Дон Жуан и Казанова

Глава из книги Игоря Гарина "Любовь", «Мастер-класс», Киев, 2009, 864 с.  Цитирования и комментарии даны в тексте книги.

Мы заклеймили желания тела животностью, стали стыдиться их... Те из нас, которые слабы по существу, не замечают этого и влачат жизнь в цепях... Всю жизнь они бродят среди раздвоения... Мне все грезится счастливое время, когда между человеком и счастьем не будет ничего, когда человек свободно и бесстрашно будет отдаваться всем доступным ему наслаждениям.
М. И. Арцыбашев

Д. Г. Байрон:
О, больше никогда на сердце это
Не упадет живительной росой
Заветный луч магического света,
Рождаемый восторгом и красой!
Подобно улью пчел, душа поэта
Богата медом — творческой весной;
Но это все — пока мы сами в силах
Удваивать красу предметов милых!
О, никогда не испытаю я,
Как это сердце ширится и тает,
Вмещая все богатства бытия,
И гневом и восторгом замирает.
Прошла навек восторженность моя,
Бесчувственность меня обуревает,
И вместо сердца слышу все ясней
Рассудка мерный пульс в груди моей.
Минули дни любви. Уж никогда
Ни девушки, ни женщины, ни вдовы
Меня не одурачат, господа!
Я образ жизни избираю новый:
Все вина заменяет мне вода,
И всех страстей отбросил я оковы,
Лишь скупости предаться я бы мог,
Поскольку это — старческий порок!
Тщеславию я долго поклонялся,
Но божествам Блаженства и Печали
Его я предал. Долго я скитался,
И многие мечты меня прельщали;
Но годы проходили, я менялся.
О, солнечная молодость! Не я ли
Растрачивал в горячке чувств и дум
На страсти сердце и на рифмы — ум...
В чем слава? В том, чтоб именем своим
Столбцы газет заполнить поплотнее.
Что слава? Просто холм, а мы спешим
Добраться до вершины поскорее.
Мы пишем, поучаем, говорим,
Ломаем копья и ломаем шеи,
Чтоб после нашей смерти помнил свет
Фамилию и плохонький портрет!

Альфред де Мюссе:
Да, Дон-Жуан — Магическое
                        слово!
Его не понимая, целый свет
О нем кричит; таинственно и ново
Оно всегда... Поэта в мире нет,
Который бы не бредил
                    Дон-Жуаном,
Дающим блеск и славу всем
                        романам.
...Зачем, меня смущая, призрак
                          милый,
К тебе влечет таинственною
                          силой?

Шарль Бодлер:
Лишь только Дон-Жуан, сойдя к реке загробной
И кинув свой обол, перешагнул в челнок,
Спесив, как Антисфен, на весла нищий злобный
Всей силой мстительных, могучих рук налег.
За лодкой женщины в волнах темно-зеленых,
Влача обвислые нагие телеса,
Протяжным воем жертв, закланью обреченных,
Будили черные как уголь небеса.

Э. М. Рильке:
В нем что-то было от стрелы, чье жало
о женщин не ломалось, — в этом суть;
страсть самого его преображала
и, рассчитав наикратчайший путь,
подстерегала ту, что оттеснила,
чужим вдруг ставший
              чей-то образ в нем:
он улыбался. И уже уныло,
как в детстве, слез не проливал тайком.
Нет, он, поймав, не выпускал смущенный
взгляд женщины, захваченной игрой, —
настороженной и завороженной,
звенящей в нем незримо тетивой.

В. Брюсов:
Да, я — моряк! искатель островов,
Скиталец дерзкий в неоглядном море.
Я жажду новых стран, иных цветов,
Наречий странных, чуждых плоскогорий.
И женщины идут на страстный зов,
Покорные, с одной мольбой во взоре!
Спадает с душ мучительный покров,
Всё отдают они — восторг и горе.
В любви душа вскрывается до дна,
Яснеет в ней святая глубина,
Где все единственно и неслучайно.
Да! я гублю! пью жизни, как вампир!
Но каждая душа — то новый мир
И манит вновь своей безвестной тайной.

Миф о Доне Жуане, выражавший глубинное подсознательное испанцев, имел многовековые корни в народных преданиях задолго до того, как послужил основой драмы Тирсо де Молины С е в и л ь с к и й  о з о р н и к, и л и  К а м е н н ы й  г о с т ь (1625–1630 гг.). Де Молина соединил воедино два предания — «оживления статуи» Командора, способного низвергнуть человека в ад, и порочной жизни самого Дона Жуана, достойного подобного наказания.
Со второй половины XVII столетия началось триумфальное шествие испанского соблазнителя по страницам мировой литературы и партитурам мировой музыки: Гольдони, Мольер, Ростан, Байрон, де Лакло, Моцарт, Да Понте, Гофман, Эспронседа и Дельгадо, Бодлер, Герен, Штраус, Граббе, Мюссе, Казанова, Глюк, Брофи, Пушкин, Ленау, Бальзак, Мериме, Стендаль, Вересаев, Шоу, Хорват, Анджолини, Брехт, Фигейреду, Томан, Бергман, А. Толстой, Цветаева, Фриш, Монтерлан, Малипьеро, Блок, Ануй... В общей сложности Великому Ловеласу *, еще одному Альмавиве ** посвящено более полутора сотен (!) произведений, свидетельствующих о небывалой популярности прохвоста не только у женщин.

А. Веселовский:
У человечества бывают странные любимцы, которым все прощается: пороки, ветреность, обожание своей личности, безграничная отвага... Дон Жуан именно всесветный любимец; таким он был несколько столетий, таким он, вероятно, останется. Почти три века назад его имя прозвучало впервые в пьесе испанского поэта — и с тех пор оно магически действует на умы, давно стало нарицательным, прилагалось к бесчисленным потомкам героя легенды...
Кстати «бесчисленные потомки героя легенды» — не только его двойники, но и исторические личности, среди них — немало гениальных, достаточно упомянуть имена Пушкина, Шатобриана, Гёте, Байрона, Бальзака, Гюго, Петефи, Гейне...

Пушкин — Юрьеву:
Потомок негров безобразный,
Взращенный в дикой простоте,
Любви не ведая страданий,
Я нравлюсь юной красоте
Бесстыдным бешенством желаний...

По собственному признанию Александра Сергеевича, Натали была у него 113-ой любовью. Анна Ахматова самого Пушкина рассматривала как русского Дон Жуана, а В. Розанов писал: «Тут (в многолюбии) — ни порока, ни заслуги. Это как трава, которая зелена, потому что зелена».
Историческим прототипом Дон Жуана принято считать испанского гранда Хуана Тенорио де Маранья (1450–1497), архив семьи которого обнаружен в 1993 году. Судя по сохранившимся документам, жизнь реального Хуана мала чем отличалась от других дворян, так что «исключительность» феномена «Дон Жуан» — явление мифологической «обработки».
Установлено, что исторический Дон Хуан де Тенорио, кавалер ордена Подвязки, похитил в Севилье монастырскую воспитанницу, что по тем временам приравнивалось к богохульству, и вынужден был скрываться от преследований инквизиции у кастильского короля Педро Жестокого в Вальядолиде. Здесь его пути пересеклись с Джеффри Чосером, выполнявшим деликатную миссию короля Эдуарда, присматривавшего невесту для одного из своих сыновей. Женский угодник оказался в нужное время в нужном месте: не без помощи распутного кабальеро были написаны комплиментарные портреты кастильских принцесс, увезенные автором  К е н т е р б е р и й с к и х  р а с с к а з о в  в Англию. Не за эту ли услугу Дон Хуан оказался командором английского ордена?..
Конец молодецким забавам исторического Дона Хуана положили францисканские «блюстители нравственности»: бедного идальго хитростью завлекли в испанскую «огненную палату» и задушили гароттой. Дабы спрятать концы в воду, была придумана мистическая история с ожившим «Каменным гостем», так что «пожатье каменной десницы» — не что иное, как мифологическая обработка реальной удавки...
Как это ни парадоксально, миф о Доне Жуане — результат «торжества» христианской этики. Он не мог возникнуть в эпоху античного плодородия, когда любой греческий или латинский бог просто не заметил бы эту мошку с повышенной потенцией. Для того, чтобы появился Дон Жуан (как ранее Дон Кихот) необходимо было пройти по жизни гигантским катком христианской этики, кастрировать самое жизнь...
Бедный, бедный Хуан Тенорио де Маранья... Кем только его не изображали!.. Бесшабашным бретером и охальником, коварным, бессердечным, пылким, искренним, бесчестным, прожженным авантюристом, храбрым, воинственным, трусливым, хитрым, везучим ученым и меценатом, монахом и богоборцем, грешником и искателем истины, распутником и безоглядно влюбленным... Рядом с неотразимым красавцем Моцарта — инфернальный тип Гофмана, рядом с самцом Верлена — импотент Чапека; и у каждого автора свой, единственный, исключительный, неповторимый...
Откуда такое разнообразие, такая популярность? Лучший ответ, пожалуй, у М. Фриша:
Людям безумно нравится видеть человека, которому на сцене позволено делать все то, о чем они только мечтают, и которому в конце концов приходится за это расплатиться.
В. Розанов полагал, что многолюбие и донжуанство — разные вещи ¬и что отличие между ними — в способности многолюбцев любить не женщин вообще, а в каждый момент — одну конкретную женщину:
Читая, что Соломон «имел триста жен и шестьсот наложниц», так и представляют обыкновенно, сперва дети, а за ними и взрослые, даже комментаторы, что он одновременно был супругом стольких женщин. Конечно, ничего даже приблизительного не было, и Соломон нисколько не был в собственном смысле развратен, распущен или сластолюбив. Но он пережил чрезвычайно много всякий раз исключительных и сильных, однако же непродолжительных, привязанностей и, конечно, не имел жестокости бросить какую-нибудь из них. К старости, как и в юности, он любил одну; и к могиле во дворцах его, имея детей каждая, собралось такое число успокоенных и взлелеянных женщин. Собственно, наша моногамия вырезается из живого мяса; Пушкин любил не меньше, чем Соломон; но он не помнил или только платонически помнил, без чувства обязанностей отца и мужа, всех, кроме одной.
Н. Бердяев более категоричен: для него донжуановский разврат — следствие неспособности к выбору, результат утраты свободы и центра воли, погружения в небытие вследствие бессилия завоевать царство бытия. Большинство мужчин, для которых женщина — главное занятие в жизни, безжалостны и сверхэгоистичны. В силу этого им не дано познать бескорыстие и самоотдачу любви. Их удел — превращать любовь в заурядное занятие, не знающее великолепия и счастья наслаждения Единственной.

Мария Эбнер-Эшенбах:
Многие из тех, кто считает себя донжуанами, — всего только фавны.

Рамон Гомес де ла Серна:
Дон Жуан ищет любви, как другие ищут работу.

Франсуа Мориак:
Чем больше женщин знает мужчина, тем примитивнее его представление о них.
У монаха Тирсо де Молины Дон Жуан просто обманщик, соблазнитель женщин. Сам он говорит о себе: «Вся Севилья открыто называет меня соблазнителем. Всегда моим величайшим удовольствием было соблазнить женщину и, обесчестив, покинуть ее». Не вдаваясь в психологические тонкости, сам автор объясняет движущие силы своего героя предельно просто: «молодая кровь играет». И сам Дон Жуан, отвечая на обвинения родственника, говорит без изыска: «Дядя, я юноша. Ты тоже был юношей и знаешь, что такое любовь. Поэтому будь снисходителен ко мне».

Главные черты молиновского Дон Жуана — решительность, отвага, напор. Он умеет постоять за себя, считает себя человеком чести (кабальеро!), обаятелен, находчив, вероломен, способен легко усыпить бдительность тех, кого намерен провести. Эти черты «рыцаря» сохранены во многих после¬дующих литературных обработках.
Мольеровский Дон Жуан — уже чисто отрицательный герой, сластолюбивый, тщеславный волокита, не пропускающий ни одной... Перед нами сверхэгоист и циник, весьма искусный в лицемерии и изворотливый в движении к цели:
Это так приятно — всевозможными знаками внимания покорять сердце молодой красавицы, видеть, как с каждым днем ты все ближе к цели, побеждать порывами своего чувства, вздохами и слезами невинную стыдливость души, которая не хочет слагать оружие, шаг за шагом преодолевать мелкие преграды, которые она ставит нам, побеждать щепетильность, в которой она видит свою заслугу, и незаметно вести ее туда, куда ты стремишься ее привести.
Овладев искусством обмана, сделав ложь жизненным кредо, он не скрывает бесцеремонности в средствах достижения цели:
— Лицемерие — модный порок, а все модные пороки сходят за добродетели... В наше время лицемерие имеет громадные преимущества. Благодаря этому искусству обман всегда в почете: даже если его раскроют, все равно никто не посмеет сказать против него ни единого слова... Притворство сплачивает воедино тех, кто связан круговой порукой лицемерия... Ты не представляешь себе, сколько я знаю таких людей, которые подобными хитростями ловко загладили грехи своей молодости, укрылись за плащом религии, как щитом... От милых привычек я не откажусь, но я буду таиться от света и развлекаться потихоньку. А если меня накроют, я палец о палец не ударю: вся шайка вступится за меня и защитит от кого бы то ни было. Словом, это лучший способ делать безнаказанно все, что хочешь.
Здесь нет необходимости усматривать «критику общественных нравов»: для соблазнителя все средства хороши, для циника любая самозащита годится, для сладострастника нет никаких преград к телу намеченной жертвы...
Дон Жуан Да Понте *, сохранив черты молиновского героя, приобрел новые: это эпикуреец, движимый двумя страстями: стремлением к наслаждению и жаждой победы в любовных поединках и кровавых боях. Его мало трогает любовь и преданность женщин, для него жизнь — торжество воли, победа любой ценой.
Радикальное обновление образа Дон Жуана осуществлено Э. Т. А. Гофманом. Прослушав оперу Моцарта, он откликнулся на нее рецензией, в которой поднял героя над серой людской массой и ее филистерской моралью. Новый Дон Жуан — не пошлый соблазнитель-сердцеед, но одержимый дьяволом искатель идеала, причем идеала не земного — небесного:
Пожалуй, — пишет Гофман, — ничто здесь, на земле, не возвышает так человека в самой его сокровенной сущности, как любовь. Да, любовь — та могучая таинственная сила, что потрясает и преображает глубочайшие основы бытия; что же за диво, если Дон Жуан в любви искал утоления этой страстной тоски, которая теснила ему грудь, а дьявол именно тут и накинул ему петлю на шею?
...Через любовь, через наслаждение женщиной уже здесь, на земле, может сбыться то, что живет в нашей душе как предвкушение неземного блаженства и порождает неизбывную страстную тоску, связывающую нас с небесами.
Дьявольское искушение делает Дон Жуана неудачником: он обречен на моральную деградацию и мстит людям за собственную неспособность найти идеал в земной жизни.
Давно миновали времена однозначной трактовки покорителя дамских сердец. Феномен Дон Жуана всеобъемлющ — от не знающего меры эгоиста, гоняющегося за чувственным наслаждением, кредо которого — вседозволенность, непременная «победа», — до Великого Любовника, дарящего женщинам самые счастливые мгновения в их жизни...
Дон Жуан — развратный рыцарь, богохульник, изобличитель старого миропорядка, страстный искатель истины, наглый лжец, человек, обманывающий самого себя, отважный нонконформист, эгоист, гедонист, эпикуреец, гуманист, бунтарь, искоренитель рабской покорности, беглец от реальности, иронически мыслящий романтик, искатель, сверхчеловек, мститель из порочного мира — и его норма, сын века, герой нашего времени, индивидуалист, болезненно-упадочный декадент, искатель смерти, циник, убийца, извращенец, демоническая личность, опустошенный первопроходец, воплощение человеческой природы, подпольный человек, оптимист, разочарованный нигилист, олицетворение фрейдовского либидо...
И даже феминизированный двойник-антипод в образе Лулу Берга-Ведекинда: мужскому активизму противостоит пассивная сексуальность Доньи Хуанны, поискам идеала моцартовского героя — отсутствие идеала берговской героини, трагическому возмездию Командора — карабасовская опереточность Джека-потрошителя.
В этом что-то есть: на место античных героев сегодня приходит Лулу в костюме Пьеро. Дон Жуаны вырождаются тоже...
Конец XVIII и весь XIX век — время, когда образ Дон Жуана приобрел особую популярность. В неоконченной балладе Ф. Шиллера (1797 г.) он выводится как несомненно положительный тип. Создается длинный ряд донжуанов — самоуверенных, наглых, разочарованных, кающихся и просветленных. Творения Моцарта и Даргомыжского открыли Дон Жуану оперные сцены. Появля¬ются произведения, героями которых являются многочисленные сыновья и дочери Дон Жуана. Описывается даже тень Дон Жуана, его загробная жизнь. Писатель Поль Гейзе в трагедии «Конец Дон Жуана» создал образ страдающего героя: он избегнул объятий Каменного гостя, дожил до старости, изведал родительскую любовь и муки ревности и покончил с собой, бросившись в кратер Везувия. На одном из полотен художника Ризенса он изображен плывущим в царство теней на утлом челне. На корме — бесстрастная фигура Командора, у ног Дон Жуана — умоляющая его о чем-то одна из его любовниц, а вокруг челна — призраки других совращенных им женщин. На картине Артуро Графа Дон Жуан изображен в царстве теней — непобедимым, непокоренным... К. Брюллов создал иллюстрации к «Каменному гостю» Пушкина.
Байроновский Дон Жуан — скептик, разочаровавшийся в жизни, у Альфреда де Мюссе («Налуна») — вечный «искатель женского идеала», сложная, возвышенная и мятущаяся натура, до конца не познавшая себя и не понятая другими:

Чего же ты хотел? Загадка эта
Чрез триста лет еще не решена:
Сфинкс с чудными глазами ждет ответа.
Узнали люди в наши времена
О многом, но твои безумные желанья
Людское превышают пониманье.
...Неутомимо рыская по свету
За грезою, ее ты не нашел.

Высокая цель, к которой стремился Дон Жуан, как бы оправдывает его недолгую близость со многими женщинами, которым доставалась «только тень» его любви. За счастливый миг они платили «целым веком страданья». Но поэт не осуждает его за это постоянное непостоянство, наоборот, он рассматривает это как его достоинство

Не загрязнил мечту святую эту
Ты, милый Дон Жуан, и, как орел,
В охоте истощивший все усилья,
Не опускал могучие ты крылья.
...Ни денег не считая, ни ночей,
Спешил вкушать всех наслаждений блага
И, праздно убивая дни свои,
Просил у Бога песен да любви.

Ощущая в себе донжуановские черты, Стендаль относится к молиновскому герою с явной симпатией: характер Дон Жуана, пишет он, «требует немалого числа добродетелей, полезных и уважаемых в свете, как, например, бесстрашие, находчивость, хладнокровие». Его эгоизм аристократичен — он подражает тому, что видел в юности, что казалось нормой для его среды. Он привык брать, не обязательно оплачивая по счетам, ибо исповедует мораль захватчика, конквистадора.

Стендаль:
Дон Жуан отвергает все обязанности, связывающие его с другими людьми. На великом рынке жизни это — недобросовестный покупатель, который всегда берет и никогда не платит. Идея равенства приводит его в такое же бешенство, как вода — человека, страдающего водобоязнью; вот почему гордость древностью рода так подходит к характеру Дон Жуана. Вместе с идеей равенства прав исчезает вся¬кое понятие справедливости или, вернее сказать, если в жилах Дон Жуана течет благородная кровь, эти пошлые идеи никогда не приходят ему в голову; и я склонен думать, что человек, носящий историческое имя, более всякого другого способен поджечь город, чтобы сварить себе яйцо. Приходится извинить его: он так одержим любовью к себе, что утратил почти всякое представление о зле, которое может причинить, и во всей вселенной, кроме себя, не видит никого больше, кто мог бы наслаждаться или страдать.

Любовь в стиле Дон Жуана есть чувство, в некотором роде напоминающее склонность к охоте. Это — потребность деятельности, которая возбуждается различными предметами, беспрестанно подвергающими сомнению ваш талант.
Наконец он замечает, в чем дело, и признается самому себе в роковой истине: отныне его единственная утеха — в том, чтобы заставлять чувствовать свою власть и открыто делать зло ради зла.
Будучи невысокого мнения об историческом Дон Жуане *, Бодлер, тем не менее, в  Д о н  Ж у а н е  в  а д у  не «снижает» его образ, но наоборот, рисует гордого нонконформиста, уверовавшего в свою высокую миссию.
Попав в ад, он исправно платит пошлину Харону и занимает свое место в лодке. В надменном взгляде гребца, похожего на Антисфена, древнего философа-киника, читаем приговор реакции, ибо Харон передает Жуана прямо в руки Командора, кормчего лодки. На противоположном берегу — «...обнажая» висячие груди и приоткрыв платья, корчились женщины под черным небосводом, и словно огромное стадо приговоренных к закланию жертв, протяжно выли вдогонку ему». Все здесь враждебно Дон Жуану, все вокруг дышит злобой. Герой же, гордо склоняясь на шпагу, спокойно смотрит вперед, ибо он знает, что наказан не за порочный образ жизни, а за БУНТ против устоев своего общества.

В доспехах каменных стоял с ним некто рядом.
Но, опершись на меч, безмолвствовал герой
И, никого вокруг не удостоив взглядом,
Смотрел, как темный след терялся за кормой.

Два начала Дон Жуана — поиск идеала и неспособность остановиться — в равной мере относятся к женщине и истине. С. Цвейг не случайно назвал Ф. Ницше Дон Жуаном познания, имевшим те же черты, что и ненасытный любовник.
У него нет столь свойственной мудрецам жажды к системе, к прочности, к обоснованию. Никакое познание не может привлечь его надолго, нет истины, которой он принес бы клятву верности, с которой бы он обручился как со «своей системой», со «своим учением». Все истины чаруют его, но ни одна не в силах его удержать. Как только проблема утратила девственность, прелесть и тайну преодолеваемой стыдливости, он покидает ее без сострадания, без ревности к тем, кто придет после него, — так же как покидал своих mille e tre * Дон Жуан, его брат по духу.
Подобно тому, как великий соблазнитель среди множества женщин настойчиво ищет единую, — так Неистовый Дионисиец, среди всех своих познаний ищет единое познание, вечно не осуществленное и до конца не осуществимое; до боли, до отчаяния чарует его не овладение, не обладание и нахождение, а преследование, искание, овладевание. Не к достоверности, а к неуверенности стремится его любовь, демоническая радость соблазна, обнажения и сладострастного проникновения и насилования каждого предмета познания.
Для Дон Жуана тайна во всех и ни в одной — в каждой на одну ночь и ни в одной навсегда: так и для психолога истина во всех проблемах на мгновение и ни в одной навсегда.
Потому так безостановочен духовный путь Дон Жуана познания: он всегда стремителен, извилист, полон внезапных излучин, распутий и порогов. Поэтому так потрясающе звучат его жалобы — жалобы Агасфера, вопль человека, жаждущего отдыха, наслаждения, остановки.
Но не способного остановиться. Ибо все Эмпедоклы, Гераклиты, Паскали, Киркегоры, Гёльдерлины, Клейсты, Достоевские, другие поклонники беспредельного находятся во власти вечной неудовлетворенности, порожденной зыбкостью и многозначнстью бытия. Но ни муки, ни надрывы не способны заставить их променять свою «гибельную жизнь» на спокойное существование: aequitas anima, обеспеченный душевный отдых.
В  М и ф е  о  С и з и ф е  А. Камю представил Дон Жуана экзистенциальным человеком абсурда, ведущим игру — ни много ни мало — против небес. Дон Жуан — не фанатик, ищущий идеал любви, и не ловелас, меняющий женщин, но художник, познавший, что полнота счастья, полнота жизни — искание, не застрахованное от ошибок, неудач, поражений.
Величайшая глупость — видеть в Дон Жуане человека, вскормленного Екклесиастом. Что для него суета сует, как не надежда на будущую жизнь? Доказательством тому является игра, которую он ведет против небес. Ему незнакомы раскаяния по поводу растраты самого себя в наслаждениях (общее место всякого бессилия). Раскаяния эти скорее подошли бы Фаусту, который достаточно верил в Бога, чтобы предаться дьяволу. Для Дон Жуана все намного проще. «Озорнику» Молины грозит ад, а он все отшучивается: «Час кончины? До нее еще далеко». То, что будет после смерти, не имеет значения, а сколько еще долгих дней у того, кто умеет жить! Фауст просил богатств этого мира: несчастному достаточно было протянуть руку. Тот, кто не умеет радоваться, уже запродал душу. Дон Жуан, напротив, стоит за пресыщение. Он покидает женщину вовсе не потому, что больше ее не желает. Прекрасная женщина всегда желанна. Но он желает другую, а это не то же самое.
Его переполняет жизнь, и нет ничего хуже, чем потерять ее. Этот безумец в сущности великий мудрец. Живщие надеждами плохо приспособлены ко вселенной, где доброта уступает место щедрости, нежность — мужественному молчанию, а сопричастность — одинокой храбрости. Все говорят: «Вот слабый человек, идеалист или святой». Нужно уметь избавляться от столь оскорбительного величия.
Дон Жуан не имморалист ницшенского толка и не заурядный эгоист, но — искатель, трезво сознающий абсурд человеческого существования, сделавший абсурд (параллель с Сизифом!) делом жизни.
Дон Жуан исповедует этику количества, в противоположность святому, устремленному к качеству. Абсурдному человеку свойственно неверие в глубокий смысл вещей. Он пробегает по ним, собирает урожай жарких и восхитительных образов, а потом его сжигает. Время — его спутник, абсурдный человек не отделяет себя от времени. Дон Жуан вовсе не «коллекционер» женщин. Он лишь исчерпывает их число, а вместе с тем — свои жизненные возможности. Коллекционировать — значит уметь жить прошлым. Но он не жалеет о прошлом. Сожаление есть род надежды, а он не умеет вглядываться в портреты прошлого.
...О любви обычно говорят, приукрашивая ее иллюзиями вечности. Все знатоки страстей учат нас, что не бывает вечной любви без стоящих у нее на пути преград. Без борьбы нет и страсти. Но последним противоречием любви является смерть. Нужно быть Вертером или вообще не быть. Здесь также возможны различные виды самоубийства: один из них — полная самоотдача и забвение собственной личности. Дон Жуан не хуже других знает, что это очень трогательно, но он относится к тем немногим, кто понимает, что это не столь уж важно, и что те, кого большая любовь лишила всякой личной жизни, возможно, и обогащаются сами, но наверняка обедняют существование их избранников. Мать или страстно любящая женщина по необходимости черствы сердцем, поскольку отвернулись от мира. Одно чувство, одно существо, одно лицо поглотило все остальное. Дон Жуан живет иной любовью, той, которая освобождает. Она таит в себе все лики мира, она трепетна в своей бренности. Дон Жуан избрал ничто.
Видеть ясно — вот его цель.
Абсурдный (экзистенциальный) человек видит любовь не «единственной» и «вечной», но неповторимой и бренной одновременно. Принадлежать жизни для Дон Жуана — значит испытать ее подъемы и спады, завоевания и утраты. Отрицая эгоизм мольеровского героя, А. Камю представляет его человеком без иллюзий, отрицающим Универсальную Мораль, Скрижали — вечный порядок вещей, символизируемый Командором,   холодной статуей, камнем.
Дон Жуан предусмотрел для себя вселенную, в которой есть место и насмешке. Он готов понести наказание, таковы правила игры. Щедрость Дон Жуана в том, что он принимает все правила игры. Он знает, что прав и что ему не уйти от наказания. Судьба не является карой.
Таково преступление Дон Жуана, и неудивительно, что люди взывают к вечности, чтобы та покарала его. Он достиг знания без иллюзий, он отрицает все, что они исповедуют. Любить и обладать, завоевывать и растрачивать — таков его метод познания. (Есть же смысл в речении Писания, согласно которому «познанием» называется любовный акт). Дон Жуан — злейший враг иллюзий именно потому, что он их игнорирует.
В отличие от исторического Дон Жуана, «озорника», убитого францисканцами, дабы «положить конец бесчинствам и безбожию Дон Жуана», герой А. Камю не может умереть от ножа божьих рыцарей или каменной руки истукана: автору  М и ф а  о  С и з и ф е  больше импонирует человек, платящий по счетам жизни, безбожник, завершающий жизнь в монастырской келье, сполна познавший и любовь, и ответственность, ¬и вину...

А. Камю:
...Мне кажется, что в тот вечер, когда Дон Жуан ожидал его у Анны, командор не явился, и после полуночи безбожник должен был почувствовать нестерпимую горечь своей правоты. Еще охотнее я принимаю жизнеописание Дон Жуана, согласно которому под конец жизни он заточил себя в монастырь. Нравоучительная сторона этой истории не слишком правдоподобна: какое спасение мог он вымолить у Бога? Скорее здесь вырисовывается логичное завершение жизни, до конца проникнутой абсурдом, суровая развязка существования, полностью преданного радостям без расчета на завтрашний день. Наслаждение завершается аскезой. Необходимо уяснить себе, что это две стороны одной медали. Трудно найти более устрашающий образ: человек, которого предало собственное тело, который, не умерев вовремя, в ожидании смерти завершает комедию, обратив лицо к Богу, которому не поклоняется и служит ему так, как ранее служил жизни. Он стоит на коленях перед пустотой, с руками, протянутыми к молчащим небесам, за которыми, как это ему известно, ничего нет.
Я вижу Дон Жуана в келье одного из затерянных среди холмов испанских монастырей. Если он вообще смотрит на что бы то ни было, то перед его глазами не призраки ушедшей любви. Сквозь обожженную солнцем бойницу он видит молчаливую равнину Испании, величественную и бездушную землю. В ней он узнает самого себя.
Для Х. Ортеги-и-Гассетта Дон Жуан — воплощение «идеального образца» мужчины, существующего в подсознании женщины, то есть именно тот человек, в которого реально могут влюбиться многие красавицы. Согласно ортегианской философии жизни, Дон Жуан  ниспровергает общепринятую мораль потому, что рационалистическая этика связывала и подавляла человеческую свободу, жизненную спонтанность людей. Дон Жуан предстает перед нами рыцарем жизни, жизненности, полноты жизни. Он носитель новой морали, полагающей в качестве своей первейшей нормы жизнь как она есть, а не как она вымышлена, деформирована, искорежена нами.
Критикуя стендалевские представления о любви, Ортега противопоставляет две жизненные практики: самого Стендаля и человека вполне донжуановского склада — Шатобриана:
Из этих двух именно Стендаль упрямо увивался вокруг женщин. И тем не менее, он во всем — прямая противоположность Дон Жуана. Дон Жуан — другой, всегда таинственный, окутанный туманом меланхолии, он, вероятно, никогда не ухаживал ни за одной женщиной. Самая большая ошибка в отношении к Дон Жуану состоит в том, что его часто принимают за мужчину, который проводит свою жизнь, добиваясь любви женщин. В лучшем случае, перед ними — заурядный тривиальный тип Дон Жуана, но вероятнее всего, что эта интерпретация приведет нас к прямо противоположному образу знаменитого соблазнителя. Вообразите, что произойдет, если, пытаясь определить поэта, мы будем судить о нем по плохим поэтам? Именно потому, что плохой поэт — вовсе не поэт, мы обнаруживаем в нем жалкие потуги и тщетные усилия добиться того, чего достичь ему не дано. Отсутствие вдохновения плохой поэт компенсирует внешними атрибутами: гривой волос и ярким шарфом. Точно так же этот трудолюбивый Дон Жуан, который каждый день отрабатывает свою эротическую смену... есть в сущности его отрицание, пустышка.
Дон Жуан — это не тот мужчина, который стремится заслужить любовь женщин, а тот, чьей любви добиваются женщины. Именно над этим неоспоримым фактом человеческой жизни и должны поразмыслить писатели, которые, в конечном счете, и выдвинули серьезную тему донжуанства. Разве не поразительно, что существуют мужчины, в коих беспрерывно и страстно влюбляются женщины? Здесь есть над чем поразмыслить. В чем же состоит этот удивительный дар? Какая жизненная тайна скрывается за этой привилегией? Заниматься морализаторством по поводу какой-либо неуклюжей фигуры Дон-Жуана, которому охота притворяться, мне представляется слишком наивным. Вечный порок всех проповедников: сначала изобрести пугало, чтобы потом получить наслаждение от его изобличения.
Сорок лет своей жизни посвятил Стендаль штурму крепостных стен женственности. Он изобрел целую стратегическую систему принципов и королариев. Упорно и настойчиво бился он над решением поставленной задачи. А результат — самый ничтожный. Стендалю не удалось добиться настоящей любви ни у одной женщины. Впрочем, этот факт и не должен нас удивлять. Ведь большинству мужчин уготована точно такая же участь. Чтобы компенсировать неудачу, они ищут предлог, изобретают уловки, выдавая небольшую привязанность, а то и просто женскую терпимость, достигнутую к тому же громадным трудом, за настоящую любовь. Нечто подобное имеет место и в сфере эстетики. Большая часть людей умирает, так никогда и не изведав подлинного наслаждения от искусства, ведь за последнее они принимают приятную щекотку от вальса или драматический интерес от чтения длинного романа. К подобного рода псевдолюбви относится и любовь Стендаля.
Напротив, Шатобриан всегда находит любовь «готовой». Ему нет никакой нужды пускать в ход какие бы то ни было уловки. Женщина проходит мимо него и внезапно ощущает, как волшебный ток любви пронизывает все ее существо. Она сразу же и безраздельно отдает себя любимому. Почему? О, это секрет, который должны поведать нам авторы ученых трактатов о донжуанстве. Шатобриан не красив. Небольшого роста, сутулый, он всегда был замкнут, неприветлив и угрюм. Его привязанность к любящей его женщине длилась ровно восемь дней. И тем не менее эта женщина, влюбившись в него в двадцать, оставалась и в восемьдесят верной своему «гению», которого она с тех пор так и не видела. И это не вымысел, а документально зафиксированный факт.
Я уже говорил, что мифический Дон Жуан имел большое количество реальных воплощений среди выдающихся личностей. Среди них нельзя не упомянуть самого известного покорителя женских сердец Джакомо Казанову, жизнь которого стала нескончаемой погоней за острыми впечатлениями и ощущениями. Как гонимый бесом Дон Жуан, Казанова превратил свою жизнь в вечный бурлеск, в котором на сцене непрерывно менялись города и страны, монахини и проститутки, девственницы и кокотки, женщины всех страт общества и национальностей Европы. По его собственным словам, он вел себя так, будто все женщины составляли гарем, покорный его воле. А вот как сам Казанова оценивал свою жизнь вечного искателя и скитальца:
Размышляя о своем положении, я не мог не признать себя совершенно счастливым. Я обладал безупречным здоровьем, достиг самого цветущего возраста, не имел никаких обязанностей и ни от кого не зависел. У меня доставало денег, удачи в игре и благосклонности интересных женщин. Воспоминания о горестях и неприятностях, которые приходилось временами испытывать, сменялись таким обилием радостей и счастья, что мне не оставалось ничего другого, как благодарить судьбу.

Д. Аккерман:
...Родители частенько оставляли его под присмотром бабушки с материнской стороны, а сами отправлялись в турне по Европе. Как уличный ребенок, он знал о втором ремесле матери, но еще сильнее ранили его ее постоянные отлучки. Ее материнская любовь, казалось, водила пером с невидимыми чернилами. Поскольку Джакомо страдал частыми кровотечениями, бабушка отправила его в Падую, надеясь, что свежий воздух поправит его здоровье. «Так они избавились от меня», — написал он в своих воспоминаниях пятнадцать лет спустя, с застарелой болью и гневом. В те годы чему только он не обучался (включая ученичество у одного мужчины, который показал ему, как надо бриться, и тем пробудил в нем мужественность). В конце концов он окончил университет в Падуе, — вынес из него степень доктора юриспруденции и опыт первой любви.
Выходец из низов (отец — актеришко, мать — дочь сапожника, подрабатывавшая проституцией), болезненный и странный ребенок, Джакомо, или Джироламо Казанова, как говорится, «сделал себя сам». Развитие гениального вертопраха, родившегося чуть ли не ублюдком (родители находили в сыне признаки слабоумия), напоминает взрыв.
В двенадцать лет он поступает в Падуанский — первый в Европе — университет, а в шестнадцать, облаченный в сутану и с докторским дипломом в руках, отправляется в Рим. Перед этим решительным шагом он успевает совершить путешествие в Константинополь и на остров Корфу, поработать в адвокатской конторе. Ради обладания прелестной турчанкой он почти готов принять мусульманство, что не мешает пылко ухаживать за госпожой Ф., женой капитана галеры. Так начинается нескончаемый «танец» — для Казановы это волшебная метафора любовной игры, — который будет продолжаться до старости. Непонятным зигзагом выглядит его пострижение. Если юриспруденция давалась легко, то первая же проповедь потерпела фиаско, а из семинарии святого Киприана его изгоняют, как он сам говорит, «за ночные шалости».
Казалось бы, все могло наладиться в Вечном городе. Кардинал Аквавива не нахвалится на молодого клирика, подающего такие надежды, но черт дернул Казанову соблазнить «племянницу» покровителя. Ему ли было не знать, что так именуют дочерей кардиналов. Впрочем, будь она и племянницей, все одно — скандал.
Очутившись на улице, он решает избрать военную карьеру. Пока же суть да дело, возвращается в Венецию, назад в адвокатскую карьеру. Язык хорошо подвешен и в крючкотворстве преуспел. Поворотным моментом становится знакомство с сенатором Маттео Брагадино. Богатый аристократ прямо-таки влюбляется в юношу и приобщает его к черной магии. Занятие опасное, но такое увлекательное. Джакомо убедил сенатора и почти убедился сам, что нашел ключ к шифру для вызывания духов. Его мятущаяся душа подобна зашифрованной книге, где печати небесных ангелов перемешаны с демоническими заклинаниями и прописями любовного приворота. Трезвый разум подсказывает, что приобретенные навыки помогут дурачить простаков.
Чередуя каббалистические упражнения с флиртом, Казанова приятно и с пользой проводит время. Он не коллекционирует победы, но, загоревшись любовью, очертя голову бросается в атаку. Замужняя матрона, шлюха или дева, едва вступившая в пору расцвета, — нет разницы. Искренность чувств не вызывает сомнений. Это мгновенное помешательство, буйство крови, пламенный языческий танец. Вернее, олений гон, когда любое время года — весна. Никакие препятствия не смущают. Жениться? Хоть сейчас. Заколоться кинжалом у ног владычицы сердца? И это не остановит. Где уж четырнадцатилетней Лючии, случайно попавшейся ему на глаза в Пассано, устоять перед натиском? Бедняжка и опомниться не успела, как забеременела.
Великий любовник и пройдоха, «гражданин мира», живший в век плаща и кинжала, не только «сделал себя», но превратил свою жизнь в плутовской, авантюрный, приключенческий роман: колдовские книги, масонские ложи, узилища инквизиции, дерзкие побеги, азартные игры, финансовые махинации, долговые ямы, мелькающие за окнами кареты, как живописные картинки, европейские города и веси, и везде — женщины, очаровательные ученицы и поклонницы мастерства «маленького гиганта большого секса».
«Один почтенный человек... доставил мне милость и ввел в число тех, кто видит свет. Я сделался вольным каменщиком, учеником. Два месяца спустя, в Париже поднялся я на вторую ступень, а еще через несколько месяцев — на третью, иными словами, стал мастером».
Какой стремительный взлет! Да и чему удивляться. Для масонов такой человек просто клад. Теперь перед ним открыты все двери. В любом городе он найдет орденских братьев по паролям и знакам.
Под хаотичными перемещениями скрываются потаенные цели. Однако высокая миссия, если была таковая, ничуть не мешает срывать цветы удовольствия. Милан, Генуя — город Колумба, куда приходят корабли со всего света. Походя, между делом, а то и от нечего делать, Джакомо отбивает любовницу у младшего брата Аловизо.
И зачем нужна ему глупышка Марколина? Что видит, то и берет.
У гениального дилетанта и авантюриста — целый букет страстей, и все поставлены на службу карьере. Он умеет покорять уличных девок и аристократок — обхождением, манерами, виртуозными ласками (здесь он достиг совершенства, здесь он абсолютно недосягаем), тончайшим знанием женской психологии, еще — оккультизмом, магией, мистикой, «философским камнем», шаманством, колдовством, заклинанием.
Кавалер Казанова умел «охмурять» не только прелестниц. Дурная слава проходимца, пройдохи, мастера на все руки, авантюриста, сладострастника лишь подогревала к нему интерес, открывала святейшие и августейшие двери.
Папа Климент XIII вручает ему, чернокнижнику, орден Святого Иоанна Латернского и производит в апостолические протонатории. Отныне он кавалер Казанова. Про девицу, которую он выкрал во Флоренции, говорить не приходится: список длинный. Португальский король посылает его с деликатным поручением в Аугсбург, а вице-король Испании сажает в подземелье Барселонской башни. Причина?
«Проступок мой заключался в ночных визитах к любовнице вице-короля, негодяйке изрядной».
Скорее прочь из проклятой Испании! Его ждут новые дамы и Гомер. Он работает над переводом в карете. Его хватает на все. Он ведет политическую разведку для Людовика XV, разрисовывает тела вельмож колдовскими охранными знаками, пророчествует. Красавице мадемуазель Роман обещано, что она станет фавориткой короля. Но под лежачий камень вода не течет.
— Поезжай-ка в Париж, милочка. В Гренобле тебе нечего делать. — Казанова сам отвозит ее в Версаль.
«Если предсказание не сбывается, то грош ему цена, — высказывает он свое кредо, — но я отсылаю снисходительного моего читателя ко всеобщей истории: там обнаружит он множество событий, какие, не будь они предсказаны, никогда бы и не совершались».
И верно: м-ль Роман попадает в королевский альков. Улыбнулось счастье и Морфи, с которой Казанова пишет портрет. Людовик работу оценил и пожелал познакомиться с оригиналом.
В Лондон Казанова въехал, как принц. Его дорожные сундуки набиты роскошными нарядами, а бумажник — заемными письмами и рекомендациями коронованных особ. Его принимает в Виндзорском дворце король.
И вот он уже опять колесит по градам и весям. Затевает новую лотерею в Берлине! Чинно прогуливается в садах Сан-Суси с Фридрихом II. Для братьев-розенкрейцеров король Пруссии — Оромасис, легендарный египетский жрец. В данный момент его занимает проблема орошения. Для Казановы это желанный повод получить аудиенцию, хотя он ничего не смыслит в ирригации. Но он маг, фокусник, интуитивист, мастер подстроиться под любую тему и пустить пыль в глаза. Главное поддакнуть в нужном месте.
— А! Я вижу, вы архитектор-гидравлик, — обрадовался король-солдат и философ и предложил поступить к нему на службу.
Казанова попросил дать время на размышление. Он боится продешевить. В России, по слухам, можно грести червонцы лопатой.
За окошком кареты замелькали шлагбаумы и полосатые будки. Поль¬ша (минуя Варшаву), Данциг, Кенигсберг, Мемель, Митава. Здесь он пообещает герцогу Бирону открыть клад тамплиеров, протанцует с фрейлиной, а затем важным барином прикатит в Ригу. Теперь и до Петербурга недалеко. Граф Фарусси, он взял девичью фамилию матери, с точностью до минуты определяет въезд в Россию по планетным часам. Он слишком хороший математик, чтобы быть плохим астрологом. Но верит ли он в звезды? По крайней мере — в свою звезду?
Действительность превзошла все ожидания: повсюду он желанный гость. Его одаривают любезным вниманием главные масоны Елагин и Мелиссино, первейший богач и меценат Демидов и очаровательная ученая дама — Екатерина Дашкова.
Его донжуанский список довольно скромен даже по сравнению с пушкинским — 122 романа за 40 лет жизни. Версальские сладострастники, участники коллективных сексуальных «забегов» на приз «кто больше» и «кто дольше», далеко опережали нашего героя, ставшего известным отнюдь не в качестве чемпиона по покорению дамских сердец, а в качестве мемуариста, живописующего утехи любви.
Перед нами действительно бабник, аферист, лицедей, но и эрудит-энциклопедист: писатель, поэт, переводчик (И л и а д а), драматург (либретто  Д о н  Ж у а н а), художник, музыкант, математик, историк, криптограф, химик. Разносторонняя, с налетом дилетантизма, одаренность Казановы проявляется на дипломатическом и финансовом поприще, в теологии и юриспруденции. Собеседник Вольтера, Фридриха Прусского, Екатерины Великой, конфидент Людовика XV, поставщик любовниц (в том числе собственных) королевскому двору. Еще один лик — мистический: масон, некромант, заклинатель духов, каббалист, чернокнижник, предсказатель, врач-розенкрейцер. И еще: путешественник, дуэлянт, карточный игрок, любитель рулетки.
Нет сомнений в том, что Казанова обладал врожденными оккультными способностями, даром ясновидения, и этот дар порой пугал его самого, когда сбывались самые нелепые пророчества. Удачливость Казановы, как мне кажется, во многом объяснялась этим даром.
Последняя, 122-я, любовь Джакомо — юная Сесиль — на 50 лет моложе постаревшего кавалера, Раньше дамы платили жиголо, теперь пришел его черед. Как всем старикам, отныне ласки будут отпускаться ему лишь за золотые. Жизнь катится к закономерному концу. Опустошенный, изнеможденный, немощный, кавалер заканчивает дни приживальщиком богемского графа Вальдштейна. Жалкий старик, суставы которого поражены сифилисом, увы, сохранил ясную голову и острую память, яркие картинки которой лишь усугубляют телесное разложение.
Принц де Линь, гостивший в Дуксе у графа Вальдштейна, рисует сцену появления всеми забытого старика в затрапезном камзоле, смешного и жалкого.
«Он заговорил по-немецки, его не поняли, он разгневался — засмеялись. Он прочел свои французские стихи — засмеялись. Жестикулируя, стал декламировать итальянских поэтов — засмеялись. Войдя, церемонно раскланялся, как обучил его шестьдесят лет назад знаменитый танцмейстер Марсель, — засмеялись... Канальи, — кричал он им, — все вы — якобинцы!».
П. Муратов в  О б р а з а х  И т а л и и, характеризуя самого знаменитого покорителя женских сердец, написал, что Казанова не был в любви ни счастливым баловнем, ни случайным дилетантом. Его нельзя причислить и к пошлым развратникам: он бросался «в омут» лишь в такие периоды своей жизни, когда хотел заглушить боль утраченной любви.
Ключевой мыслью самого Казановы, раскрывающей его секрет покорителя женских сердец, является именно идея самоотдачи: «Четыре пятых наслаждения заключалось для меня в том, чтобы дать счастье женщинам».

М. З. Кинесса:
Казанова откровенно говорил, что «не уметь ласкать женщину — это хуже, чем не уметь писать или читать». В этом он убедился на личном опыте, особенно при половых играх со «жрицей любви», как он про себя называл свою половую наставницу. «На вторую ночь, пожурив меня накануне за беспомощность, она предложила мне любовь в таких позах и ласках, которых я не видел даже на порнографических картинках! И только пройдя ее школу, я понял природу женщины, познал законы женской любви. То, что вся сексуальная чувственность основана на ласках, без которых у нее не может открыться матка».

Восторгам женщин, имевших связь с Казановой, не было числа. Объяснялось это не тем, что Казанова имел сверхъестественные половые потенции. Нет, он был обычным мужчиной, с нормальными половыми органами. Более того, многие мужчины, видевшие Казанову раздетым, удивлялись, что в нем особенного находят женщины, чем он мог их приворожить?
И все же в Казанове была искра божия. Он был великим Альтруистом. Он считал делом чести осчастливить женщину. Все его поведение с женщиной (в частности, продолжительные и нежные эротические ласки) преследовало одну цель — дать женщине испытать наивысшее наслаждение.
Жизнь Казановы сложилась так, что он с детских лет почувствовал себя в нравственном долгу перед женщинами. Исключительную нежность и ласку видел он со стороны сестры матери, воспитавшей его, а также со стороны своей невесты, с которой он уже жил половой жизнью. Это была его первая любовь. Жизнь невесты трагически оборвалась: в возрасте 19 лет она умерла от воспаления легких. Удар судьбы был столь силен, что Казанова едва перенес его.
История Казановы как сексуального героя началась в возрасте 21 года. Однажды он познакомился с женщиной легкого поведения, которая круто изменила его судьбу. Женщина оказалась исключительно опытной в вопросах любви и секса. Она сама предложила себя застенчивому юноше. Несмотря на проявленную Казановой нежность, близостью она осталась крайне недовольна. «Ты мне нравишься, — сказала она,— но разве так надо ласкать женщину?». В совершенстве владея искусством любви, при последующих встречах она показала ему такие ласки и позы, от которых он пришел в восторг, которые, как говорят, ему даже и не снились. Свое любовное ремесло она демонстрировала ему на протяжении месяца, затем по ее инициативе они расстались.
В дальнейшем она оказала Казанове большую услугу, распространив среди женщин мнение о его исключительной нежности, обаянии, половой силе. Расчет ее был прост: какая женщина, особенно одинокая, не тянется к нежности? Таким образом, в 21 год вокруг Казановы образовался круг женщин, жаждущих ласки. Он был среднего роста, недурен собой, хорошо сложен. Все это говорило в его пользу. И хотя с точки зрения морали его можно назвать безнравственным, он обезоруживает великим бескорыстием чувств к женщине, поражает своим мужским альтруизмом. Все эти годы он придерживался строгих правил, в общих чертах подсказанных той женщиной. Например, он никогда «не крутил любовь» с девушками или замужними женщинами, чтобы не оказать рокового влияния на их судьбу. Да эта категория женщин и не позволила бы себя ласкать «безумными» ласками. Его половыми партнершами были более   податливые женщины, уже познавшие первое чувство, в возрасте от 20 до 40 лет. В основном это были вдовы или безмужние женщины, потерявшие веру в любовь и не сумевшие создать семью, которых великое множество в любом населенном пункте (в Польше,  например, 30 % всех женщин).
Казанова был не бабник в полном смысле этого слова и не болезненный вульвострадатель. Он вел размеренную половую жизнь, не допуская половых излишеств и извращений. Он не оглядывал женщину взглядом нахального сластолюбца, заботящегося только о собственных удовольствиях. Для него красота женских ног или бедер ничего не значила. Каждая встреча с женщиной была для него экзаменом на нежность, на мужской альтруизм, и была не только наслаждением, но и трудом. Причем характер ласк он не менял в зависимости от того, с очень симпатичной женщиной имел дело или нет. Все женщины для него были равны, имея, по его мнению, одинаковое право на ласку. Характерен такой случай. Однажды Казанова прослышал про исключительную половую холодность одной богатой женщины и поклялся, что если она не отвергнет его ухаживаний, то он совершит невозможное — заставит ее «кончить», испытать половое сладострастие. Не буду описывать, как ему было трудно расположить женщину к себе, поскольку она ненавидела всех мужчин и никогда не испытывала потребности в половой жизни. В конце концов она уступила настойчивым просьбам и нежности Казановы. Несколько часов лаская ее тело (утверждают, что 12 часов), он наконец взял верх. Когда женщина вошла в экстаз и слегка «заиграла» тазом, что было признаком желанья, с Казановы лил десятый пот, но он не подал и виду. Он применил весь комплекс ласк на клиторе и влагалище, поведанный ему когда-то жрицей любви. Наградой ему был оргазм женщины. Понимая, что этот бурный оргазм у нее единственный в жизни, и что он больше никогда не повторится, женщина, пораженная щедростью альтруизма, проявленного Казановой, назвала его полубогом и от¬дала ему половину всех своих богатств.
Казанова не был «мотыльком», делающим зарубки при каждой половой связи. Он любил иметь дело с одной и той же женщиной несколько раз, поскольку с одной встречи нельзя было полностью проявить свой альтруизм. Партнерши, особенно женщины с небольшим стажем и высокой нравственностью, в силу естественного стыда, даже наслышавшись про Казанову, не всегда позволяли ласкать свои органы так, как это делал он. С некоторыми из них его отношения продолжались до месяца и более. При этом по совету той памятной женщины, в половую связь он вступал только по обоюдному согласию. Он предупреждал очередную женщину, жаждущую ласк, что никаких серьезных намерений он не имеет, и что из их связи никаких обязательств друг перед другом не вытекает, и просил не особенно увлекаться им, чтобы легче было расстаться.
Однажды Казанова попал в объятия исключительной по красоте женщины. Но не красота его так поразила, а ее половой орган. Когда он уложил женщину поперек любовного ложа и развернул так, чтобы начать одному ему известные ласки, то замер от восхищения. Перед ним был столь редкий экземпляр полового органа и столь прекрасный! Описать его можно следующей формулой: это была одновременно и княгиня, и ладушка, и ева (а как известно, у женщин с крупным клитором чувствительность несколько повышена), и манилка, и лебедушка, и чародейка, и незабудка. Дрогнуло сердце Казановы, и в возрасте 40 лет он предложил этой женщине руку и сердце. Внешне она напоминала ему далекую первую любовь — его невесту. Он привязался к ней необыкновенно и полюбил по-настоящему второй раз. Их семейная жизнь была примечательна тем, что Казанова никогда не изменял жене, хотя слава его была столь велика, что о нем знали во многих странах, и женщины не могли смириться с такой потерей, домогались его, продолжали липнуть, как мухи на мед. Но, разбившись о стойкость и неприступность Казановы, вынуждены были вскоре оставить его.
Творчество Казановы органически вписывалось в весьма распространенный в XVIII веке жанр авантюрно-любовного романа. При его жизни огромной популярностью пользовались  Л ю б о в н ы е  п и с ь м а  ш е в а л ь е  д е*** Бастида и  М е м у а р ы  маркиза Д’Аржанса. Но, конечно, он был талантливей и зорче. И с т о р и я  м о е й  ж и з н и  Казановы изобилует глубокими и серьезными рассуждениями о природе любви, особенностях мужского и женского начал:
Мы досадуем, когда женщины, нас любящие и уверенные, что мы любимы, отказывают нам в своих милостях; и мы не правы. Если они любят, то боятся нас потерять, а потому должны перестать распалять в нас желание обладать ими. Добившись своего, мы уже не будем их хотеть, ибо нельзя хотеть того, чем владеешь; стало быть, женщины правы, когда отказывают нам. Но если оба пола желают одного, почему тогда мужчина никогда не отвергает домогательства любимой женщины? Тут может быть только одна причина: мужчина, который любит и уверен во взаимности, более ценит удовольствие, каковое может доставить предмету своей страсти, нежели то наслаждение, что может получить сам, а потому ему не терпится удовлетворить страсть. Женщина, что печется о своем интересе, должна более ценить то удовольствие, какое она получает, а не то, которое достигает; потому она и тянет, как может, ведь, отдавшись, она боится лишиться того, что интересует ее в первую очередь, — собственной услады. Чувство это свойственно женской природе, в нем единственная причина кокетства, которое разум прощает женщинам и не прощает мужчина
Казанова не просто гениальный любовник, которого жизненные обстоятельства превратили в бродягу, но и талантливый писатель, оставивший велико¬лепные зарисовки своей любовной практики, давший прекрасные определения любви:
Что такое любовь? Это род безумия, над которым разум не имеет никакой власти. Это болезнь, которой человек подвержен во всяком возрасте и которая неизлечима, когда она поражает старика.
Кто думает, что женщина не может наполнить все часы и мгновения дня, тот думает так оттого, что не знал никогда Анриетты... Мы любили друг друга со всей силой, на какую были только способны, мы совершенно довольствовались друг другом, мы целиком жили в нашей любви.
Принципиальное отличие Казановы от Дон Жуана в том, что второй только брал, тогда как первый умел давать, доставлять женщинам именно то, что они ждали от гениально идеального любовника.
Люди часто не видят разницы между Дон Жуаном и Казановой, — и они действительно похожи в главном: оба чувствовали себя нежеланными и брошенными, как в детстве. Со временем было замечено, что их счастливая внешность и сексуальность служили способом привлечь к себе внимание, которого им болезненно не хватало; они инстинктивно ставили карту на соблазнение, эротизировали любые отношения — подобно Мерлин Монро. В XIV веке Дон Жуан соблазнял женщин, чтобы убедиться в своей мужской силе, тогда как Казанова жаждал доказательств того, что он был желанным ребенком. Потеряв надежду обрести любовь, уважение, семью, чувство нужности, он растворял свою беззащитность в браваде и сердечной гонке. Он пытался утаить ту притягательность, которую имела для него фигура матери, и стричь шерсть с богатых аристократов, доказывая тем самым, что это под силу мальчику из бедной семьи.
Казанове хотелось видеть женщин в полной своей власти, но, как только его желание исполнялось, он оставлял их, как оставила его в свое время мать. Она была его первой любовью, она разбила ему сердце, и он всю жизнь, бросаясь от одной женщины к другой, гонялся за ее тенью.
Феномен «Казанова» отражал своеобразие века ханжества и лицемерия, предшествовавшего французской революции и рождавшего ее в своих недрах: шумные пикники вблизи эшафотов, хищный авантюризм искателей богатства и славы, изощренное сладострастие, граничащее с неврастенией, демонстративное попрание нравственности...
Пышность, манерность — все это были формы социальной выездки. Женщина могла принимать общество в постели или в ванной, поскольку как ей, так и ее гостям предписывалось маскировать настоящие чувства.
Самоконтроль был притчей во языцех, а на практике он оборачивался порой жестокостью. Общество увлекалось легендой о Дон Хуане Тенорио, испанском аристократе XIV века, холодном, искусном садисте, погубившем множество женских репутаций. Те, кто трепетали при мысли о суровой схватке характеров, радовались любовным интригам, как кровавому спорту. Игра состояла в соблазнении, изменчивости и притворстве, когда один партнер сначала совершенно покоряется, а затем стремительно и хладнокровно исчезает. Среди всех талантов больше всего холили умение пользоваться сердцем как украшением.
«Случай Казанова» поучителен не только многочисленными «победами» великого любовника, но и его жизненным поражением. В своих любовных похождениях он заходит столь далеко, что, не зная того сам, сожительствует с собственной дочерью, как два десятилетия тому назад — с ее матерью. Казанова стареет, и его преждевременное дряхление полно трагизма. Трагедия общечеловечна: дряхлеющее тело носит в себе юную душу со всеми ее желаниями и надеждами. Дело даже не в том, что раннее начало бурной жизни мстит ему ранним приходом старости, но в том, что и для самого пылкого любовника время неумолимо, он пытается — уже не как Дон Жуан, а как Дон Кихот — уверить себя в том, что подобранная им легкомысленная Розалия — его Дульсинея, но, оставаясь в здравом рассудке, сознает иллюзорность надежд вновь обрести новую Терезу или Анриетту, искренне и преданно любивших его в молодости.

Д. Аккерман:
В сущности, в сем мире близким ему был образ устрицы. В самом деле, он часто вкушал сырых устриц женской груди, испытывая особый восторг. По мнению некоторых, устрицы похожи на женские гениталии, и он с наслаждением приникал к солоноватым укромным уголкам. Риск только распалял его желание, он обожал приправлять жизнь интригами и часто уговаривал женщин заняться любовью в совершенно не подходящих для того местах — на бешеном скаку в экипаже, в двух шагах от ревнивого мужа, через тюремную решетку, на публике, порой в присутствии, иногда с участием третьего лица. Его молодость, внешность, живой ум притягивали и женщин, и мужчин, и, по всей видимости, он был бисексуалом, хотя по большей части имел дело с любовницами, а не с любовниками. Он выбирал зрелых женщин, но в своих записках тактично омолаживает их, указывая неправильный возраст. Как пишет один биограф Казановы, его дар состоял «в умении придерживать свой ум и эрекцию, тогда как все вокруг него нуждались именно в этих качествах». Неудивительно, что он подхватывал венерические заболевания одиннадцать раз, вынужден был лечиться, додумался до использования половинки лимона в качестве своеобразной мембраны и сооружал примитивный кондом из внутренностей овцы. В нем было что-то от отъявленного повесы и мерзавца. Ни одна стена не казалась ему слишком высокой, ни одно окно — слишком узким, ни один муж, как бы близко он ни находился, не мог помешать ему заняться любовью с его женой, «потому что она красива, потому что я люблю ее, потому что ее чары являются чарами, лишь если они имеют власть похерить рассудок».

Каждая любовная история была поиском золотого руна, и потому он пускал свой пенис вскачь, словно доблестного коня. Соблазняя женщину, которой он добивался, он становился неотразимым в своем пылу. «Когда лампу уносят прочь, все женщины становятся похожими друг на друга», — сказал он однажды по поводу случайных приключений с отвратительными старухами, происходивших в темноте. Но он также говорил, что «без любви сие великое предприятие становится гнусной штукой». Снова и снова он расставался со своим сердцем и терял то, что приобрел. Однако в своих подсчетах он сводил расходы с доходами. Он искал уважения и старался понравиться, склонить на свою сторону высшее общество. Прекрасный рассказчик, он изобретал множество плутней, пролагал себе дорогу, залезая под юбки бесчисленным женщинам, часто в многолюдном обществе (тогда никто из женщин не носил нижнего белья, поэтому секс на людях был особым видом развлечений), испробовал массу профессий — пытался сделать карьеру как военный, шпион, священник, скрипач, танцор, изготовитель шелков, повар, драматург, сводник, прорицатель, знаток каббалы и маг, — и это еще не все. Он втирался в доверие к императорам, папам и уличным мальчишкам, дрался на дуэлях, нежился в театральной обстановке, был вороватым, провел годы в тюрьме и многие часы в пирушках с членами королевской семьи, перевел «Илиаду» и другие произведения классических авторов, написал две дюжины нравоучительных книг и веселил в часы досуга Руссо, Вольтера, Франклина и других мыслителей. Он скрывал свое истинное происхождение и жил в страхе, что истина может всплыть. Что значил этот жалкий обман в сравнении с внутренним мошенничеством? Жизнь на лезвии ножа не давала его уму при¬тупиться, но одновременно делала его отчаянным. Как только Казанова появлялся в городе, полиция брала его на заметку — и точно так же поступали местные красотки, их мужья и любовники.
Еще Ларошфуко предупреждал, что в любовных приключениях есть все, что угодно, кроме любви. Душевная щедрость человека раскрывается не в многолюбии, но в самоотдаче. Дон Жуан вообще не способен к любви — в поисках новых ощущений он утрачивает способность глубоко чувствовать. К тому же, считает Г. Флобер, успех у женщин чаще всего признак посредственности.

Оноре де Бальзак:
Поиски разнообразия в любви — признак бессилия. Постоянство — это гениальность в любви, признак могучей внутренней силы, составляющей сущность поэта! Надо уметь обрести в одной женщине всех женщин...

«Синдром Дон Жуан», как мне представляется, состоит в сочетании страха зависимости, «использованности», униженности с интенсивной потребностью самоутверждения. В Дон Жуане обязательно присутствует Нарцисс, требующий преклонения и подчинения, любящий исключительно самого себя.
Дон Жуан бежит, потому что боится оказаться под властью. В отличие от Казановы, он всегда стремится «взять», а не «дать», «потребить» партнера. Тысяча и одна нужны ему для подтверждения собственной ценности, а не идеальной любви. Любовь тут вообще отсутствует, ибо сущностной характеристикой любви является бескорыстное служение, самоотдача. Дон Жуану же необходимо только «брать», только самоутверждаться.
Дон Жуан взыскует счастья и обещает его другим, но дать его не может, потому что в тщетной погоне — не важно за удовольствием или совершенством — он, в сущности, сам несчастен, ибо постоянно обманывает и играет судьбой тех, кому объясняется в любви. Если хотите, Дон Жуан, помимо известных интерпретаций, отражает мифологему власти, для достижения которой все средства хороши.
У М. Фриша Дон Жуан, играющий в шахматы, уже овладел философией соблазнения. Это уже наш человек — он не просто несет горе, но знает, как себя оправдать. Да, он способен полюбить любую женщину — первую встречную. Но, во-первых, вечная любовь — изобретение дьявола... «А потом придет другая и скажет, что то была она...». Во-вторых, у каждого мужчины есть нечто более возвышенное, чем женщина, стоит ему только прийти в себя...
Феномены Дон Жуана или Казановы принято считать мужской привилегией, но это ошибка. Известны выдающиеся женщины великого ума и необыкновенной красоты, имевшие своих «тысячу и одного». Реальные и литературные примеры: Клеопатра, Мессалина, императрица Теодора, Маргарита де Валуа, Анна Иоановна, Екатерина Великая, М. Цветаева, Э. Тейлор, Манон Леско...
По преданию, египетская царица предлагала придворным ночь любви при условии, что наутро любовник будет казнен:

Кто к торгу страстному приступит?
Свою любовь я продаю;
Скажите, кто меж вами купит
Ценою жизни ночь свою?

Здесь налицо тот же психологический тип: ненасыщаемая жажда подтверждения своей высокой значимости для партнера при абсолютной независимости от него, страхе быть «покоренной».
«Клеопатра» бессознательно отождествляет ценность с ценой и пытается компенсировать свое ощущение малоценности требованием высоких оценок от других людей.
«Клеопатра» боится быть «использованной», следовательно, зависимой, униженной, обесцененной.
В обоих случаях можно говорить о присутствии невротизма. Фактически и Дон Жуан, и Клеопатра ненавидят тех, с кем они были близки, не могут им простить эту близость. Бежать или уничтожить — таковы плоды такой невротической «любви».
Впрочем, наряду с Дон Жуанами в юбке встречаются и прелестные Казановы...
В наше время такой женщиной стала мало известная в нашей стране Берил Маркхем, знаменитая писательница, авантюристка, летчик, исследовательница Африки, любовница многих блистательных мужчин (от Сент-Экзюпери до лиц королевских кровей и богатейших людей мира). Кстати, среди отвергнутых Берил мужчин был Эрнст Хемингуэй, восхищавшийся написанной ею книгой  К  з а п а д у  с  н о ч ь ю  и певший дифирамбы «девочке, заткнувшей всех нас за пояс». Впрочем, автор  З е л е н ы х  х о л м о в  А ф р и к и  называл ее также «первоклассной сукой» за то, что она не захотела переспать с ним во время африканского сафари. Любовники Берил развили ее музыкальные и литературные вкусы, ввели в высшее общество, написали о ней бестселлеры, некоторые из которых вышли под ее именем. Ее сердечные перипетии получили всемирную огласку. Это была эксцентричная, роскошная женщина, заполучить которую в постель мечтали почти так же, как Мэрилин Монро.
Д. Аккерман:
Маркхем выросла в Африке и была глубоко связана с этой землей, с животным миром этой страны. В детстве она тесно общалась с местными племенами. Ни одной другой белой женщине не приходилось принимать участия в охоте наравне с местными жителями. Маркхем одинаково хорошо владела копьем и винтовкой. Должно быть, в ней было что-то от Алисы, оказавшейся в Стране Чудес, но европейское платье и длинные светлые волосы не мешали ей говорить на множестве африканских языков и сидя у костра слушать речи старейшин племен, и учиться у воинов умению выживать. Мать оставила ее в возрасте пяти лет, и еще в детстве она сумела заслужить репутацию «отлично¬го парня» в отцовской конюшне, где укрощала диких, неуправляемых породистых лошадей. В шестнадцать лет она вышла замуж за фермера, который был вдвое старше ее. В восемнадцать лет, после отбытия разорившегося отца в Южную Америку, она забрала оставшихся лошадей, добилась лицензии и начала тренировать их для скачек. В двадцать лет ее сердце переметнулось от лошадей к технике. Авиация, это новорожденное чудо, устремленное в небеса, не могло не покорить ее. К тому времени она уже рассталась с фермером и успела выйти замуж за богатого аристократа. Тем не менее она вовсю крутит романы с первыми асами авиации. Она путешествует по Англии и Африке в обществе самых очаровательных, титулованных, денежных и храбрых мужчин. Это была эпоха расцвета рекордов, и она мечтала о самоутверждении, о стремительном перелете от дурной известности к настоящей славе.
Маркхем была поистине дьявольски красива. Прекрасно сложенная, длинноногая, с раскосыми голубыми глазами, на эмоциональном уровне она была калекой. Она росла одинокой, была лишена родительской любви, но зато в совершенстве освоила премудрость выживания, требующую порой полного хладнокровия и аморальности в отношениях с людьми. Она использовала свою красоту как приманку и оружие, выставляла ее напоказ, отдавая себе отчет в том, какой гипнотической силой обладает ее внешность, торговала ею, обменивала на то, что имело для нее цену. Она воровала у друзей, беззастенчиво пользовалась их кредитом, выходила замуж ради денег и власти, не препятствуя избранникам строить себе иллюзии относительно ее чувств. Она ни гроша не имела за душой, но это нисколько не мешало ей носить роскошные платья, обедать в самых шикарных ресторанах, путешествовать лучшим классом и вращаться в высших слоях общества. Красотку, Пантеру — так ее прозвали — знали все.
Маркхем не была рождена для брака, хотя то и дело выходила замуж. О ее ветрености ходили легенды. Она изменяла своим мужьям и возлюбленным открыто и не выказывала ни тени раскаяния.
Покинув Африку, Маркхем потеряла себя. Наделенная тонкой наблюдательностью, мужеством, ловкостью, крайне ранимая, она отреклась от этих качеств, — предпочла торговать собой, своей красотой и молодостью. Сердце — это валюта и торговая марка всех казанов обоего пола. Но в конце жизни она стала одинокой трагической фигурой и все больше времени проводила, танцуя на балах своей памяти. Ее вечный полет соло от одного любовника к другому вспугнул саму любовь, умчавшуюся от нее прочь.


Рецензии
Добрый день !
Игорь Иванович, прекрасное изложение, великолепные сравнения !
Перечитываю не счесть в который раз. Столь много нового для меня о Дон Хуане и Казанове, не знал таких подробностей из жизни известнейших ловеласов.
Но мне ближе Дон Хуан - он более романтичен и благороден. Возможно это влияние пушкинского "Каменного гостя" ?
И есть еще одно, имя Дон Хуана я слышу довольно часто.
Топ-топ-топ ! Маленькие ножки стучат по полу, и вот он взбирается в нашу постель.
Вначале он всегда ложится, именно ложится, на меня. На грудь, или на бок, это уж как получится. Я сплю ближе к двери, я для него всегда первый объект исследования.
Он быстро ощупывает меня, обязательно проводит ладошкой по моему лицу, принюхивается, буквально на секунды задерживается, а затем перекатывается, и исчезает в просторе постели.
Через какое-то время меня трогают мягко за руку :
- Мой сладкий Дон Хуан опять приходил !
- Ты отнесла его ?
- Отнесла. Он так нежно обнимается и целуется. Как думаешь, это пройдет ?
Я никогда не отвечаю на этот вопрос, только пожимаю плечами в темноте. Ответ, разумеется, у меня есть - это пройдет, и, более того, относительно скоро пройдет. Но лучше промолчать. Пусть все будет так, как сегодня. И, конечно, я слышал, как она вставала относить его. Но сделать вид, что спал, и ничего не слышал, правильнее. Я знаю, что это ночное свидание сладко им обоюдно. Когда это пройдет, останутся лишь воспоминания, приятные, но уже воспоминания.
Почти два года, как в нашей семье появился Гай, для меня он третий сын, и, похоже, что самый любимый, потому, что еще очень маленький, и довольно беззащитный, разница в возрасте со старшими сыновьями сумасшедше огромна. Ему лишь недавно исполнилось семь лет, он мог им быть тоже сыном.
Биологическая мама - филиппинка, покинула страну с отказом от материнства, сведений о биологическом отце у нас нет.
Усыновление Гая - решение Джейн. Но когда я увидел его в первый раз, то сразу понял, что это зачет за все грехи, быть может, также самое важное решение в моей жизни ?
Я, на беду, оказался препятствием в процессе усыновления потому, что, как бы правильней то выразиться ? Я - blurry personality, в определенном смысле. Из-за этого потребовалось лишних пару месяцев на сбор дополнительных документов.
Все решилось положительно, к счастью.
Уже за это время ушла боязнь темноты, которая была в начале ( оставляли везде, где было можно, свет ночничков ), а вот боязнь снова потерять маму пока жива, оттого иногда и проверяет ночью, на месте ли она ?
Как-то я взял его с собою на работу, не с кем было оставить. Решил занять распаковкой мелочевки, мы получаем ее в картонных коробочках, распаковываем и укладываем в ячейки на стеллажах, так удобней работать. Это метизы, пластинки, и уголочки всякие. Ребята распаковывали и укладывали, а он должен был только собирать картон.
Через час зовут : иди, посмотри что он делает, но так, чтобы незаметно ! Зашел тихонько за стеллажи, с обратной стороны, смотрю через полки : пыхтит, работает, что-то даже бормочет. Аккуратно собирает картон, строго по размерам, и увязывает его лентой-клипсой ! Оказывается, что сам ее нашел, и знает ей применение. Значит, когда-то доводилось делать подобное.
Пришлось заплатить за квалифицированный труд.
Никакой связи с знаменитым Дон Жуаном здесь нет. Пройдут годы, и будем только вспоминать те сладкие времена, когда к нам приходил ночью гость. Который затем вырос, и потому стал другим.

Спасибо за интересные познания, мне они очень кстати, поверьте ! Долгих лет !
Ваш М.
.

Майк Нейман   21.04.2018 19:07     Заявить о нарушении
Спасибо, дорогой Майк, за "долгие лета! Но, главное, очень рад Вашему счастью и желаю его умножению!

Ваш друг

Игорь Гарин   21.04.2018 21:02   Заявить о нарушении
Дорогой Игорь !
Счастье нельзя умножить. Попытки добиться этого, увеличения счастья сразу, и в разы, приводят только к негативному результату, зачастую подобному умножению на ноль.
Счастье добавляется крайне малыми толиками. Мой жизненный опыт утверждает только это.
Я с упоением читаю сейчас Ваши статьи, размещенные вчера и сегодня. Есть уже желание ответить, но хочется кое-кого втянуть в обсуждение, там у Вас интереснейшая тема затронута в одной статье. Ведь если в комнате зудит комар, то почему он мучит лишь одного человека ?
Лета Ваши будут долгими, как и у Ваших близких. Задумываться и переспрашивать не надо. Сегодня день не закончился, значит новый наступит завтра :-).
Ваш
М.

Майк Нейман   23.04.2018 23:19   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.