога к слабому и ничтожному человеку есть образец любви как таковой. Если Бог действительно любит нас такими, как мы есть, то мы — тем более — можем любить наших ближних, так мало отличающихся от нас самих.

Б. Рассел:
Любовь. Любовь бывает двух родов: избирательная, земная любовь к тому, что приносит радость, что прекрасно или хорошо; и беспристрастная, небесная любовь, изливающаяся на все без различия. Земной любви противоположна ненависть: друзьям противостоят враги, святым — грешники, Богу — дьявол. Поэтому земная любовь с ее враждебными лагерями и яростными войнами вносит в мир раздор. Небесная любовь не требует, чтобы ее предмет вызывал восхищение, был прекрасен или добр, — она изливается на все живое, самое хорошее и самое плохое, самое великое и самое ничтожное. Она не только сочувствие, ибо не просто желает облегчить невзгоды, но находит радость в том, что любит, и даруется не только счастливцам, но и неудачникам. Хотя такой любви и свойственно благоговение, она больше, чем благоговение: она не только созерцательна, но и деятельна; ее можно подарить тем, кто не может даже надеяться на милость. По своему происхождению любовь созерцательна, но она становится деятельной, когда это возможно. И у такой любви нет противоположной ей ненависти.

Для божественной любви разделение мира на добро и зло, хотя оно и остается правильным, видимо, лишено глубины — оно кажется конечным и ограниченным, ведь любовь беспредельна. Раскол на два враждебных лагеря кажется нереальным, реально лишь единение мира в любви.

Когда рождается божественная любовь, всеобщая душа начинает жить жизнью чувств. Божественная любовь для эмоций — то же, что созерцание для интеллекта всеобщей души. Больше, чем что-либо другое, божественная любовь освобождает душу и разрушает тюремные стены вокруг «я», не дающие соединиться с миром. Если любовь сильна, обязанности кажутся нетрудными и служение исполнено радости. Горести, конечно, остаются, и быть может, даже глубже и безысходнее, чем раньше, поскольку жизнь большинства людей трагична. Но горечь от личных неудач проходит, а цели становятся столь высокими, что полное крушение надежд оказывается не¬возможным. Любовь мира природного сохраняется, но только в гармонии со всеобщей любовью. Она больше не возводит стен, разделяющих любимых и нелюбимых. И кроме того, во всеобщей любви душа находит убежище от того одиночества, в котором она рождена и полное освобождение от которого невозможно, пока душа окружена тюремными стенами.
Для христианства любовь к Богу и любовь к человеку — две великие заповеди. Любовь к Богу, однако, отличается от любви к человеку, поскольку Богу мы помочь не в силах, а человека не можем считать совершенно благим. Поэтому любовь к Богу созерцательна и полна почитания, тогда как любовь к чело¬веку более деятельна и полна служения. В религии не-теистической любовь к Богу заменяется поклонением идеальному благу. Это поклонение столь же необходимо, как любовь к человеку в христианстве, поскольку без него любовь лишается ориентира в своем желании делать добро. Поклонение благу, конечно, более великая заповедь, поскольку именно благодаря ей мы знаем, что любовь к человеку — это благо; и знание помогает нам любить. Кроме того, она дает представление о том, какой могла бы быть человеческая жизнь, и напоминает о разрыве между возможным и действительным; отсюда возникает бесконечное сочувствие, которое тоже принадлежит к любви и, быть может, является главной ее причиной. Смирение тоже помогает любви, ибо когда его нет, гнев, возмущение и вражда встают между душой и миром, мешая единению, в котором эта любовь зарождается. Три элемента религии — поклонение, смирение и любовь — тесно взаимосвязаны: каждый из них способствует появлению другого, а все вместе они образуют целое, о котором невозможно сказать, что в нем начало, а что идет следом. Все три могут существовать без догм и в то же время способны руководить жизнью, придавая ей бесконечность в действии, мысли и чувстве. А жизнь в бесконечном, сочетающая эти три элемента, содержит все существенно важное для религии и при этом не опирается на догматические верования.

Религия черпает силы в чувстве единства со вселенной — чувстве, которое способна вызывать в человеке. Вначале единство достигалось тем, что вселенную подчиняли нашему собственному понятию блага; единение с Богом было легким делом, потому что Бог был любовью. Но крушение традиционной религии заставило усомниться, можем ли мы довериться этому способу единения. Необходимо найти такое единение, когда мы ничего не просим у мира и опираемся только на себя. Оно возможно в беспристрастном поклонении и всеобщей любви, которые игнорируют различие добра и зла и даны всем в равной мере. Чтобы освободить религию от догм, надо воздерживаться от требований, чтобы мир соответствовал нашим стандартам. Каждое такое требование есть стремление навязать себя миру, и религия, которая хочет пережить крушение догм, должна освободиться от него.

Главная отличительная черта божественной любви — властная требовательность добра: «Его любви противно и невыносимо многое в нас, и, поскольку Он все же нас любит, Он должен сделать нас достойными Своей любви». Как я уже писал в начале книги, любовь Бога к человеку может быть уподоблена отцовской мудрости и суровости, а сыновья любовь к отцу — любви человека к Богу:

...Чтобы любить Его, мы должны Его знать; а узнав Его, мы непременно поклонимся Ему. Если же мы не поклонились, это значит, что мы пытаемся любить не Его...
Но поклониться мало, мы должны отразить Богооткровенное бытие, стать своими Богу, соучаствовать в Его славе, а это далеко за пределами нынешних наших желаний. Нам нужно «облечься во Христа», стать, как Бог.

Любовь к Богу несовместима с самодовольством, самодостаточностью, чванством. Блаженный Августин говорил, что мы не можем принять Божьих даров, когда руки наши полны. Мы и обращаемся к Богу преимущественно в горе и беде, что свидетельствует о недостатке смирения и избытке гордыни.

Любовь к Богу включает в себя комплекс сложнейших чувствований человека: благодарность за существование, радость жизни, единство с Миром, продолжение любви к матери и отцу, привязанность к роду, земле, единоверцам. В Боге для человека совмещается слишком многое: карающий и милующий Отец, разлитая в Мире Любовь, Творческое, Духовное Начало, Высший Авторитет, Вечность, Бог-в-себе, Надмирное Ничто... Поэтому любовь к Богу включает в себя любовь к жизни, причастность к Высшему, Вечности, Человечеству, плодотворность и созидательность существования.

Понимая известную абстрактность любви к Богу невидимому, Иоанн Богослов отождествил любовь к Богу с любовью к Ближнему, с которой, собственно, начинается заповедь любви к Богу: «Кто говорит: “Я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?». В расширительном смысле это значит, что любовь к Богу, которого, согласно Библии (Втор. 6:4), должно возлюбить «всем сердцем», «всею душею» и «всею силою», действительно всеобъемлюща: любить Бога — это любить жизнь, радоваться жизни, испытывать добрые чувства к другому, Ближнему, быть благодарным, ощущать частицу Бога в сердце, душе, силе...

В большинстве религий любовь — соединительное звено между человеком и Богом, воплощение идеи, наиболее четко выраженной в индуизме: «В Едином — Всеобщее, Всеобщее — в Едином».

Многие христианские мыслители «очищали» любовь к Богу от человеческих эмоций, полагая, что она начинается как усилие воли, достигая пика в акте духовного озарения, созерцания, смирения, благочестия — той духовной интуиции, посредством которой «знающий, знаемое и знание становятся единым целым».

Святая Тереза:
Пусть каждый знает, что настоящая любовь к Богу состоит не в пролитии слез, и не в той нежности, к которой мы, как правило, стремимся, потому что она утешает нас, а в справедливом, стойком, смиренном служении Богу.

Сан Хуан де ла Крус:
Ценность любви заключается не в высоких чувствах, а в отрешенности, в готовности вытерпеть все испытания во имя Бога, которого мы любим.

Вильям Ло:
Под любовью я не подразумеваю никакую естественную нежность, которая в большей или меньшей степени присуща человеческой природе; нет, я имею ввиду значительно больший принцип души, основанный на разуме и благочестии, который делает нас    нежными и добрыми по отношению к нашим собратьям как к созданиям Бога, и во имя Его.

Шанкара:
Среди средств освобождения высшим является любовь. Сказано, что созерцание истинной формы настоящего «Я» (Атмана, тождественного Брахману) есть любовь.

В индийской философии любовь к Богу связывается с отказом ото всех форм эгоизма, с уничтожением желаний и достижением состояния отрешенности (в христианстве этому соответствует понятие «святого безразличия»). В христианской теософии идея единения с Богом посредством самоотказа и отрешенности выражена Сан Хуаном де ла Крусом:

Ясно, что никакой определенный объект, доставляющий удовольствие воле, не может быть Богом; поэтому, если воля желает соединиться с Ним, она должна опустошить себя, отбросить все беспорядочные порывы желаний, отказаться от всех удовольствий, высоких и низких, временных и духовных, чтобы, очистившись от всех бурных удовольствий, наслаждений и желаний, она могла полностью сосредоточиться на любви к Богу. Ибо, если воля вообще способна осознать Бога и соединиться с Ним, то она может это сделать никак не посредством желаний, а только посредством любви; и поскольку все удовольствия, радости и наслаждения, на которые способна воля, не являются любовью, — то ни одно из этих приятных ощущений не может служить средством соединения воли с Богом. Таким средством может быть только усилие воли. И поскольку усилие воли не имеет ничего общего с чувством, — именно посредством этого усилия воля соединяется с Богом и покоится в Нем; это усилие есть любовь. Это единение не может быть результатом ощущений или исполнения желаний, ибо они остаются в душе как задачи и цели. Чувства могут быть только отправной точкой любви, если воля твердо решила двигаться вперед и только вперед...

Если человек, утративший духовное благоденствие и наслаждение, думает, что это Бог оставил его, то он совершает очень большую ошибку: то же самое можно сказать о нем, когда он, вновь обретя их, довольно думает, что обрел Бога.

Еще более глуп тот, кто ищет в Боге удовольствия, наслаждается этим процессом, живет в нем; ибо, поступая так, он ищет Бога не посредством воли, основанной на чистой вере и любви к ближнему, а посредством воли, основанной на духовных наслаждениях, — то есть следует за своей волей и приятными ощущениями.

...Воля может обрести благоденствие и благодать единения с Божеством только посредством отрешенности, отказа от всех удовольствий, доставляемых земными и небесными вещами.

Западные и восточные мистики едины в мнении, что любовь к Богу обретается в состоянии безмятежного покоя, душевного мира, просветляющей нирваны.

Сурангама Сутра:
Когда разум войдет в состояние полного покоя и абсолютной сосредоточенности, тогда он увидит все вещи не в отдельности, а в их единстве, в котором нет места страстям и которое полностью соответствует таинственной и неописуемой чистоте Нирваны.

Блаженный Августин:
Смирение есть любовь, полностью сосредоточившаяся на Нем, который является ее объектом.

Эмоциональный подъем необходим для телесной любви, смирение — для любви высшей, божественной. Почему смирение? Потому что оно делает человека терпимым, снисходительным, открытым для любви. Любя Бога, человек обретает смирение пред той «бездной, из которой всемогущая рука Господня извлекла тебя». Просветленно любя Бога, человек обретает ту любовь, которая ничего не просит и ни в чем не отказывает».

Со смиренной любовью связано совершенство человека. Совершенство, полагал Франциск Сальский, и есть любовь к Богу и ближнему своему всем своим сердцем. Кто не способен на это, не способен обрести совершенства. Жан Пьер Камю передал следующие слова Франциска Сальского, адрессованные одному из его учеников:
Очень многие хотят узнать у меня метод, систему и тайный способ достижения совершенства, и я могу сказать им только одно:  единственный секрет состоит в искренней любви к Богу, а достичь такой любви можно только любя. Ты учишься говорить в процессе речи, ты овладеваешь знаниями в процессе их обретения, ты учишься бегать, бегая, ты учишься работать, работая; точно так же, ты учишься любить Бога и чело¬века, любя их. Все, кто думают, что есть другой путь, обманывают себя. Если ты хочешь любить Бога, то люби Его все больше и больше. Начни, как простой ученик, и сама сила любви приведет тебя к мастерству. Те, кто достигли наибольшего прогресса, будут постоянно идти вперед и ни за что не поверят, что дошли до цели: ибо любовь к ближнему должна постоянно расти в нас до самого нашего последнего вздоха.

Западные и восточные мистики усматривают в любви к Богу высшую стадию эволюции любви, но вместе с тем считают, что для ее достижения необходимо пройти все остальные стадии.

О. Хаксли:
Переход от того, что святой Бернар называет «плотской любовью» к священному человечеству, к духовной любви к Божеству, от эмоциональной любви, которая может привести только к действенному соединению любящего и любимого, к совершенной любви к ближнему, соединяющей их в духовной субстанции, в религиозной практике отражен, как переход от прерывистой и эмоциональной медитации к глубокому созерцанию. Все христианские авторы уверяют, что духовная любовь к Божеству выше плотской любви к человеку, которая является лишь началом и средством достижения своей главной цели — обретения любви-знания, объединяющего его с божественной Основой. Но все они не менее упрямо уверяют, что плотская любовь является обязательным началом и незаменимым средством.

Богословы видят в разных типах любви отблески любви Бога и любви к Богу. Поэтому, признается С. Булгаков, искать ее можно лишь в церкви. Только религиозные искания любви, только любовь через прощальную заповедь Христа приобщает человека к Нему. Вот она, эта новая заповедь:

Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я вас возлюбил, и вы любите друг друга.

Смысл этой «новой» любви к Богу и друг к другу — в самоотречении, в преодолении эгоизма.

Церковная любовь, по образу Св. Троицы, преодолевает обособляющий эгоцентризм силою целого, которое входит в душу как высшая действительность: «кто теряет душу свою ради Меня, тот обретает ее». При этом здесь первое движение есть «отвергнуть себя», оставить свое самоутверждение, и тогда происходит ответное наполнение души жизнью целого через любовь. Личность обретает для себя высший центр вместо своего собственного и наряду с ним становится не эксцентрична и эгоцентрична, но концентрична целому.

Любовь к Богу потому высшая форма любви, что вмещает в себя все остальные.
Бога никто никогда не видел: «если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь его совершенна есть в нас»... Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог — в нем...

Всё в мире, что не знает любви, лишено божественного начала.

Максим Исповедник:
Всякий подвижнический труд, чуждый любви, неугоден Богу.
Великая Любовь не только очеловечивает человека, но и освобождает его: Ama et fac quod vis — люби и делай, что пожелаешь...

М. Ганди:
Для меня Бог — истина и любовь; Бог — этика и мораль; Бог — бесстрашие. Бог — источник света и жизни, и все же он выше и вне всего этого... Он — даже атеизм атеистов... Он находится за пределами речи и разума...

У Ганди находящийся за пределами речи и разума Бог не столько был «истиной и любовью», сколько истина была Богом: «Можно отрицать Бога во имя истины, но истину отрицать нельзя».

А вот Швейцер и Гессе отделяли Бога от истины, сближая Его с Жизнью, Миром в широком смысле слова.

Г. Гессе:
Смотреть сквозь мир, истолковывать мир, презирать мир — пусть занимаются этим великие мудрецы. Я же ищу одного: иметь силу  любить мир, не презирать его, не питать ненависти ни к нему, ни к се¬бе, но смотреть на всё сущее с любовью, с восхищением, с благоговением.

А. Швейцер:
Ибо всё, что живет, священно!
Ибо любовь служит критерием бытия.
Ибо любовь — единственный верный удовлетвори¬тельный ответ на проблему человеческого существования.
Ибо главное — благоговеть перед миром и человеком, как чудом и тайной его.
Не потому-то Франциск Ассизский любил все живое не менее горячо, чем он любил Бога?

Всякая просящая и ищущая душа находит на небесах именно то, чего ей не достает и чем она спасается, писал Евгений Трубецкой. Любовь к Богу приносит человеку легкость духа, умиротворение, душевный покой. Я бы усилил мысль: через любовь к Богу происходит та трансформация личности человека, которая позволяет уже здесь, на Земле, приобщиться к трансцендентному — святости, чистоте, блаженству. Любовь к Богу дарует человеку именно блаженство, эфирную легкость, внутренний духовный полет.

Г. В. Лейбниц:
...Божественная любовь, или радость, которую испытывает человек от чувства счастья и высшего совершенства Бога, до такой степени необходима для нашего истинно высшего блага, что сама по себе является этим высшим благом. А значит, и все прочие любовные чувства, и все прочие наслаждения подчинены любви к Богу и не могут иначе дать прочного наслаждения, т. е. такого, которое необходимо для содействия высшему благу, каковое, в свою очередь, является не чем иным, как долговременной радостью.

Любовь к Богу дарует человеку новые чувства — внутреннее зрение и слух, которым дано видеть и слышать неизреченное, чувствовать надмирное. Божественное в человеке являет себя в высших формах одухотворения, светоносного Слова. Недаром Слово в Евангелии Иоанна именуется светом, который во тьме светит. Именно такой свет даруется такой любовью. Именно посредством любви ощущается та светлая радость жизни, которая во всей своей полноте открывается лишь в состоянии любви.
Любовь как страстная вера, религия сердца. (В любви как вере всегда присутствует элемент обожествления, жертвенности, самоотказа).

В конце концов, любовь и есть вера. Ибо когда любишь, предмет любви и есть самое лучшее, а это уже вера.

Любовь к Богу выражает огонь, горящий в душе верующего, — тот же огонь, который стимулирует художественное или подвижническое вдохновение, религиозный подъем или пламенный порыв добра, милосердия, самоотвержения. Вот почему спад любви к Богу, влечения к запредельному повсеместно сопровождается упадком духовных ценностей, будь-то иконопись, нравственное состояние, могущество и сила самой любви.

Э. Сведенборг:
Быть любимым Господом — значит также любить самого Господа, ибо любовь взаимна, и тому, кто любим, Господь дает и любить.

Говоря: «Бог есть любовь», мы подразумеваем: «Любовь есть Бог» (по словам Э. Сведенборга, самое Естество Божественное есть Любовь и Мудрость), то есть в Боге наличествует живая, динамичная энергия любви, являющаяся источником всего сущего. Если пользоваться христианской идеей тринитарности, то любовь можно поставить в соответствие Святому Духу, хотя, конечно, две другие божественные ипостаси не могут быть дистанцированы от любви. Просто Святому Духу больше отвечает образ любви-мировой силы, единящей бытие...

Поскольку «Бог есть любовь», любовь человека к Богу — приобщение к высшей форме любви, к Благу через поклонение Высшему, надприродному, духовному. Впрочем, в любви к Богу сохраняется и земная сыновья любовь — благодарность к Отцу, Создателю, Высшему Авторитету, Защитнику. Любовь эта не обязательно взаимна. Скажем, в протестантизме, у Лютера наряду с богоизбранностью существует богоотверженность, при которой никакими средствами человек не способен добыть любви Бога. Любовь Бога здесь — благодать, дар, вера в Бога — вера в эту благодать. Бог здесь — Судьба. Неравенство Бога и человека в том и состоит, что Бог знает, а человек верит: все, что дано человеку, — это вера, спасение верой. Удел человеческий — любить Бога и верить в его милость, всей своей жизнью и поступками доказывать себе свою «богоизбранность».

Э. Фромм выделяет в человеческой любви матриархальный и патриархальный аспекты: патриархальный понуждает человека любить Бога как справедливого и сурового, карающего и вознаграждающего отца; матриархальный стимулирует человека любить Бога сыновьей любовью ко всепрощающей и оберегающей матери, эта любовь взаимна и безраздельна.

Эволюция человеческих представлений о Боге, естественно, отражается на любви к Богу: одна любовь к милующему и карающему Богу Ветхого завета, другая — к экуменическому Единому, невыразимому, несказанному, неопределимому, стоящему над бытием. В первом случае Бог — предмет сыновней любви, во втором — сам любовь, справедливость, истина, добродетель. В первом — над человеком, во втором — внутри его.

Вполне очевидно, что эта эволюция от антропоморфизма к чистому монотеистическому принципу повела к изменению понимания природы любви к Богу. Бога Авраама можно любить или бояться как отца — иногда у него доминирует прощение, иногда гнев. Поскольку Бог является отцом, то я являюсь ребенком. Я не избавился полностью от желания всеведения и всемогущества. Я все еще не достиг такой объективности, чтобы всецело признать ограниченность своего человеческого существа, свое невежество, свою беспомощность. Я все еще требую, как ребенок, чтоб был отец, который спасает меня, опекает меня, наказывает меня, отец, который любит меня, когда я послушен, которому лестна моя хвала и который гневается, если я непослушен.

Любовь к Богу — это чувствование Его как высшей ценности, высшего блага. Она включает в себя сознание онтологической зависимости человека от Бога, нашу предназначенность Ему, дающему нам бытие. Любовь к Богу — это отношение человека к Абсолютному Благу, стремление соединиться с Ним.

По мнению Гильдебранда, любовь к Богу отличается от любви к человеку трансцендентностью, сверхъестественностью: любовь к Богу венчает «лестницу любви» там, где она уходит в поднебесье.

Возможна иная точка зрения: любовь к Богу как любовь к Богу в человеке, просто любовь к человеку.

Мне представляется, не следует, как С. Булгаков, делить любовь к Богу и любовь к человеку на первичную и вторичную. Любовь к Богу невозможна без любви к человеку и в любви к человеку, прежде всего, проявляется. Нельзя любить Бога, а человека ненавидеть. «Наша любовь к Богу есть образец всякой любви, так нужно и людей любить» (Н. Бердяев). Не случайно в Новом Завете заповедь любви к человеку следует сразу после заповеди любви к Богу. Если мы любим Его, то «мы в нем пребываем и Он в нас».

В иудаизме идея Бога как высшей ценности прекрасно выражена А. Й. Гешелем: «Б-г не имеет значения, пока Он не приобретает наивысшее значение».

Говоря «Бог есть любовь», «Мир есть любовь», мы подразумеваем, что Любовь разлита в мире, наполняет его, служит источником всех ее существующих форм, всех единичных (точечных) видов любви. Всякая любовь происходит от Бога, питается Божественной любовью — в религиях Востока этому соответствует растворение «я» в атмане-Брахмане, в Дао, в Великой Матери, в нирване, в религиях Запада — Великий Отказ, этика самоотвержения, Софийность.

Божественная любовь (вне зависимости от вероисповедания) является демонстрацией неотрывности высочайшей любви и высочайшего отрешения.

Наполняющая бытие энергия любви — движущая, питающая сила жизни, обуславливающая ее развитие, эволюцию, совершенствование, движение к Богу. В Любви пребываю — означает живу, творю, восхожу от низших форм любви к высшим, стремлюсь к Богу, преодолеваю саму смерть...

...Смерть преодолевается — оттого, что человек переливается: ускользает из ее клещей-щупальцев — в другое существование: ловила меня, а я вон где, в другом; теперь его лови, а всех не пойма¬ешь: «на миру и смерть красна» — то есть на фоне Любви мира ко мне и при том, что «мир» остается...

Величайший парадокс любви: космичность и единичность, божественность и человечность, бытийность и персональность. Но есть ли парадокс? Космичность, божественность любви воплощена в ее «разлитости», повсеместности, личностности. Мировая, космическая, божественная любовь творится посредством каждого из нас — не из мировой силы, но в «порядке Иисуса Христа».

И получается теперь, что часть, атом, малое — ценнее Целого, больше большого, как ген Жизни ценнее всей физико-астрономической Галактики. Перестаем мы на этом уровне существования и рассуждения гипнотизироваться цифрами и количествами, но чтить начинаем часть, раздел, форму, предел, конец, начало — в отличие от безначального и бесконечного, этих ценностей в мире количеств.

И тут первоначальником становится «я», мое, его выбор, мое полагание, творчество — свобода, словом! ...тут я — равнобог, демиург, всемощен!..

Любовь к Богу на низших ступенях своего проявления питается все тем же стремлением к увековечиванию «я», но уже не в потомстве, а в сфере духа — страстной надеждой на спасение и внутреннее возрождение.

Любовь к Богу — сугубо духовное чувство. При чем здесь Эрос? Возможна ли здесь игра страсти? Или напротив, говорить можно только о воздержании, об искуплении греховных чувств. И теологам, и психологам известно: чем возвышеннее переживание, тем глубже в нем неистовое буйство темных желаний. Вот почему религиозные влечения несут в себе множество психологических нюансов. В них прихотливо сплетаются различные побуждения.

С точки зрения китайских и индийских мистиков, религиозный долг человека не в том, чтобы правильно мыслить, а чтобы праведно поступать, соединяясь с божеством в акте предельного духовного сосредоточения. На Западе же любовь к Богу — это не только вера в его существование, в его справедливость и благость. Религиозная страсть в западной традиции скорее всего умственное переживание. Но и мощь человеческих сил в ней неизбывна.

Проповедь, написанная шесть веков назад, принадлежит средневековому мистику Майстеру Экхарту, популярность которого сегодня необычайно возросла. Она возвращает нас к прославлению любви, приравниванию страсти к смерти, которое звучит в библейской Песне Песней. Но то истолкование чувства, которое дает мудрец, мало походит на ортодоксальное христианство.

Бог у Экхарта не столь абстрактен и далек, как в канонической религиозной традиции. Происходит как бы обмирщение страсти, то есть приближение ее к переживаниям конкретного живого человека. Почему человек может познать Бога? — задумывается Майстер Экхарт. И отвечает: потому что в каждом индивиде есть «искорка», которая не сотворена Богом. Это наше индивидуальное достояние, то, что принадлежит лично мне или тебе. И в то же время такая «искорка» соотнесена с Богом. В любви человек достигает предельного самоотречения. Он преодолевает свою индивидуальность. Как и в смерти, он отказывается от всего бренного. Соединяясь с божественным «ничто», человеческая душа, по мнению Экхарта, становится орудием вечного порождения Богом самого себя.

М. Бубер полагал, что пути любви человека к Богу сугубо индивидуальны, и поэтому никому не дано права учить поклонению. Он любил цитировать хасидскую притчу о сыне, который отказывался подражать отцу, но говорил: «Я делаю то же, что делал мой отец. Он подчинялся Богу своим образом, а я — своим». Личностный характер любви к Богу постоянно подчеркивал Н. Бердяев: «Любовь к Богу предполагает персонификацию. На своей верши¬не любовь всегда есть видение лица любимого в Боге».

«Сильна, как смерть, любовь» — изречением из П е с н и  П е с н е й  назвал свой трактат великий мистик, сравнивая человеческую любовь к Богу с великой любовью к Христу Марии Магдалины, горящей в ней с той силой, которую можно сравнить лишь с неотвратимостью смерти.

Три вещи, которые производит в человеке смерть тела, совершает любовь в человеческом духе. Во-первых, смерть похищает и отнимает у человека все преходящие вещи, так что не может он уже, как раньше, ни обладать, ни пользоваться ими. Во-вторых, проститься нужно ему и со всеми духовными благами, радовавшими тело и душу: с молитвой, с созерцанием и добродетелью, со святым паломничеством, словом, со всеми хорошими вещами, которые дают утешение, усладу и радость духовному человеку, ничего этого не может он больше делать подобно тому, кто мертв на земле. В-третьих, смерть лишает человека всякой награды и достоинства, которые он мог бы еще заслужить. Ибо после смерти не может он ни на волос подвинуться в Царстве Божием: он остается с тем, что уже здесь приобрел. Эти три вещи должны мы принять от смерти, ибо она — расставание тела с душой. Но если любовь к Господу нашему «сильна, как смерть», она также убивает человека в духовном смысле и по-своему разлучает душу с телом. Но происходит это тогда, когда человек всецело отказывается от себя, освобождается от своего «я», и таким образом разлучается сам с собой. Происходит же это силой безмерно высокой любви, которая умеет убивать так любовно. Называют же ее недугом сладким и смертью оживляющей. Ибо такое умирание есть излияние жизни вечной, смерть телесной жизни, в которой человек всегда стремится жить для собственного своего блага.
Но эта сладкая, отрадная смерть производит в человеке все это лишь тогда, когда она настолько сильна, чтобы действительно убить его, а не сделать его только хилым, как случается это со многими людьми, которые долго хиреют, прежде чем умереть. Другие хиреют не долго. А еще другие умирают смертью скоропостижной. Также бывает часто, что люди долго колеблются и рассуждают прежде, нежели преодолеют себя настолько, чтоб для Бога всецело отказаться от себя. Ибо часто поступают они так, словно хотят прожить свою душу и умереть: но опять возвращаются к прежнему и жадно ищут еще хоть какой-либо малой для себя выгоды; так что делают они не исключительно ради Бога, а кое-что оставляют и для себя. И до тех пор они все еще мертвы по-настоящему, но, умирая, чахнут против воли своей; покуда, наконец, благодать Божия, то есть любовь, не одолеет и они не умрут вполне для себялюбия. Ибо ничто не может умертвить себялюбия и корысти, которая суть жизнь и природа человека, кроме любви сильной, как смерть, иначе никак не могут быть умерщвлены эти свойства. Потому и терпят такую муку те, что в аду. Ибо они алчут только своего, алчут, как бы освободиться им от муки! И никогда не может им быть дано это. Потому и умирают они вечною смертью, что жажда своекорыстия не умерла в них и ни¬когда умереть не может. И ничто в мире не может им помочь, кроме одной любви, к которой они совсем непричастны.

Таким образом, любовь не только сильна, как телесная смерть, она гораздо сильнее адской смерти, которая не может помочь осужденным, как та любовная смерть, что одна действительно убивает жизнь желания и своекорыстия.

Любовь к Богу, полагает Майстер Экхарт, проходит через три ступени: отказа от мира, от духовных благ и, наконец, от собственного «Я»:

На первой разлучает эта смерть, то есть любовь, человека с преходящим, с друзьями, имуществом и почестями, и всеми творениями, так что ничем она больше не владеет и не пользуется ради себя, и предумышленно не двинет ни одним членом по собственной воле и ради собственной пользы. Раз это достигнуто, душа тотчас начинает искать благ духовных и обращается к ним, к молитве, благоговению, добродетели, восхищению, Богу. О них научается она радеть и ими научается наслаждаться с упоением, оно же выше всех наслаждений, которыми утешалась она раньше. Ибо эти духовные блага, по самой природе своей, более свойственны ей, нежели блага вещественные. И оттого, что Бог так создал душу, что она не может быть без утешения, а от вещественных радостей она отказалась, чтобы обратиться    к духовным, они дают ей такую отраду, что гораздо труднее ей расстаться с ними, нежели было ей раньше расставаться с вещественными. Ибо тот, кто сам это испытал, хорошо знает, что часто бывает гораздо легче отказаться от всего мира, нежели от одного какого-нибудь утешения, одного задушевного чувства, какое иногда дается    в молитве или другом каком духовном подвиге.

Но все это лишь начало по сравнению с тем, что следует дальше и для чего любовь действует в человеке. Если любовь действительно сильна, как смерть, то она действует и иначе: она заставляет человека отказаться и отрешиться также от вся¬кого духовного утешения и подобных благ, о коих уже сказано выше; чтобы человек свободно и вольно согласился покинуть для Бога все, что до сих пор радовало его душу, чтобы отказался наслаждаться этим или желать этого.
Боже! Кто и не смог бы этого достичь, того принудила бы к тому любовь к Тебе: откажется он от Тебя, ради Тебя, и отрешится от Тебя, ради Тебя. Какую же лучшую и более драгоценную жертву, ради Бога, могли бы принести Ему, как не Его самого! Но не дивно ли это, что Ему в дар приносишь Его же и платишь за Него Им же самим!

К сожалению, таких людей немного, которые согласны от¬казаться от преходящих вещественных благ, ибо, отказавшись, часто все же чувствуют влечение к вещам внешним. Но насколько реже встречаются такие люди, которые охотно оставляют духовные блага, в сравнении с чем все вещественные блага — ничто. Ибо Тобою обладать, Господи (говорит один учитель), это — лучшее, что когда-либо мог даровать мир, что когда-либо дарует, от начала веков и до Страшного суда!
Но как ни безмерно высока и редка такая отрешенность, есть еще одна ступень, поднимающая человека на более славную высоту совершенства в достижении его конечной цели. Это совершает любовь, которая тогда сильна, как разбивающая наше сердце смерть! И это бывает, когда человек отрекается и от вечной жизни, и от сокровищ вечности — от всего, что он мог бы иметь и от Бога и Его даров; так что вечную жизнь для себя и ради себя он ясно и сознательно никогда уже не принимает за цель и не радеет о ней; когда надежда на вечную жизнь его больше не волнует и не радует, и не облегчает ему бремени. Лишь это — истинная степень подлинного и совершенного отрешения. И только любовь дает нам такое отрешение, любовь, которая сильна, как смерть: и она убивает в человеке его «я», и разлучает душу с телом, так что душа, ради пользы своей, не хочет иметь ничего общего с телом и ни с чем ему подобным. А потому расстается она вообще и с этим миром, и отходит ту¬да, где ее место по заслугам ее. А что же иное заслужила она, как не уйти в Тебя, о Боже Предвечный, если ради этой смерти через любовь Ты будешь ее жизнь.

Подобно тому, как любовь — это энтузиазм, любовь к Богу — мистический подъем, вдохновение, богоприсутствие. Возлюбленная постоянно находится в сознании любящего, Бог — в сознании верующего. Любовь в обоих случаях — подмена Мира предметом любви. Для нее вернуться к действительности — это сосредоточиться на объекте любви, проникнуться им.

Путем размышлений и молитв, направленных к Богу, последний приобретает для мистика такое значение, которое ни на мгновение не позволяет ему исчезнуть из пределов умственного взора. Бог всегда находится там, или, что то же самое, внимание никогда не отпускает его от себя. Малейшее побуждение к движению приводит мистика к встрече с Богом, иными словами, заставляет его проникнуться идеей Бога.

Хотя любовь к Богу лишена эротического оттенка, многие молящиеся (особенно святые) описывают ее именно как религиозный экстаз, «слияние», «оргазм»:
Религиозный и любовный экстазы имеют много общего — откровения, обеты, обручение, всепожирающий огонь в сердце и в теле, ритуализация движения к блаженству и, для некоторых христиан, каннибальское единение с Богом через его символическую кровь и плоть. Когда мы влюбляемся в получеловека-полубога или в Божество, мы чувствуем, что они могут возвратить нам древнее состояние слитности, что внутренняя электрическая сеть замыкается, что мы наконец обретаем целостность.
Многие мистики вносили элемент женственности в ипостась Божества. В. Соловьев часто говорил друзьям, что Бог — существо женского рода (отсюда «Вечная Мировая Женственность»).

Барух Спиноза расценивал любовь человека к Богу как высшее интеллектуальное благо, не зависящее от свойственных любви аффектов (ревности, зависти, восторженности, злобы). В познании Бога как причины всех вещей человек испытывает интеллектуальную любовь, которая очищает душу от вожделений, присущих чувственной любви. В любви к Богу естественные силы природы (разум и чувство) не входят в противоречие друг с другом. Высшая любовь, по Спинозе, не знает аффектов:
Говоря одним словом, для нас невозможно, правильно пользуясь разумом, не любить Бога. Причины этого ясны:

1. Мы знаем, что один Бог имеет сущность, тогда как все другие вещи не имеют никакой сущности, но являются лишь модусами. Но модусы не могут быть правильно поняты без существа, от которого они непосредственно зависят; и мы уже раньше показали, что, когда мы что-либо любим и встречаем вещь, лучшую любимой нами, мы тотчас переходим к последней и покидаем первую. Отсюда неопровержимо следует, что, познавая Бога, вмещающего всякое совершенство, мы необходимо должны любить Его.
2. Если мы правильно пользуемся своим разумом в познании вещей, то мы должны познавать их в их причинах, но так как Бог есть первая причина всех вещей, то, согласно природе вещей (ex rerum natura), познание Бога идет впереди познания всех других вещей, ибо познание  всех других вещей должно следовать из познания первой причины. Истинная любовь всегда вытекает из познания, что вещь прекрасна и хороша. Что иное может следовать отсюда, кроме того, что любовь ни на кого не может быть обращена сильнее, чем на Господа нашего Бога? Ибо Он один прекрасен и является совершенным благом.

Таким образом, мы видим, как мы укрепляем любовь и как она должна пребывать только в Боге.

Путь к Богу лежит через любовь, а не через знание. В этом отцы церкви сходятся с поэтами и мудрецами.

Апостол Иоанн:
Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.

Григорий Великий:
Всякий, кто хочет достичь созерцания (то есть объединяющего знания) должен начать со строгого вопроса к самому себе: насколько сильно я люблю? Ибо любовь есть движущая сила разума (machine mentis), которая вырывает его из мира и высоко возносит его.

Джаллаледдин Руми:
Любовь есть астролябия Божественных тайн.

Фома Аквинский:
Здесь, на земле, любить Бога — лучше, чем знать Его, а знать низкие вещи — лучше, чем любить их. Если мы их знаем, то мы, так сказать, поднимаем их на уровень нашего разума, а вот если мы их любим, то мы склоняемся перед ни¬ми и становимся их слугами, как скупец становится слугой золота.

Б. Паскаль:
Мы сотворяем кумира из голой истины; ибо истина в отрыве от любви к ближнему не есть Бог, а есть его образ и кумир, которого мы не должны любить и которому мы не должны поклоняться.

Я не разделяю мнения Олдоса Хаксли, будто любить-знать Бога лучше, чем просто знать Бога без любви, по той причине, что нет знания Бога без любви к Нему.
Любовь к Богу всецело мистична — мистическое влечение и радование, свойственное любви грешницы к Христу. Но мистична и любовь человека к человеку, поскольку столкновение с другим всегда содержит в себе тайну, таинство.

Большая любовь всегда содержит в себе элемент мистичности, небесности. Дело в том, что приземление любви чревато ее угасанием, трансформацией в повседневность, обыденность. С одной стороны, небесная любовь так же утопична, как земной рай, с другой, — без сакрализации объекта любви она теряет, может быть, самое существенное. Именно мистическая часть любви позволяет человеку увидеть в возлюбленной Беатриче — небесный образ, источающий свет. Мистическая сторона любви придает ей небесный оттенок вопреки тяготам жизни и повседневного существования.

Влюбленные живут каждый своей конкретной жизнью, осуществляют мирские дела, борются, созидают, но сохраняют необычайное в своих отношениях. Такая любовь встречается не часто, но нельзя сказать, чтобы она была исключительным явлением. К тому же ее не так просто распознать, ибо влюбленные этого типа обычно не рассказывают о своих чувствах. Поскольку их чувства находятся в сфере воображаемого и полностью отделены от всего мирского, они стремятся скрыть их от окружающих, стыдятся их. Тем не менее, такого рода любовь ни в коем случае нельзя отнести к чисто духовной или «платонической». Такая любовь может быть и сексуальной, и эротической. Почему же она так редко встречается? Вероятно, потому, что влюбленность зарождается как проект преобразования действительности, как переосмысление всей настоящей, прошлой и будущей жизни в связи с появлением нового человека, объекта восхищения. Проект всегда предполагает конкретные преобразования, и поэтому многие, боясь потерпеть фиаско в реальных делах, воспаряют в мир фантазии. Правда, на это решаются лишь те, кто находится в чрезвычайных обстоятельствах и для кого другие пути оказываются недоступными. К тому же этот тип любви не отличается продолжительностью. Проект конкретных преобразований может   в любой момент возродиться и повлечь за собой очередную попытку реализовать его, очень часто приводящую к исчезновению любви.

Диана Аккерман:
Мистическая и властная, любовь к Богу схожа с эротическими переживаниями. Джон Донн, который был не только поэтом, но и духовным лицом, написал чувственную поэму, призывая в ней Бога «ударить» ему в сердце и «опустошить» его. Святая Екатерина Сиеннская утверждала, что Христос вручил ей свою крайнюю плоть, обручившись с ней «не серебряным кольцом, но кольцом священной плоти, отделенной от его тела при обрезании». Она хлестала себя кнутом три раза в день: за собственные грехи, за грехи живущих и за грехи умерших. Святые порой доводили себя до религиозного экстаза полным самоотречением, самоистязанием и мазохизмом. Монахи, духовные лица часто писали о «страстях», «экстазе», «слиянии» — те же понятия несут в языке и эротическую нагрузку. Вот как Святой Августин описывает распятие: «Словно жених вышел Христос из темницы, готовый к свадебному обряду. Он шел к брачному ложу, уготованному ему на кресте, и, поднявшись на крест, изведал брак... он с любовью принял мучения и навсегда соединился с невестой».
Святой Бернар, известный как автор доктрины «плотской любви к Христу», полагал сам факт «очеловечивания» Бога необходимой ступенью эволюции любви:

Со своей стороны, я думаю, что главная причина, по которой невидимый Бог стал видимым во плоти и завел беседу с людьми, заключается в Его желании привести плотских людей, способных только на плотскую любовь, к более здоровой любви к Его плоти, а потом, мало-помалу — к духовной любви.

Комментарий Этьена Жильсона:
Осознание «я» уже переросло в социальную любовь к ближнему, к страдальцу, а сейчас перерастает в плотскую любовь к Христу, примеру сострадания, который принял Муку во имя нашего спасения. Вот именно это место в мистицизме и заняли размышления о видимой Человечности Христа. Это всего лишь начало, но начало абсолютно необходимое... Разумеется, любовь к ближнему по самой сути своей духовна, и такая любовь является абсолютной с первого же момента своего возникновения. Она будет слишком сильно зависеть от чувств до тех пор, пока мы не научимся благоразумно использовать ее как нечто, что должно быть превзойдено. Выражаясь подобным образом, Бернар попросту закодировал свое учение, порожденное его ощущениями; ибо с его слов мы знаем, что до своего «обращения» он активно предавался чувственной любви. Позднее он стал воспринимать ее как первую ступень своего восхождения. Это не значит, что он забыл этот вид любви, он просто добавил к нему другой, который перевесил первый, как рациональное и духовное перевешивает плотское. Тем не менее, это основание является и вершиной.

Еще одна проблема, связанная с любовью, — теодицея, оправдание Бога с учетом существующего в мире зла. Сложность проблемы теодицеи связана с тянущимися на протяжении многих веков — от вагантов и Вийона до Лотреамона — обвинениями в адрес Бога. Средневековые мистральные драмы, писавшиеся в эпоху религиозного акме, обходились без языка эвфемизмов и уже практически ничем не отличались от  ужасающих богохульств Дюкасса:

Отец Предвечный, о, прав ли ты?!
Позором ты покрываешь себя:
Сын твой возлюбленный был убит,
А ты — спишь, как кабацкая пьянь *.

Не входя в детали теодицеи, подробно рассмотренной мною в книге  Ч т о  т а к о е  р е л и г и я?, приведу ее решение еще одним поэтом — Бодлером, человеком, с предельной остротой ощущавшем борьбу Бога и Дьявола в своей душе:

В любом человеке в любую минуту уживаются два одно¬временных порыва: один — к Богу, другой — к Сатане. Обращение к Богу, или духовное начало, — это желание возвыситься, ступень за ступенью; обращение же к Сатане, или животное начало, — это жажда опуститься еще ниже. Именно этой жаждой можно объяснить любовь к женщинам и задушевные беседы с животными — кошками, собаками и т. п.
Что такое грехопадение?

Если это — единство, ставшее двойственностью, значит, грехопадение совершил Господь.

По меньшей мере, он мог угадать в этой локализации хитрость Божьего промысла и издевку над любовью, а в способе деторождения — как бы клеймо первородного греха. В самом деле, предаваться любви мы можем только с помощью тех органов, кои служат нам для испражнения.

Другими словами, разве акт творения не был грехопаде¬нием Бога?
Прежде всего — Быть великим и Святым ради самого себя.
День за днем стремиться быть величайшим из людей!!!
Цивилизация — это не газ, не пар, не вращающиеся столы, это сглаживание следов первородного греха.

Обожать — значит жертвовать собой и продавать себя.
Вечная история: обожающая тварь ошибается в кумире.

Существует ли противоречие, столкновение земной и небесной любви? Взаимоисключительны ли они? Желает ли каждая из них владеть человеком всецело, без остатка? Можно ли делить любовь между столь несравнимыми объектами, как Бог и человек?

Мне представляется, что сама иерархия любви вытекает из божественной природы человека, ибо только человек постиг, что Бог есть любовь. Поскольку именно Бог — мера всех вещей (а любовь к Нему начинается с признания Его такой мерой), то сама любовь — причастность к этой мере (отсюда можно говорить о творении как о такой мере). Если хотите, любовь всегда от Бога, всегда богоугодна. Противоречий между разными видами любви нет, ибо всё добро мира зиждется на любви, как всё зло — на ее отсутствии. Реальная любовь, в отличие от божественной, есть реалия бесконечности промежуточных состояний между указанными полюсами.

Любовь к Богу является одновременно благоговением и благодатью, уникальным сочетанием человеческих чувств и божественного вмешательства.

Церковная доктрина «небесной любви», согласно которой любовь к Богу предпочтительнее земной любви, что надо избегать ее соблазнов и исповедоваться в греховных желаниях, представляется мне односторонней. Если Бог есть любовь, то любовь к Богу включает в свой состав все иные виды любви, освобождая их от «греха». Опасность этой доктрины в том, что она, если хотите, посягает на самого Бога, объявившего любовь движущей силой жизни. Смотрите, даже воспевший любовь Стендаль считал необходимым присекать влюбленность в корне: при появлении влюбленности необходимо действовать незамедлительно, ибо потом будет поздно. От любви следует обороняться, как от инфекции, — в противном случае неизбежна болезнь... 

Но даже настороженное христианское отношение к любви меркнет перед восточными культами, особенно индуизмом и буддизмом, воспринимающими все проявления жизни кошмаром, от которого надо искать спасения. Священнейший Сиддхартха Гаутама (Будда) говорит: «Рождение есть страдание, болезнь — страдание, старость — страдание, смерть — страдание, союз с тем, кого мы не любим, — страдание, разлука с тем, кого мы любим, — страдание».

Вместо того, чтобы искать единственный в своем роде объект амбивалентной любви, способный утолить нашу жажду любви, она [восточная мысль] пытается преодолеть саму эту жажду; вместо того, чтобы искать полного, вдохновенного счастья, она пытается выйти за временные пределы счастья и страданий: нирвана — это и есть блаженство без страсти. Поэтому вместо влюбленности Восток имеет дело с эротическим искусством, которое дает возможность стать источником наслаждения нам самим и которое устраняет нашу зависимость от того единственного, ни с кем не сравнимого и никем не заменимого человека, потеряв которого, мы теряем все. Искусство эротики учитывает индивидуальные наклонности и пристрастия каждого, но категорически отрицает привязанность к одному индивиду. Исторически это нашло отражение в таких явлениях, как, например, гарем и сексуальный коммунизм в религиозных группах. Этот тип эротики никогда не претендовал на то, чтобы стать основой супружеских отношений, а значит, и основой семьи. Семья на Востоке, как в Индии, так и в Китае, была продуктом взаимодействия двух родственных кланов, и поэтому индивидуальный выбор был практически исключен.

Искусство эротики служило только для получения удовольствия, которое никак не было связано с какими бы то ни было другими типами удовлетворения. К тому же в аристократической среде, где это искусство создавалось и культивировалось, вообще было принято иметь наложниц. Таким образом, сексуальность существовала вне всякой связи с браком, страстью и даже любовью к одному человеку.

Лишь немногим смертным удалось возвысить любовь к женщине до божественной, мистической любви. Наиболее известный пример — дантовская Беатриче, водительница поэта по Раю, небесная мудрость, ведущая его к небесам. Третье свидание Данте с Беатриче (на небесах), ради которого задумана  Б о ж е с т в е н н а я  К о м е д и я, и есть преображение земной любви в небесную, истинную. Главная идея «треть¬его неба» — очищающая сила мистической любви, родной сестры знания. Важнейшая мысль Данте — просветление освобожденной от плоти души: любовь и знание возрастают по мере очищения от земных сует. Рай — не слепое и пошлое наслаждение, но радость общения и блаженство любви. Недаром последнюю кантику  К о м е д и и  Шелли называл непрерывным гимном вечно живой любви. Именно на третьем небе обитают души любвеобильных, свобода полета которых определяется степенью погруженности в созерцание Бога.

Отношения святого Франциска со святой Кларой — еще один пример влюбленности, возвысившейся до божественной природы.

Ф. Альберони:
Джалаледдин Руми написал великую мистическую поэму ислама «Масневи и Манава» и сборник лирических стихотворений «Диван» после того, как потерял навсегда горячо любимого им человека. В «Масневи» он ни слова не говорит об этом человеке и пишет толь¬ко о Боге, любовь изображается автором настолько конкретно и страстно, что стираются грани между фигурами Друга человеческого и Друга божественного. «Диван» же целиком посвящен любимому человеку, и общение с Богом происходит только через него.

Мистическая любовь всегда остается влюбленностью, ибо с Другом или с Божественным возлюбленным невозможно заключить договор о взаимной любви. Один может только любить, другой — только быть любимым, взаимность при этом ничем не гарантируется, и рассчитывать можно только на благодарность. Из-за такой асимметрии в чувствах и непреодолимой дистанции между двумя существами мистицизм рассматривает любовь и почитание как основу человеческого бытия, а все остальное — не более чем мир¬скую суету. Именно благодаря этой дистанции мистическая любовь поражает нас тем, что присущее ей постоянное страдание чудесным образом превращается в счастье. «В тебе, — пишет Раймондо Лалло, — заключается мое счастье и мое страдание: чем больше даришь ты мне счастья, тем сильнее растет мое томление, и чем больше ты заставляешь меня страдать, тем счастливее я становлюсь». А святая Тереза говорит о «великом стремлении к страданию, которое, однако, не влечет за   собой тревогу, ибо желание, чтобы осуществилась воля Божия, бывает настолько сильно, что приносит удовлетворение».

Мистическая любовь со всей ясностью показывает нам, что состояние влюбленности никоим образом не зависит от качеств объекта любви. Влюбленность является целиком и полностью особым способом видеть жизнь (думать, чувствовать, воспринимать, фантазировать и т. п. ), то есть особой категориальной системой в структуре мышления. Мистическая любовь воспроизводит свой объект, пользуясь категориями состояния зарождения, и, не имея возможности общаться с реальным человеком, преобразует его в своем воображении, создавая чисто идеальный объект любви. Современная культура утверждает, что мистическая любовь есть небытие. Я придерживаюсь того же мнения, но надо признать, что мистицизм на протяжении тысячелетий был очень важной и очень насыщенной формой человеческого существования.

Действительно, для того, кто любит, предмет любви всегда остается реальным. А с другой стороны, для влюбленного любимый человек в определенной степе¬ни продукт воображения и отличается от объекта мистической любви лишь тем, что является составной частью жизненного проекта, направленно¬го на изменение действительности, на реальное воплощение мечты.

Любовь — это всегда выбор, выбор наисложнейший в жизни человека, ибо выбирать необходимо «с позиции вечности». В Библии такой выбор символически выражен экзистенциалом Авраама. Бог подвергает Авраама испытанию, связанному с самым страшным, можно сказать, бесчеловечным, выбором: собственный сын или Бог... Авраам должен принести в жертву Богу того, кого он больше всех любит, — старшего сына, он должен выбирать между любовью к Богу и любовью к сыну.

Переход от влюбленности к любви всегда предполагает, что мы полюбим того, кто толкает нас на нарушение человеческих норм. При переходе от влюбленности к любви каждый подвергает другого испытанию, которое дало бы возможность убедиться в истинности любви. Испытание (на взаимность) — это борьба, в которой каждый требует от другого полной и безоговорочной капитуляции, отказа от своей личностной сущности. Это борьба двух любящих друг друга, и борьба не на жизнь, а на смерть. Стереотипные образы любви не должны вводить нас в заблуждение. Тот, кто подвергается испытанию, сопротивляется до самого последнего момента. А тот, кто испытывает любимого человека, делает это со всей решимостью, заранее определив для себя, что навсегда лишит своей любви не выдержавшего испытания. Каждый хочет, чтобы его любили, несмотря на собственную жестокость и нежелание говорить «да». Каждый хочет любви другого, несмотря на страшные испытания, которым он его подвергает и которые делает условием своего положительного ответа. Правда, испытаниям всегда подвергаются оба влюбленных. Бог подвергает испытанию Авраама, но и Авраам тоже подвергает испытанию Бога. Действительно, если бы Авраам на самом деле убил сына, как отразилось бы это на Боге? Он перестал бы быть божеством любви и превратился бы в жестокое, кровожадное божество.
Решение этой проблемы заключается в том, что требуемая жертва так и не приносится, она становится чеком, который подписан, но по которому не заплачено. Авраам готов убить своего сына, но Бог не принимает жертвы. Оба выдержали испытание. Оба столкнулись с препятствием и признали его непреодолимым. Любовь становится возможной только тогда, когда мы поймем, что причина невозможности изменить другого заключается в нашей собственной ограниченности.

Как любовь вообще, любовь к Богу надо выстрадать так, как ее выстрадал первый отец церкви Блаженный Августин, И с п о в е д ь  которого — одна из самых страстных книг, когда-либо написанных человеком.

Скажи мне, из сострадания Твоего, скажи мне, Господи, Бог мой, что Ты для меня. Скажи душе моей: вот Я спасение твое. Скажи так, чтобы я услышал. Вот сердце мое перед Тобою, Господи, и готово внимать Тебе. Открой его, скажи душе мо¬ей: вот Я спасение твое.

О любовь, которая всегда горишь и никогда не погаснешь! Любовь, Боже мой, воспламени меня. Ты предписываешь воздержание; дай силы выполнить, что предписываешь, и предписывай, что хочешь.

Где Ты пребываешь в памяти моей, Господи, где Ты пребываешь там? Где там место пребывания Твоего? Какое святилище создал Ты Себе? Ты удостоил память мою тем, что пребываешь в ней, но я желаю знать, в какой части ее Ты пребываешь.
Я несчастен и ничтожен. Я делаюсь лучшим, когда разочаровываюсь в себе и ищу милосердия Твоего, пока мои немощи не будут исцелены и пока я не достигну мира, неизвестного гордым.

Иногда Ты ввергаешь меня в великое, необычное и неизъяснимое радостное внутреннее сотрясение. Но я опять ниспадаю во внешний мир, снова притягаюсь к нему тяжелым и ненужным богатством.

Дай же мне слух и смысл, Господи мой и Боже мой, дабы я мог уразуметь, каким образом в начале сотворил Ты небо и землю.

Как же Ты сотворил их? Какие средства, какие приготовления, какой механизм употребил Ты для этого громадного дела?

В чем состояло Слово Твое, которым Ты сотворил мир?

Молчи, прошу тебя, молчи, — взывает он к собственному рассудку. — Что ты мучаешь меня?.. Зачем роешь и проникаешь так глубоко? Услышь, услышь, услышь меня, Бог мой, Господь... Усиль веру во мне, усиль надежду, усиль любовь...

И вот финал борьбы настал...

Невыразимое смятение овладело Августином. С пылающим лицом, с глазами, полными слез, обратился он к другу своему Алипию, свидетелю этого рассказа...
Что же мы делаем? что? ты слышишь? — спрашивал он в лихорадочном возбуждении. Бессвязные слова слетали с его дрожащих губ; он не помнил себя — и вдруг выбежал из дома. Страшная борьба происходила в нем. Он рвал на себе волосы, бил себя по лицу, судорожно сжимал колени руками. (Это хвост дьявола исходил из него). Пораженный Алипий хотел подойти к нему, но он кинулся прочь от друга в чащу сада и, упавши там под смоковницей, залился слезами. «Когда же, когда? — твердил он средь рыданий, — всё завтра и завтра... Почему же не теперь? почему не сейчас конец моему греху?..» Из соседнего сада доносился звонкий детский голос. «Возьми, читай», — говорил кому-то ребенок. — Августин приподнял голову, прислушался... «Читай», — повторил тот же голос. — Внезапная мысль пронзила Августина. Ему вспомнилось чудесное обращение Антония... Охваченный волнением, он вскочил с земли и бросился искать послания апостола Павла. Нашел книгу, раскрыл и прочел: «Будем вести себя благочинно, не предаваясь ни пированиям, ни страсти, ни сластолюбию, ни распутству, ни ссорам, ни зависти; но облечемся в Господа нашего Иисуса»...

Дальше я не хотел читать, да оно и было не нужно... Вдруг точно свет тихий проник в мое сердце. Тьма сомнений моих рассеялась.

Свершилось...

Еще один пример обращения, описанный с поэтической мощью, связан с человеком совсем иного склада души и принадлежит совсем иной эпохе. Вершиной верленовской  М у д р о с т и  является диалог грешника и Бога, известный как  М и с т и ч е с к и й   д и а л о г, увы, до сих пор полностью не переведенный на русский:
— Господи, Ты высказал мне всю свою душу! Воистину я ищу Тебя и не нахожу. Но как мне любить Тебя! Ты видишь, как я низок. Ты, чья любовь вечно восходит в высь, как пламя. Любить Тебя, источник мира, взыскуемый каждым жаждущим, увы! Преклони взор на горестную мою борьбу! И все же я ищу Тебя, неустанно простирая руки, жажду, чтобы хотя бы тень Твоя покрывала мой стыд, но у Тебя нет тени, ибо любовь Твоя вечно восходит, ибо Ты весь — Сияние для всех, кроме тех, кому тяжкий поцелуй замкнул ресницы навек!

— Должно любить Меня! Я — всемирный поцелуй, и те ресницы, и те губы, о которых ты говоришь, о немощный бедняк, Я огненная дрожь, что тебя зыблет, все это — Я. Должно сметь любить Меня!
— О, Господи! это слишком! Воистину я не смею. Любить кого? Тебя! О нет. Я трепещу и я не смею. Я недостоин. Чтобы я, я, посмел любить Тебя! Это — безумие!..

М и с т и ч е с к и й д и а л о г  завершается тем, что поэты, мудрецы именуют просветлением, благодатью, мистическим единением:
— О Господи, что со мной? Вот я в слезах от несказанной радости. Я плачу, я смеюсь, я вижу голубых и белых ангелов. Восторг и ужас испытываю при мысли, что я избран. Я недостоин, но я знаю Твое милосердие... Трепеща, я устремляюсь...
Любовь к Богу сливается с любовью к прекрасному в величайших произведениях искусства: Данте, Тассо, Мильтон, Рафаэль, Микеланджело, церковные фрески, иконы, сакральная живопись. Г. Бёлль, например, не видел иной эстетической предпосылки для любви, нежели религиозной. Религиозное искусство — не просто славословие Бога, но попытка отождествления истины и блага, знания и веры, эстетики и молитвы, красоты и благочестия.

Искусство иконы («видимого невидимого»), ставшее отправной точкой живописи, всегда питалось благочестивым вдохновением и находилось на грани чуда — не отсюда ли мироточивые, самопишущиеся и самоочищающиеся иконы?

Почему я заговорил об иконе? Потому, что икона — изображение не тела, но духа, и в этом отношении сродна с духом любви, без которой невозможна иконопись.
Если хотите, икона — материальное свидетельство духовной любви к Богу, отражающее меру этой любви и ее святость. Иконопочитание суть фор¬ма любви, исповедание веры через образ.

Чудо, рождающееся от иконы, чудо богоявления, иррадиация, исходящая от святынь, вдохновение художника, экстаз верующего, в котором он «видит» божественное, — всёэто производные от любви к Богу, к Матери Божьей, являющейся простым душам для укрепления их любви *.

Через феномен чуда происходит связь земли и неба, доступная верующему, святому. В чуде любовь к Богу получает как бы свою «вещественность», свою «реальность». Естественно, чудо нуждается в вере и любви, не возможно без них.

Чудо имеет божественное происхождение и обладает святостью. Само прикосновение к подлинному чуду освящено небом. Чудеса сравнительно редки, ибо святости мало в мире.

Особенность любви к Богу в том и заключается, что налицо не «предмет любви», а сам ее дух, так что в известной мере можно говорить о любви к Любви.
Когда возникает проблема, какого Бога любить, ответ может быть один — не человеческого, не созданного человеком, но создавшего человека, Создателя, Творца. Имя, вероисповедание, церковь отступают на второй план: любовь к Богу внеконфессиональна. Если человеку необходим определенный «образ Божий», он может воспользоваться подходящим для него, так как достоверность образа порой значимее любого рассуждения. Бог внеконфессионален и един; любовь к Богу, полагаю, не становится больше или меньше от того или иного конфессионального предпочтения. Если Вам необходим конкретный образ, любите Бога посредством его — важна, в конечном счете эта любовь, а не церковно-догматические свары людей.

Любовь человека к Богу во многом связана с представлениями человека о Боге: меняются представления — изменяется характер любви. Можно любить Бога как высшее существо, а можно — как сам принцип справедливости и любви, можно испытывать чувства любви-преклонения, а  можно — стремиться к достижению совершенной способности любить, к осуществлению того, что символизирует для любящего Бог. Я не утверждаю, что существуют низшие и высшие формы любви человека к Богу, я хочу сказать, что на этой любви сказывается духовный уровень любящего и что любовь разных людей к Богу — разная любовь.

Э. Фромм:
Во всех теистических системах, даже в не-теологических мистических, есть полагание реальности духовного мира как мира трансцендентного человеку, придающего значение и ценность духовным силам чело¬века и его стремлению к спасению и внутреннему рождению. В не-теистической системе не существует духовного мира, внешнего человеку или трансцендентного ему, а мир любви, разума, справедливости существует как реальность только потому и лишь в той степени, в какой человек способен развивать эти силы в себе в процессе своей эволюции. С этой точки зрения, в жизни нет никакого смысла, кроме того, какой человек придает ей сам; человек абсолютно одинок, если он не помогает другому человеку.
Поскольку я говорил о любви к Богу, то хочу пояс¬нить, что сам я мыслю не в теистических понятиях и что для меня понятие Бога — это только исторически обусловленное понятие, в котором человек на определенном историческом этапе выразил опыт восприятия своих высших сил, свое страстное стремление к истине и единству. Но я думаю также, что следствия строгого монотеизма и не-теистического пристального интереса к духовной реальности — это две точки зрения, которые, несмотря на различия, не должны бороться друг с другом.

Любовь к Богу различается не только у разных людей, но и у разных народов. Одно дело — любовь к конкретному Иисусу Христу, другое — к Богу Майстера Экхарта или Богу Веданты, о котором нельзя сделать никаких утверждений, который тождествен абсолютному «ничто». Одно дело любовь к Богу западного человека, мыслящего гармонию как конфликт противоречий, другое — любовь каббалиста, для которого высшая реальность есть бесконечное единое, не знающее противоречий. Для человека Запада любить Бога — верить в Его существование, справедливость, саму любовь, для человека востока — переживать единство с Ним, быть терпимым, как Он.

Э. Фромм:
Учителя парадоксальной логики говорят, что человек может постигать реальность только в противоречиях и никогда не может постичь в мысли высшую реальность — единство, единое само по себе. Это ведет к тому, что человек не должен искать высшую цель ответа именно в мышлении. Мысль может привести нас только к знанию, но она не может дать нам окончательного ответа. Мир мысли оказывается в плену парадокса. Единственный способ, которым мир в его высшем смысле может быть охвачен, состоит не в мышлении, а в действии, в переживании единства. Так, парадоксальная логика ведет к выводу, что любовь к Богу — это не познание Бога мыслью, не мысль о собственной любви к Богу, а акт переживания единства с Ним.
Это ведет к подчеркиванию значения правильного образа жизни. Все в жизни, всякое мелкое и всякое важное действие, посвящено познанию Бога, но познанию не посредством правильной мысли, а посредством правильного действия. Это можно ясно видеть в восточных религиях. В брахманизме, так же, как в буддизме и даосизме, высшая цель религии — не правильная вера, а правильное действие. То же самое мы находим и в иудейской традиции. Вряд ли когда-либо существовал раскол в вере (единственное значительное исключение — расхождение между фарисеями и саддукеями — было расхождением двух противоположных социальных классов). Особое значение в иудейской религии (особенно в начале нашей эры) имел правильный образ жизни хелаха (Halacha). Это слово имеет то же значение, что и дао.

...Парадоксальная точка зрения ведет к подчеркиванию значения изменения человека в большей степени, чем значения развития догматов, с одной стороны, и науки — с другой. С индийской, китайской и мистической точек зрения религиозная задача человека состоит не в том, чтобы думать правильно, а в том, что¬бы правильно действовать и/или воссоединиться с Единым в акте сосредоточенного созерцания.
Противоположность этому составляет главное направление западной мысли. Поскольку она надеялась найти высшую истину в правильной мысли, то акцент был сделан на мышлении, хотя правильное действие тоже было признано важным. В религиозном развитии это вело к формулировке догматов, бессмысленным спорам о догматических формулировках, к нетерпимости к «неверующему» или еретику. Далее это вело к подчеркиванию «веры в Бога» как основной цели религиозной установки. Это, конечно, не значит, что в западной мысли не было понятия о том, что надо жить правильно. Но все же человек, который верил в Бога — даже если он не жил по-божески, — чувствовал себя более высоким, чем тот, кто жил по-божески, но не верил в Бога.

Короче говоря, парадоксальная мысль ведет к терпимости и усилию в направлении самоизменения. Аристотелевская точка зрения ведет к догме и науке, к католической церкви и к открытию атомной энергии. Последствия различия между этими двумя точками зрения на проблему любви к Богу уже достаточно полно показаны, и необходимо только кратко суммировать их.

В преобладающей на Западе религиозной системе любовь к Богу — это, в сущности, то же, что и вера в Бога, в божественное существование, божественную справедливость, божественную любовь. Любовь к Богу — это, в сущности, мысленный опыт. В восточных религиях и в мистицизме любовь к Богу — это напряженное чувственное переживание единства, нераздельно соединенное с выражением этой любви в каждом жизненном действии. Наиболее радикальная формулировка этой цели дана Майстером Экхартом: «Если бы я превратился в Бога и он сделал меня единым с собой, т. е. если бы я жил по-божески, не было бы между нами различия... Некоторые люди воображают, что они увидят Бога так, как если бы он стоял здесь, а они там, но так не может быть. Бог и я — мы одно. Познавая Бога,  я принимаю его в себя. Любя Бога, я проникаю в него».

Нет оснований говорить об упадке любви к Богу в современном мире. Представление человека о Боге эволюционизирует с ростом культуры и параллельно с этим меняются формы его взаимоотношений с Богом, сам характер любви. Естественно, нет никаких оснований думать, что современный человек любит Бога так же, как Ветхий Адам. Разные эпохи и культуры — разные формы веры и любви. Я категорически не согласен с мнением, будто борьба современного человека за материальные блага или успех отрывает его от Бога или делает идолопоклонником. Конечно, отношения с Богом интеллигента конца XX века радикально отличаются от отношений средневекового аскета, но я не уверен, что невежественный монах, питающийся кузнечиками в Фиваидах, любил Бога сильней, чем Мартин Лютер Кинг или Маритен. Мне представляется, что рост культуры,  духовности, углубление представлений человека о вере, любви, Боге вряд ли стоит интерпретировать как превращение Бога «в далекого Генерального директора акционерного общества Вселенной»: «ты знаешь, что он есть, что он руководит предприятием (хотя, вероятно, оно также могло бы  управляться и без него)»...

Отдаю себе отчет, что в этом вопросе найду множество оппонентов, но не соглашусь с ними: эволюция культуры для меня суть движение к Богу, к Миру, к Жизни... Не могу себе представить эволюцию Наблюдателя, отказавшегося от Бога!


Рецензии