Расчеловечивание любви

Глава из книги Игоря Гарина "Любовь", «Мастер-класс», Киев, 2009, 864 с.  Цитирования и комментарии даны в тексте книги.

Настоящая любовь не терпит посторонних.
Э. Ремарк

Любовь — самое интимное, что существует в жизни человека. Свобода личности — это, прежде всего, невмешательство государства и общества в душевную жизнь. Но... Все разновидности тоталитаризма не могли пустить на самотек то, что касается «ядра личности», не допускали возможности «ускользнуть» от контроля и опеки. Сама специфика любви — образования пары, фактически представляющей общественную ячейку, но не подчиненной общественным установлениям, — обостряла желание «господ-мыслителей», устроителей «светлого будущего» взять под контроль самое     глубокое чувство человека. Отнюдь не случайно в одном из первых коммунистических государств, созданном несколько веков тому назад иезуитами в Парагвае, даже соитие происходило только после удара колокола, разрешавшего мужьям исполнение супружеских обязанностей...
Начиная с утопии Платона, «конструкторы грядущего» воплощали личные вожделения в виде многочисленных разновидностей «городов солнца», точнее сказать, новых Содома и Гоморры, отвечающих вкусам их авторов.
В государстве Платона, частично списанном с ликурговской Спарты, брак заключался только на год, так чтобы каждый мужчина и каждая женщина могли «насладиться» пятнадцатью-двадцатью партнерами, впрочем, партнеров здесь не выбирали — все решал жребий. Детей у родителей отбирали и отдавали в государственные дома, — на «государственное воспитание». Платон фактически ликвидировал все виды любви — взрослой, родительской, детской. Личные чувства поставлены им на службу государству: семью заменяет инкубатор, материнство и отцовство — государственное регулирование. Ликург в какой-то мере пошел еще дальше: граждане Спарты должны рождаться не от кого попало, а от «лучших отцов и матерей». Единственной целью полового сожительства в Спарте было рождение будущих граждан.
Хотя Городом Солнца Кампанеллы якобы правили Мощь, Мудрость и Любовь, под последней подразумевался человеческий скотный двор, в котором спаривание происходило под надзором начальников и ветери... тьфу, — врачей. Кампанелла называл граждан своего города «производителями», а любовь — «производством потомства».
Под Мощью и Мудростью творец Города Солнца разумел тщательно продуманную коневодческую «технологию» спаривания — без индивидуальной любви, личных склонностей и свободы выбора — все доверено ветери... тьфу, начальникам. Рождение детей здесь не более чем производство, «направленное ко благу государства, а не отдельных лиц, причем необходимо подчиняться властям»: «Производство потомства имеет в виду интересы государства, а интересы частных лиц — лишь постольку, поскольку они являются частями государства».
Вполне логично (все города солнца обоготворяют логику) в человеческом скотоводстве Кампанеллы, не требующем любви и личных чувств, возникает общность жен: «жены общи и в деле услужения, и в отношении ложа»...
Ни одна женщина не может вступать в сношение с мужчиной до девятнадцатилетнего возраста; а мужчины не допускаются к производству потомства раньше двадцати одного года или даже позже, если они имеют слабое телосложение. Правда, иным позволяется и до достижения этого возраста сочетаться с женщинами, но только или с бесплодными, или же с беременными, дабы не довести кого-нибудь до запретных извращений. Пожилые начальницы и начальники заботятся об удовлетворении половых потребностей более похотливых и легко возбуждающихся, узнавая об этом или по тайным их просьбам, или наблюдая их во время занятий в палестре. Однако же разрешение исходит от главного начальника деторождения — опытного врача, подчиненного правителю любви. Тем же, кого уличат в содомии, делают выговор и заставляют в виде наказания два дня носить привешенные на шею башмаки в знак того, что они извратили естественный порядок, перевернув его вверх ногами. При повторном преступлении наказание увеличивается вплоть до смертной казни. Те же, кто воздерживается от совокупления до двадцати одного года, а тем более до двадцати семи, пользуются особым почетом и воспеваются на общественных собраниях. Когда же все, и мужчины и женщины, на собраниях в палестре, по обычаю древних спартанцев, обнажаются, то начальники определяют, кто способен и кто вял к совокуплению и какие мужчины и женщины по строению своего тела более подходят друг другу; а затем, и лишь после тщательного омовения, они допускаются к половым сношениям каждую третью ночь. Женщины статные и красивые соединяются только со статными и крепкими мужами; полные же — с худыми, а худые — с полными, дабы они хорошо и с пользою уравновешивали друг друга. Вечером приходят мальчики и стелют им ложа, а затем их ведут спать согласно приказанию начальника и начальницы. К совокуплению приступают, только переварив пищу и помолившись богу небесному.
Только один пример патологической безжалостности автора  Г о р о д а  С о л н ц а: женщина, пытающаяся скрыть физический недостаток под красивой одеждой, карается здесь... смертной казнью (!).
Один из разделов трактата Шарля Фурье  Н о в ы й  л ю б о в н ы й  м и р  называется «Удовольствия при режиме гармонии — государственное дело». Не поленимся полистать ветхие желтые страницы:
В теории любви, как и во всех других теориях, цивилизованным людям, преисполненным самодовольства при ничтожности их реальных успехов, без труда удается убедить себя, что они достигли максимальных познаний.
Ошибочность представления о любви цивилизованных философов связана с тем, что их спекуляции в этом вопросе касались исключительно парной любви: в силу этого они и пришли к одному и тому же результату, каковым является эгоизм, неизбежное следствие ограниченности парной любви. Поэтому в размышлениях об освобождающих эффектах любви следует основываться на ее коллективном отправлении, и именно по этому пути я намереваюсь следовать. Иначе не было бы никакого средства побудить Психею и Нарцисса вступить в отношения с двумя другими лицами: это означало бы двойную неверность, страсть отталкивающую и отвратительную. Но я могу доказать, что если каждый из них будет отдаваться множеству искателей при определенных условиях, применимых также в цивилизации, в глазах публики, искателей и своих собственных оба они превратятся в образец добродетели, результатом чего будет всеобщая связь, в том числе связь с публикой, влюбленной менее, чем искатели, но охваченной таким же энтузиазмом при виде филантропической жертвенности, проявленной ангелической парой.
Не нужно спешить ничего предрешать в этом вопросе, пока не познаны необычные побуждения, действующие при этом. В гармонии найдутся средства облагородить все, что может благоприятствовать мудрости или приращению богатств, добродетели или расширению социальных связей; и гармония же дискредитирует то, что делает жизнь людей беднее и ведет к сокращению числа связей.
Итак, вступая в связь с двадцатью лицами, пылающими к ним страстью, Психея и Нарцисс способствуют прогрессу мудрости и добродетели. Необходимо, чтобы эта связь была священной в глазах всего общества, чтобы она протекала в максимально облагороженных формах, прямо противоположных развратным оргиям цивилизованных.
Каждый из двадцати воздыхателей Психеи хочет ею насладиться и вместе с тем хочет, чтобы она была обесчещена, если окажет милость девятнадцати остальным. Но разве он обладает на нее большими правами, чем эти остальные? Ведь они все ее одинаково любят. Каждый из них красотой не уступает ему, а возможно, и превосходит его      заслугами и правом на обладание Психеей. По справедливости, она должна относиться к другим так же, как к нему, и если она согласится одарить их всех своей благосклонностью, она будет в 20 раз щедрее, а они — в 20 раз несправедливее и отвратительней.
На это каждый из искателей отвечает: моя природа говорит мне, что Психея поступит гнусно, отдавшись девятнадцати другим претендентам, я хочу, чтобы она принадлежала исключительно мне. Но того же самого хочет каждый из двадцати. Как же вас всех удовлетворить?
Допустим, Психея и Нарцисс влюблены друг в друга. Они самые красивые молодые люди в Гниде, так что сорок претендующих на них мужчин и женщин находят вполне нормальным, что они отдают друг другу предпочтение. Однако, если, следуя непостижимому при наших нравах порыву, Психея и Нарцисс согласятся принадлежать друг другу лишь после того, как вступят в связь по очереди с каждым из двадцати соискателей, благородное самопожертвование двух влюбленных, лишающих себя близости ради друзей, станет столь же почетным, сколь презренна обычная проституция. Но какие, собственно говоря, мотивы могут побудить наших влюбленных принести себя в жертву удовольствию сограждан? Это и будет объяснено при разборе степеней любви или чистого чувства в высшей степени. А до этого признаем, что современной любви чужда эта прямая и либеральная направленность и она развивается в прямо противоположном, эгоистическом направлении.
...Я вправе заверить, что гармония посеет семена либерализма в вопросах любви, которые будут развиваться в направлении, противоположном развитию наших нравов. Это даст ангелическим парам и тем, с кем они вступают в связь, возможность вкусить возвышенного и святого опьянения, высокого сладострастия, столь же превосходящего наш нынешний эгоизм, сколь очарование юношеской любви превосходит игры десятилетних мальчишек.
А если добавить, что в устройстве, которое я собираюсь описать, эгоистическая или цивилизованная любовь будет разрешена всем на совершенно законном основании, станет очевидным, что новое устройство, вводящее зародыш всеобщей связи и удовлетворения, является воистину божественным , и что мы жестоко ошибались, принимая за божественную страсть современный модус любви или исключительную, нелиберальную любовь, склонность чисто человеческую, исполненную эгоизма и отмеченную печатью порока, свидетельствующую об отсутствии божественного духа.
Приведенные фрагменты пленяют своей «святой простотой» — полным отсутствием экивоков, идеологии, камуфляжа. Бессознательное желание предтечи коммунизма, эксгибиционистски выставленное на всеобщее обозрение...
У Фурье любовь тоже поставлена на службу монстру Государства, является служанкой плана, средством повышения производительности труда, приманкой для сбора людей на тяжелую работу:
При помощи одного лишь рычага любви можно собрать 120 миллионов легионеров обоего пола, которые будут выполнять работы, одна мысль о которых привела бы в оцепенение от ужаса наши жадные до наживы умы.
Любовное ухаживание, ныне столь бесполезное, станет, таким  образом, одним из самых блестящих двигателей социального механизма.
Естественно, в городах солнца, всех этих «гармониях», фалангах, фаланстерах, проблемы любви исчезли, потому что место сложного, одухотворяющего чувства заняли схема, «геометрия», процесс.
Даже наши вынуждены признать:
Такое отношение к любви не исчезло и сейчас, хотя оно кое в чем изменилось и поубавилось. Особенно заметно оно в «рядовых»,  «средних», серых по своему качеству книгах.
Об этом у нас не принято распространяться, но большинство авторов утопий имело психические отклонение — от мегаломании и комплекса величия до сексуальных отклонений. Тот же Фурье не скрывал свою лесбиянофилию и синдром подглядывания.
М. Мамардашвили:
Вы знаете прекрасно, что женщины очень часто любят педерастов — не в том смысле, что с ними крутят любовь, а относятся с симпатией, понимают их и дружат с ними, есть на то, очевидно, причины, и покровительствуют им. И наоборот, есть в мужчинах склонность к лесбиянкам, склонность в смысле покровительства, понимания... Фурье обнаруживает в себе, что он, оказывается, может испытать любовное счастье, наблюдая, как на его глазах его возлюбленная faire l’amor с другим человеком (любовь втроем).
Противоположной коммунистической свальности, но равно тоталитарной точки зрения на проблему любви придерживался Томас Мор. В его утопии брак (точнее — сожительство) строжайшим образом регламентирован: разводы практически исключены, нарушение супружеской верности карается «строжайшей формой рабства», а «повторное прелюбодеяние — смертью». В утопии Мора жестоким наказаниям подвергают и осмелившихся любить до наступления брачного возраста (восемнадцать лет для девушек и двадцать два года для молодых людей). Их любовь определена как прелюбодеяние, ибо она — вне уз брака.
Огосударствление любви присуще не только творцам утопий, но и другому предтече наших демиургов — я имею в виду Гегеля. В современной любви его не устраивает «личное чувство единичного объекта», живущего не общи¬ми интересами («политическими целями, отечеством»), а «лишь собственным Я, которое хочет получить обратно свое чувство, отраженное другим Я».
Идеалом любовных отношений для Гегеля является античность, Спарта, которая жила «всеобщими интересами». Но, увы, ныне любовь к женщине и любовь к отечеству отделились друг от друга. Свою задачу философ усматривает в очередном «синтезе»: любовь — инструмент государства, потому что ее главным плодом становятся будущие его граждане.
Фанатизм и любовь. Я не терплю фанатизма, в какой бы форме он не проявлялся, тем более — в любви. Любовь может быть небесной, мистической, но фанатическая любовь изначально содержит в себе насилие, порой даже не скрывает свою разрушительность. Фанатизм для меня — синоним агрессивности, беспощадности, иррациональности, садизма. Большинство видов фанатической любви вообще не относится к конкретному человеку — это любовь к «почве и крови», революции, партии, религиозный, классовый, расовый фанатизм.
Фанатизм всегда репрессивен, в том числе по отношению к любви. Поскольку любовь персональна, индивидуальна, лидеры экстремистских движений, допускавшие любовь в своей частной жизни или даже злоупотреблявшие сексом (как Берия или Мао дзе Дун), видели в сплоченности пары преграду сплоченности партии, класса, религиозной группы. Индивидуальной любви они противопоставляли альтернативу любви коллектив¬ной, идеологической (вплоть до свального греха и промискуитета). Исключительное положение влюбленной пары становится помехой для установления всеохватывающих коммунистических отношений. Это не новое изобретение: анабаптисты Мюнстера насаждали «сексуальный коммунизм», а русские нигилисты и последователи Чернышевского ратовали за свободу секса или «новые формы» брака...
Болезненное отношение русских интеллигентов к проблемам секса, восходящее к «традициям»  Ч т о  д е л а т ь?, демонстрируют множество странных браков, напоминающих союз Лу Саломе и Фреда Андреаса.
А. Эткинд:
По требованию Саломе, которое было выдержано в течение многих десятилетий совместной жизни, брак не включал в себя сексуальной близости между супругами. До нас дошли описания неудовлетворенной страсти Андреаса и сопротивления, которое исходило от Лу и которое она никогда, даже в своих поздних мемуарах, не объясняла.
В России традиция нереализованных браков была заложена за поколение до Лу Саломе. Следуя ответу Чернышевского на его же вопрос «Что делать?», молодые лю¬ди вступали в фиктивные браки, которые не реализовывались в сексе. Так жили супруги Чернышевские, Бакунины, Шелгуновы, Ковалевские... В одних случаях эти браки вели в конце концов к обычной семейной жизни, в других супруги предоставляли друг другу полную свободу, в третьих формировались разного рода альянсы. Отрицанию, таким образом, подвергался не брак, как у старообрядцев-безбрачников, а секс в браке. У этой своеобразной традиции тоже были давние корни, религиозные и литературные. Во всяком случае она сыграла значительную роль в русской культуре, передаваясь из поколения в поколение. На рубеже XIX и XX веков примерно такой же характер имели браки Мережковских, Бердяевых, Андрея Белого и Аси Тургеневой, Сологуба и Чеботаревской, Блока и Менделеевой-Блок...
Странный брак Лу Андреас-Саломе получает смысл именно в этом контексте. Еще до брака с Андреасом она пыталась выстроить асексуальные отношения с философом Полем Рэ, приглашая в них в качестве третьего партнера Ницше; дело было через четверть века после знаменитых русских альянсов Шелгуновых-Михайлова и Обручевой-Бокова-Сеченова... Помимо литературных текстов, был и вполне определенный посредник между Саломе и немолодой уже русской традицией: Мальвида фон Мейзенбуг, друг Герцена и воспитательница его дочери, автор «Мемуаров идеалистки», хозяйка римского салона, в котором она искала новых форм отношений между полами.
Потеряв в конце концов девственность (ей было уже за тридцать), Саломе вновь пытается осуществить проект своей юности в виде сожительства со своим мужем и с Рильке. Естественно, что втроем они, как паломники, едут в Россию. «В его воображении поэта Россия вставала как страна вещих снов и патриархальных устоев», — писала о Рильке его русская знакомая Софья Шиль.
Я не утверждаю, что половая «дремучесть» — завоевание социализма. В конце концов, у ложа древних греков стояла статуя Афродиты, а в XVII веке московиты, как о том свидетельствует Олеарий, завешивали иконы, ложась с женой...
Отнюдь не случайны и русские частушки, присказки, поговорки такого толка:

За страданье деньги плотят,
Девок — любят, жен колотят.

От того терплю, кого больше всех люблю.

Полюбив, нагорюешься.

Русская матерщина, это ярчайшее выражение национального бессознательного, суть эпатажная реакция на метафизический, онтологический трагизм русской жизни, бессильная месть за вековечное подавление человеческого «я», злобный ответ на совокупное общественное и государственное зло, которому нет конца, словесная разрядка внутреннего насильственного импульса, насилием порожденного, сублимирующее выражение тотального взаимного неуважения, ущемления, попрания, уничижения — плевок в лицо другому, олицетворяющему и злой мир, и неоправдавшие надежды святыни, и разрушенные родовые связи, и убогую личную жизнь...
Подобно тому, как религиозный аскетизм чреват ужасающими сексуальными извращениями, «моралька» Толстого имела своими последствиями и ужасающую пошлость описания любовных отношений в нашей «классике», особенно социалистического периода, и бесконечные «фигуры умолчания» — лучше сказать, сокрытия, и сексуальную безграмотность населения, исковеркавшую жизнь многих поколений и подорвавшую здоровье миллионов женщин, и деградацию культуры за счет трансформации культурных форм в уборно-заборные, и русскую матерщинность, во многом носящую «вытесняющий характер» и постепенно — в силу мощи такого вытеснения — заместившую нормальную человеческую речь *.
Когда культура не имеет школы Боккаччо, Джойса и Генри Миллера, тогда и возникает шизофреническая и лицемерная культура, о которой Синявский писал:
Хорошо быть добрым, пить чай с вареньем, разводить цветы, любовь, смирение, непротивление злу насилием и прочую филантропию. Кого они спасли? что изменили в мире? — эти девственные старички и старушки, эти эгоисты от гуманизма, по грошам сколотившие спокойную совесть и заблаговременно обеспечившие себе местечко в посмертной богадельне.
Концепция эгоизма любви своим происхождением во многом обязана идеологическим и религиозным построениям, стремлению держать человека на коротком поводке. Все коллективные движения, требующие беззаветной преданности групповым или классовым интересам, видят во влюбленной паре помеху и угрозу для тоталитарного влияния. «Приватность» любви представляет собой определенную потерю для целостной идеологии. Поэтому-то и возникают обвинения в эгоцентризме, стремлении влюбленных ускользнуть от «общества» в «семью».
Логическое развитие подобной идеологии (особенно марксистской) приводит к тому, что не только частная жизнь, но и «частная собственность», то есть собственность, неподвластная политической монополии государства или партии, начинает подвергаться остракизму. Чем более тоталитарной является идеологическая, религиозная и политическая система, тем враждебнее относится она к тем, кто хочет быть независимым от ее власти. Поэтому система проявляет враждебность и к влюбленной паре как к самой мелкой социальной единице, способной бросить ей вызов.
Увы, дело даже не в коммунизме, все залегает гораздо глубже. Православная догматика, ратуя за высокую духовность, всегда отличалась бедностью и сухостью чувств. Ей не хватало экзистенциальности, персонального начала, в индивидуализме она всегда видела безродное люциферовское начало. Оттого-то «родовое сознание» для нее «глубже и существеннее персонального», а соборность выше человечности...
Поскольку персональный, интимный характер любви входил в противоречие с идеологией приоритета общественных отношений, коммунистическая философия и этика любви были полностью идеологизированы, а идеология «простого советского человека» сориентирована на полное подчинение чувств и мыслей интересам тоталитарного государства. Отсюда декларация права государства на вмешательство в частную жизнь, практика «партийных разборок» и отношение к личности «всего лишь как к средству по отношению к благу целого».
В обществе, где «общественное выше личного», а государство приоритетней человека, любовь негласно попадала в разряд «опасных» проявлений как плохо поддающаяся контролю «органов».
Впрочем, неконтролируемость в ряде случаев преодолевалась весьма успешно и в период пролеткульта, и в период массовых репрессий. Достаточно вспомнить, как на комсомольских собраниях первых лет Советской власти публично разбирались и осуждались чувства влюбленных. Любовь трактовалась как буржуазный пережиток. Широко известны случаи доносительства супругов друг на друга, обвинения со стороны органов в недоносительстве, публичные отречения от обвиняемых. Семейные узы нередко использовались как средство политического шантажа. Примером могут служить судьбы репрессированных жен В. М. Молотова, М. И. Калинина и др. Обычными стали обращения супругов в парткомы с просьбой вмешаться и вернуть в семью нерадивого мужа или жену, подозрительный интерес общественности к личной жизни граждан.
Практически и до сегодняшнего дня воспитательная работа в школах понимается в основном как ориентация школьников только на будущую профессиональную и общественную деятельность. Дети рассматриваются как потенциальные общественные (в узком смысле) субъекты, в силу чего формирование культуры любовных отношений и впоследствии отношений в семье становится делом удачи отдельного индивида, нередко отдается на откуп исковерканным семьям, сомнительным компаниям, которые массовым тиражом воспроизводят образцы уродливых взаимоотношений в любви.
Конечно, и в таких условиях любовь продолжала существовать, однако тема любви вместе с темой человека была словно бы запретной, слишком уж личностной, слишком уж близко стоящей к проблеме свободы выбора, чтобы разрабатываться философией того времени. В основном любовь рассматривалась в ней как предельно общее понятие, включающее преимущественно такие аспекты, как любовь к Родине, к родителям и детям, природе и т. д.
Подверженными той же идеологической установке оказались официальная литература, а также театр и кино прошлых лет, где втиснутая в рамки производственной или военной тематики любовь скупо пробивалась к читателю и зрителю, формируя в основном самые примитивные представления о ней. Знакомство же с произведениями, уже созданными в те годы, но опубликованными с большим опозданием в наши дни, убеждает лишь в том, что в социальных катаклизмах своего времени их авторам было не до описания любовных переживаний. Чудом выживший после работ на золотом прииске герой рассказа Варлама Шаламова «Тифозный карантин» понимает, что у него нет ничего, кроме собственного тела. «Его обманула семья, обманула страна. Любовь, энергия, способности — все было растоптано, разбито».
Не только страна — вся коммунистическая культура деформировала, уродовала, идеологизировала любовь, навязывала стыдливо-ханжеское отношение к ней, формулой которого стал ответ «настоящей коммунистки» Филу Донахью на вопрос, как в Советском Союзе обстоит дело с сексом? Этот ответ общеизвестен: «У нас секса нет!».
Дисгармоничное развитие всего общества не могло не обнаружить себя, помимо других важных сфер, и в сфере любовных и семейных отношений, где противоречия проявляются наиболее явно в силу их обнаженного характера полной открытости. В то же время пробел в воспитании чувств, представлений о любви у советского человека, возникший в результате бездействия или неадекватного воздействия чрезмерно идеологизированной литературы, философии, кино, способствовал определенному обесцениванию любви в глазах общества. Социологические исследования показывают, что у молодых ученых-гуманитариев Академии наук БССР (заметим, несравненно ближе, чем «технари», знакомых с культурно-историческим наследием, с гуманистической традицией в любви) любовь занимает лишь шестнадцатое место из двадцати четырех указанных жизненных ценностей.
Когда любовь вытесняется классовой ненавистью, вездесущими врагами, шовинизмом, ксенофобией, тогда вместо нее возникают зловещие идолы — партии, государства, «единственно правильной веры», идеологии. Неразвитость — нравственная, политическая, религиозная, культурная — не что иное, как дефицит любви, вынуждающий во всем видеть вражеские происки. Эволюция культуры — это всегда эволюция любви, спасающая от искушения поклоняться идолам, бесам, совратителям человечества, подменяющим жизнь в любви головными химерами, утопиями, революциями, тирана¬ми.
Расчеловечивали, обесчеловечивали любовь не только коммунисты. Подмена любви героизмом осуществлялась и идеологами фашизма:
Я убил любовь, заместив ее возвышенным сладострастием героизма... Вот новое сладострастие, которое освободит мир от любви, когда я осную религию экстериоризованной Воли и повседневного Героизма.
Я много писал о параллелях между коммунизмом и фашизмом — ими изобилует и отношение тех и других к сексу. С приходом Гитлера к власти немецкие исследования в области пола были прекращены, возглавляемый Хиршфельдом Институт сексологии закрыт, а его архив сожжен.  Прекратил свое существование   Ж у р н а л  с е к с о л о г и и. Преследованию подверглись почти все исследователи сексуальности, получившие к тому времени мировую известность.
Изучение сексуальности не согласовывалось с концепцией фашизма. Представители данного направления в науке были слишком либеральными и критически относились к общественному устройству; кроме того, многие из них были неарийского происхождения. Это направление исследований заклеймили как выражение «еврейского нравственного упадка», как инструмент, который был направлен на разложение нордическо-арийской морали, и оно было ликвидировано. Изучение сексуальности, как и многие другие направления исследований и все научные дисциплины, стало жертвой враждебной науке фашистской системы.
Фашисты тоже пытались подменить любовь к женщине любовью к машине, оружию, а заодно облегчить воспроизводство арийцев коннозаводскими методами...
Мы «прославляем любовь к машине, пылающую на щеках механиков, обожженных и перепачканных углем. Случалось ли вам наблюдать за ними, когда они любовно моют огромное мощное тело своего локомотива? Это кропотливые и умелые нежности любовника, ласкающего свою обожаемую любовницу».
Или еще:
Лучший мужчина будет оплодотворять множество женщин, а остальные удовлетворять свой половой инстинкт с помощью государственного института проституции.
Как, говорится, был бы фюрер, а профессора и поэты всегда найдутся...
Отсутствие полового воспитания и сексуальная распущенность не препятствовали в СССР борьбе с таким «социальным преступлением», как гомосексуализм. Андре Жид пытался убедить Сталина в преступности государства, объявившего гомосексуализм уголовно наказуемым. Может быть, реакцией на это стали массовые аресты гомосексуалистов в Москве, Ленинграде, Харькове и Одессе в январе 1934 года. В марте того же года был опубликован закон, определивший сожительство мужчин уголовным преступлением, караемым тюремным заключением сроком до восьми (!) лет. Возможно, преследование гомосексуалистов в СССР стало реакцией на дело Рема в Германии, «свидетельствующее о вырождении фашистской буржуазии». Компанию поддержал и наш «буревестник», почти тогда же защитивший режим от обвинений в лагерном геноциде на Соловках и строительстве Беломорканала...
В связи с массовыми арестами среди гомосексуалистов в Советском Союзе воцарилась паника. Утверждают, что немало солдат и командиров Красной Армии покончили с собой. До 1934 г. в Советском Союзе не было доносительства, но после событий 1934 г. оно возродилось.
Идеолог борьбы за «новую жизнь» в СССР, коммунистический поп Залкинд, ратовавший за коллективистское половое воспитание пионеров, исходил из иезуитской концепции абсолютного подавления детской и подростковой сексуальности, считая их «паразитическими»: пионерское движение, писал он в статье «Некоторые вопросы полового воспитания юных пионеров», должно бороться с паразитическим переключением энергии подрастающих детей на сексуальные цели.
Раннему половому влечению подвержены главным образом одичавшие, одинокие дети, те дети, которые лишены активной живой связи с ровесниками, которые слишком часто остаются предоставленными самим себе.
Если пионервожатые сумеют предложить детям материал для пионерской работы в такой форме, которая соответствует потребностям переходного возраста, то не останется энергии для преобладания паразитического начала.
Активный коллективизм — лучшее средство воспитания чувства сексуального равенства, ведь товарищ по труду не вызывает ненужных мыслей любовного характера. На это не остается ни лишних сил, ни свободного времени.
Следуя худшим рецептам иезуитско-монастырского авторитарного «воспитания» подростков, Залкинд фактически стремился к исключению сексуальности (в период полового созревания!) в интересах коллективизма, видя в последнем способ полного подавления половой жизни. «Здоровое половое развитие» при этом означало полное подавление каких-либо сексуальных проявлений в коллективе, тождественно равное формуле: «у нас секса нет!». В пионерской организации и речи не может идти о любовных переживаниях, потому что это вредит коллективизму, отвлекает от «созидательной» и «творческой» жизни. Вот почему «непрерывный контроль со стороны коллектива над сексуальным и другим поведением детей должен быть основой здорового полового развития». Фактическим идеалом здесь было бы использование методов ВЧК и «топтунов» для тотального надзора за молодежью с целью предотвращения «ненужных любовных приключений».
В. Райх:
Залкинды договариваются до нелепостей, потому что они не отличают нарушенную любовную жизнь от ненарушенной, потому что они не видят: именно препятствия любовной жизни и создают одичание, так как сексуальное влечение никогда не может быть убито. Это делает совершенно невозможным и сотрудничество в коллективе.
Залкинды пропагандируют «равенство между полами» при недозволенности любовной жизни. Они делают то же самое, что и некий руководитель католической молодежи, с той лишь разницей, что они не отрицают, еще не отрицают совместного воспитания представителей обоего пола. Но именно из-за этого они доходят до абсурда. Конкретно речь идет вот о чем: что нам делать, если юноша и девушка сделали вместе важную политическую или организационную работу и влюбились друг в друга? Как же быть? Осуществлять контроль со стороны коллектива или «задушить» влюбленность в процессе дальнейшей работы? Или с помощью воздержания осуществить сексуальное равенство? И это в таком возрасте, который сам Залкинд называет «серьезнейшей стадией детского развития — стадией созревания половых влечений».
В чем же, собственно, заключается «сексуальное оздоровление детей» и их половое воспитание? Каковы конкретные методы? Послушаем ответ «красного профессора»:
...Он [пионервожатый] не должен читать детям лекций о половом вопросе. Более того, он вообще не может говорить с детьми специально на сексуальные темы.
Иными словами, сверхсложная проблема полового воспитания решается по-буденовски — шашкой: сталинскую «крылатую фразу»: «нет человека — нет проблемы» можно переформулировать: «нет проблемы — говорить не о чем».
Вершиной «творчества» Залкинда на ниве социалистического полового «воспитания» стала программная инструктивно-пропагандистская статья  Д в е н а д ц а т ь  п о л о в ы х  з а п о в е д е й  р е в о л ю ц и о н н о г о  п р о л е т а р и а т а (1924):
Если то или иное половое проявление содействует обособлению человека от класса, уменьшает остроту его научной (т. е. материалистической) пытливости, лишает его части производственно-творческой работоспособности, необходимой классу, понижает его боевые качества, долой его. Допустима половая жизнь лишь в том ее содержании, которое способствует росту коллективистических чувств, классовой организованности, производственно-творческой, боевой активности, остроте познания...
Половое должно во всем подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во всем его обслуживая...
То же — в работе  Р е в о л ю ц и я  и  м о л о д е ж ь:
Половая жизнь — для создания здорового революционно-классового потомства, для правильного боевого использования всего энергетического богатства человека, для революционно-целесообразной организации его радостей, для боевого формирования внутриклассовых ¬отношений — вот подход пролетариата к половому вопросу.
Отсюда — все те элементы половой жизни, которые вредят созданию здоровой революционной смены, которые грабят классовую энергетику, гноят классовые радости, портят внутриклассовые отношения, должны быть беспощадно отметены из классового обихода — отметены с тем большей неумолимостью, что половое является привычным, утонченным дипломатом, хитро пролезающим в мельчайшие щели — попущения, слабости, близорукости.
Как говорится, не убавить, не прибавить...
Поскольку «класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешиваться в половую жизнь своих членов», — то и вмешивались, с коллективным удовольствием требовали от «провинившихся» «гнать подробности» на партийных собраниях...
Стоит ли после сказанного удивляться тем судорожным формам и тому невротизму, которые были свойственны чекистскому «половому воспитанию»? Стоит ли удивляться его извращениям и жутким последствиям? Стоит ли удивляться, что «секс» стал пугалом коммунизма? Стоит ли задаваться вопросом, почему была исковеркана интимная жизнь большинства строителей «светлого будущего»?
Ныне взгляды Залкинда пытаются представить, как нечто исключительное, вульгаризующее марксизм. Ложь! Достаточно вспомнить общеполитический лозунг большевиков, возникший в результате «огрехов» при работе с молодежью, лозунг этот — «Воздержание!» — глупый и невыполнимый.
Фанина Халле:
Представители старшего поколения, втянутые в дискуссию, — ученые, специалисты по социальной гигиене, партийные работники — занимали тогда позицию, близкую ко взглядам Ленина, которую народный комиссар здравоохранения Семашко следующим образом сформулировал в письме к учащейся молодежи: «Товарищи, вы пришли в высшие учебные заведения и техникумы, чтобы учиться. В этом ведь и заключается сейчас главная цель вашей жизни. И подобно тому, как все ваши побуждения и намерения подчинены этой главной цели, ради которой вы должны отказывать себе в удовольствиях, потому что они вредно сказываются на вашей главной цели — учебе, на намерении стать активными участниками строительства новой жизни, вы должны подчинить этой цели все остальные области своей деятельности и своего бытия. Государство пока еще слишком бедно, чтобы взять на себя материальную помощь вам, воспитание детей и обеспечение родителей. Поэтому наш совет — воздержание!».
Именно после большевистского путча получили развитие плебейские доктрины «бескрылого эроса» и «крылатого эроса»: согласно первой, любовь — инстинктивная потребность, как голод или жажда, как необходимость в «стакане воды» — она должна удовлетворяться безо всяких условностей; согласно второй, любовь — свободная птица, пьющая нектар с разных цветов, поэтому не следует выделять пару из стаи, утверждать исключительность человеческой любви, продолжительную привязанность к любимому человеку.
Вот вам тема бестселлера: любовь и революция, «революционизация любви». Что там утопии и сатиры?.. Найдись подвижник, собери он все постреволюционные проекты, плоды коммунистических изысков на тему «половой проблемы», то-то была бы книга!..
А ведь было всё — вплоть до проектов декретов о «национализации» женщин. Вот несколько выдержек из них:
С 1 марта 1938 года отменяется право частного владения женщинами в возрасте от 17 до 32 лет.
После 18-летнего возраста всякая девица объявляется государственной собственностью.
Всякая девица, достигшая 18-летнего возраста и не вышедшая замуж, обязана под страхом строгого взыскания и наказания зарегистрироваться в бюро «Свободной любви»...
Мужчинам в возрасте от 19 до 50 лет предоставляется право выбора женщин, записавшихся в бюро даже без согласия на то последних.
Нужно учиться у природы — она не знает усложнений.
Так что у взявших власть было желание национализировать (иными словами — присвоить) не только фабрики и земли...
Патологическая эротика русской революции наиболее глубоко осознана поэтами Серебряного века, особенно Белым и Блоком, приписавшим ей хлыстовскую, садомазохистскую стихийность, безумие, маниакальность, одержимость. Я написал «осознана», но на самом деле поэты, захваченные революционным вихрем, скорее подсознательно чувствовали, чем рационально осмысливали ее суть, — тем достовернее их зарисовки, картины, «метаморфозы»...
Пусть Залкинд и иже с ним — давно забытые мастодонты. Но что писали о любви во времена не столь отдаленные? Сказать, что ничего не писали, было бы опрометчивым, хотя большая часть написанного — примитивный идеологизированный лепет, который тошно читать. Вот, скажем, «перлы» из  С а м о г о  в ы с о к о г о  ч у в с т в а, 1984 год (!):
В классово-антагонистическом обществе любовь часто подвергается серьезным испытаниям из-за вечной борьбы за существование, материальной нужды, социально обусловленного извращения отношений. Классовый характер социальных отношений в антагонистическом обществе сказывается на проявлениях любви, ибо она, как явление духовное, нравственное и социальное, подвержена влиянию всей общественной жизни. Общечеловеческое содержание проявляется в любви через социально-классовое: «дело в объективной логике классовых отношений в делах любви», — отмечал В. И. Ленин. Личная свобода в любви всегда связана с общественной необходимостью, с критериями нравственного поведения личности. Однако признание этой связи в категорической форме является ошибочным, ибо ее конкретное проявление не непосредственное, а глубоко опосредованное множеством различных факторов. Отрицательное проявление этой связи в буржуазном обществе, в частности, нашло выражение в определении буржуазными теоретиками любви как идеализированной страсти, источником которой является половое влечение. Их проповедь таких «стилей жизни», как «пробное сожительство», «незарегистрированный брак» вплоть до «уравнения в правах различных типов семейного сожительства» является по существу проповедью аморализма.
Нравственные мотивы создания семьи при социализме совершенно иные, чем в буржуазном обществе.
Основной, наряду с нормами коммунистической нравственности, и не единственный мотив для заключения и сохранения брака в социалистическом обществе — любовь.
Социализм создает условия для брака по любви, для существования полнокровной семьи. Эти условия возрастают с дальнейшим совершенствованием развитого социализма на пути к коммунизму.
Это-то при катастрофическом состоянии «полнокровной» семьи, неустроенности быта, ужасающих условиях труда, полной деморализации общества, тотальном пьянстве, сотнях тысяч беспризорных детей, всеобщей нищете... «Нравственные мотивы создания семьи при социализме совершенно иные...». Видимо, там семьи создаются вследствие ненависти...
Конечно, формы вульгаризации, примитивизации любви, ее огосударствления или «приведения к присяге», приведения в состояние «под ружье» не оставались постоянными, но сущность и цели процесса «контроля любви» оставались прежними. Вот, например, понимание «женственности» автором статьи в сборнике  Л ю б о в ь, с е м ь я, д е т и  (это уже шестидесятые годы):
Женщина, которая не ищет опоры в мужчине, женщина, которая перестала быть слабым полом и во внутренней силе не уступает мужчине, — этим новым и привлекательным качеством одарила женщину Октябрьская революция.
Далее автор восклицает:
Вот та новая «вечная женственность», о которой будут слагать стихи и поэмы!
Мы видим, что «вечная женственность», рожденная революцией, не только утратила свойства «слабого пола», но и пола вообще, приобретя бесполые черты стойкости, независимости и решительности.
Кстати, о таких женщинах слагали поэмы не только певцы стали и бетона. У Саши Черного, сатирика начала века, нахожу:

Как наполненные ведра,
Растопыренные бюсты
Проплывают без конца —
И опять зады и бедра...
Но над ними — будь им пусто! —
Ни единого лица!

Еще о «стихах и поэмах». Как и сам феномен любви, любовная лирика многие годы подвергалась самым настоящим гонениям.
Ю. Рюриков:
Каких-нибудь 30—35 лет назад были чуть ли не гонения на любовную лирику. Интимная, камерная, презрительно говорили о ней ревнители глыб и монолитов. Нашлись даже критики, которые делали на этот счет исключительно смелые заявления. В противоположность классике, четко формулировали они, которая изображала действительность через семью, через личную жизнь людей, на¬ша литература рисует действительность через коллектив, через общественную жизнь.
Третируя любовь как мелкую тему, они неожиданно смыкались не с кем-нибудь, а с мещанами, которые сводят любовь к мышиному чувствицу, необязательному приложению к семейной жизни. Пренебрегая естественными чувствами человека, они рассекали на две половины саму его природу и раздували одну в ущерб другой, стремились атрофировать, парализовать гигантскую часть человеческой натуры. Все это, конечно, вело к искажению человека, его самосознания — и сознания вообще, и самой жизни.
Кстати, большая часть книг «красных» профессоров, всех этих лисовских, семеновых, соловьевых и иже с ними, по большому счету, является наследием все тех же залкиндов: любовь в свете трудов «основоположников» и партийных съездов («В большом ряду дел и забот партии есть, была и будет борьба за семейные устои» — да, да, именно так: борьба); анафемы, наложенные на «буржуазный» брак и семью («Вседозволенность между полами, усердно рекламируемая средствами буржуазной информации, привела к массовому распространению порнографии, цинизма и садизма. Не случайно печальным итогом «сексуальной революции» явилось крушение в человеке личностного начала, потеря достоинства, совести и порядочности»); лицемерие и ханжество («Служба знакомств»: «за» и «против»» — что уж там до «публичных домов» и «розовых» кварта¬лов? Оказывается, служба знакомств «поневоле ставит людей в унизительное положение», «всё открыто, всё наружу», «а любви нужна тайна, прямолинейность угнетает и сковывает ее»...). Даже брачные объявления настораживают наших ретивых: «нет души в этих объявлениях», «только реклама своих достоинств и непомерные требования...»; философия и этика любви, смонтированная из инфантильных и дремучих писем в «Комсомольскую правду» и материалов диспутов в партийных школах... Конечно, всей этой армаде «профессионалов» от любви необходим был «железный занавес», защищавший их от «тлетворных» влияний Фрейда, Юнга, Фромма, Райха, Альберони, Аккерман, Гильдебранда, Компорта, Яффе и Фенвика, Бейнса, Берна...
Оказывается, любовь бывает пяти видов: первобытнообщинная, рабовладельческая, феодальная, капиталистическая и коммунистическая. Такой, например, ее видит один из наших философов, некто В. Чертков. В диалоге  О  л ю б в и  читаем: «Люди любят в зависимости от особенностей своего общества», «в каждом обществе люди любят на свой манер». Вульгаризаторское выведение форм любви из форм общества (на таком выведении настаивает наш философ) — вполне в духе утопии — ведет к противопоставлению нашей и не-нашей любви:
В эксплуататорском обществе расхождение чувства и разума чаще всего является результатом несовместимости личных склонностей, симпатий и внешнего, господствующего и порабощающего человека, — экономических и всяких иных посторонних соображений. Те же расхождения чувства и разума, которые встречаются у советских людей, качественно иные, они существуют в сфере непосредственно человеческих отношений.
Впрочем, нашими и не-нашими оказывается не только любовь, но и ревность. Там ревность носит чисто имущественный, экономический характер, наша — «всегда есть момент соревнования»:
В эксплуататорском обществе ревность выражала оскорбленное чувство собственного достоинства мужчины не только как мужа, но и как главы семейства и даже как члена общества.
Неверная жена может принести в семью чужих детей, и тогда все имущество семьи может перейти по наследству к чужим людям.
Наша ревность — чувство передовое, возвышающее, способствующее саморазвитию: «Если любимая особенно пристально посмотрела на другого», не следует паниковать — просто необходимо «поучиться у него», «самому быть еще более привлекательным», «прибегать не к ножам и вилкам, как это иногда бывает, а к самокритике»...
Читатель, не надо улыбаться — дальше больше. Дальше разбирается животрепещущий вопрос: «Кого любить?»...
Ю. Рюриков:
Одна из глав книги демонстративно называется «Кого любить?», другая — «Еще раз о том, кого любить», и в этих главах автор всерьез выясняет, кого и за что «надо» любить, а кого и за что «не надо». «Если труд, — пишет он, — созидание коммунистического общества является главным в жизни нашего народа и каждого из нас, то этим в конечном счете определяется многое — я не говорю: все — в вопросе, кого любить, а кого не любить».
Вопрос, таким образом, предельно прост. «Не надо» любить, видимо, отстающих в труде, общественно инертных, а также и бюрократов. Автор, во всяком случае, прямо и без тени улыбки заявляет: «Трудно любить того, кто, к примеру, барски высокомерен с окружающими, на работе пренебрежителен с подчиненными».
Прост, как спичка, и вопрос о том, кого «надо» любить. «Пусть и пародийно звучат слова «полюблю новатора, брошу консерватора», — пишет В. Чертков, — но и в них отражена серьезная истина нашего времени: творческое отношение к жизни есть для советского человека самая благородная и чарующая черта!». И эта чарующая черта «определяет, кого надо любить (нова¬тора? — Ю. Р.), а кого не надо (консерватора? — Ю. Р.).
Чуть ли не с вековым опозданием взявшись за сексуальное просвещение своего народа, наши начали с «разоблачения» половой этики и половых отношений «в условиях капиталистического строя». Мол, там сексуальная свобода оборачивается сексуальным отчуждением, уравнивание сексуальных прав мужчин и женщин — обесцениванием их отношений, «сексуальная революция» — сексуальным спортом...
Даже цитаты из тамошних авторов подбирались специфические:
Теперь распространена разновидность секса не только без радости, но и вообще безо всякого удовольствия, своего рода сексуальный спорт; вступают в соитие, как будто садятся на мотоцикл.
Эссе французского журналиста Г. Тибона называлось «Торжище эротизма». Мы свою статью озаглавили «Таинства любви»...
После фиаско с еженедельником мы послали статью в ежемесячник, «журнал для семейного чтения», где ее тоже отвергли. На телефонный вопрос: «Почему?» — мне ответили: «У нас такой проблемы нет».
Долгое время статья пролежала в одном из теоретических изданий Академии наук. Она обросла научным аппаратом, ссылками на авторитеты и зарубежную периодику. Заголовок ее теперь гласил «О роли секса в современном мире. Опыт социологического рассмотрения». Затем настала очередь литературно-художественного и общественно-политического журнала. Научный аппарат, естественно, пришлось убрать, название снова заменить. Место общих выкладок заняли личные наблюдения.
Шли годы. Наша дочь вышла замуж, родила нам внука, а статья, предназначенная для ее просвещения, продолжала кочевать по редакциям.
Я имел неосторожность, — пишет далее автор, — согласиться прочитать лекцию на тему, «интересующую всех» (учитывая при этом, что социалистическая свобода не разрешает употреблять слов типа «оргазм», вымаранного одной из редакций в вышеупомянутой статье):
Общий интерес и готовность к общему разговору — вещи разные. Я это понял, войдя в переполненный лекционный зал. Вместо обычного гудения голосов меня встретила тишина. Присутствующие (медицинский персонал санаториев и школьные учителя) смотрели прямо перед собой, не замечая друг друга. Перед лекцией всегда волнуешься, тут же меня прямо-таки бросило в жар: бог мой, ведь я буду громогласно говорить о «стыдных» вещах, о которых принято молчать, которыми и с близким-то человеком делятся намеками. Я поддался общему настроению, и это предопределило про¬вал. Я вещал металлическим голосом, стараясь как можно ближе держаться опубликованного текста, говорил эвфемизмами, тщательно избегая специальных терминов, подобных тому, что нам вычеркнули в верстке статьи. Остроты застревали в горле, а если их ненароком удавалось произнести, они повисали в воздухе: никто не улыбался. Когда я закончил, никто не хлопал, вопросов не было, и после благодарственных слов председателя публику словно сдуло. Потом меня утешали тем, что время подобных лекций еще не пришло, аудитория, мол, не подготовлена. Я считал, что неподготовленным прежде всего был докладчик.
В стране, где напрочь отсутствовало сексуальное просвещение народа, где искусство любви находилось в пещерном состоянии, где изымались из библиотек, замалчивались или подвергались остракизму книги Крафт-Эбинга, Роледера, Блоха, Молля, Фореля, Хиршфельда, ван де Велде, Гизе, Эллиса, Кинзи, Мастерса и Джонсон, Стоун, Фрейда, Райха, Ференци, где практически не существовала сексология и где практиковался, главным образом, «мужицкий секс», в такой стране в  С е к р е т а х  а м у р а  можно было прочесть, что на Западе наблюдается настоящий «кризис любви», царят расчеты, корысть, поиски выгодной партии, еще — «подавленность, чрезмерная раздражительность, беспричинный страх, боязнь одиночества и комплексы неполноценности», что «вера в семью подорвана», царит «циничное отношение к женщине, нечистоплотность в отношениях юношей и девушек», что молодежь сплошь неграмотна и читает только порножурналы, в лучшем случае — «Плейбоя», что главное для девушки — познакомиться с настоящим плейбоем («Ведь это же воспоминания на целые годы! И как будут умирать от зависти все подруги!»). Подобными враками заполнена вся книга. Особенное возмущение автора вызвали, как нетрудно догадаться, брачные конторы, брачные объявления в газетах, любовные гороскопы и чтение молодежью «липкой» литературы. Конечно, самая «липкая» — белоэмигрантская:
В числе «бестселлеров» почетное место занимает и роман небезызвестного белоэмигрантского писателя Набокова «Лолита». Это история рано созревшей двенадцатилетней девочки, ее связей с мужчинами и переживаний. На Западе даже возник термин «лолитизм», обозначающий преждевременную сексуальную зрелость.
Эта смесь патологии и порнографии вызвала бурю восторгов, не желающих отставать от моды критиков. Захлебываясь от восхищения, они писали о «тончайшем проникновении в душу женщины-ребенка», об «остроте проблематики», «богатстве литературной палитры» и бог знает еще о чем. От всего этого хора похвал книга не стала менее омерзительной. Что касается проблематики, то людей, занятых ежедневными заботами о хлебе насущном, вряд ли волнует вопрос «чрезмерно раннего полового созревания девочки».
Послушаем нашего моралиста:
И бойкие авторы строчат книги вроде «Как любит француженка». За 12 марок 50 пфеннигов вы овладеете секретами интимных отношений, которые навсегда привяжут к вам сердце избранника. Мужчине достаточно истратить 8 марок, и он получит последнее издание «справочника» (!), называющегося «Приласкай меня», откуда можно почерпнуть свыше 400 советов, обеспечивающих семейной жизни дружескую привязанность, постоянство и прочность союза.
Социологи утверждают, что это явление обусловлено той же причиной, что ведет американцев в кабинеты психоаналитиков: неуверенность в завтрашнем дне.
А один из психоаналитиков сделал еще более печальные выводы: «Клиенты этих шарлатанов не только наивны... Они на пути к сумасшествию».
Эта глава может показаться читателю смешной. Но если вдуматься, представить себе, сколько судеб искалечено этими большими и малыми мошенниками, становится страшно. И приведенные нами примеры наглядно показывают, как в капиталистическом обществе превращаются в товар мечты, надежды, вера в счастье.
Или такой перл: некий журналист Освальд Колле объездил много стран, изучая взгляды молодежи на любовь. Конечно, он не узрел ничего отрадного, пока не оказался в стране социалистической, Венгрии:
Взволнованный всем увиденным и услышанным там, Колле воскликнул: «Я приехал сюда из Швейцарии. Для этого мне пришлось перебраться через Альпы. Но расстояние, отделяющее западный мир от иного, гораздо больше, чем какие-то горы!».
Далее следует комментарий автора:
Если бы журналист задался целью увидеть настоящие чувства, большую любовь, красоту человека в странах Запада, он, несомненно, нашел бы все это в фабричных поселках, в бесконечных кварталах «домов для сдачи квартир внаем», на собраниях рабочих молодежных организаций, и здесь он встретил бы людей, у которых есть настоящие идеалы, где только совместная борьба за них и дает любящим сердцам истинное счастье.
Или еще такая вот «клубничка»:
Человек, который готов уступить свою невесту за теплое местечко, — это находка для капиталиста. Такой-то уж никогда не станет бунтовать. Девушка, выше всего на свете ставящая возможность провести вечер или ночь в «избранном обществе», будет послушной рабой людей этого общества и на службе.
Полуидиоту, которому ничего в жизни не нужно, кроме увеличения «коллекции девушек», уж наверняка в голову не придет задумываться о каких бы то ни было социальных несправедливостях.
Человек, грязный морально, неопасен для власть имущих, ибо он без сожаления расстанется с любыми моральными ценностями во имя наживы, карьеры, наконец, «спокойной жизни».
Мы привели доводы тех, кто считает: любви на Западе нет и не может быть, — и доводы их противников. Думаем, что читатель согласится с нашим доводом: любовь живет и будет жить вечно. Сейчас там, на Западе, у нее очень много врагов, как у всякого подлинно человеческого чувства доброты, сознания собственного достоинства, солидарности. Но любовь, как и другие светлые чувства, непобедима.
Ярким свидетельством отношения наших к любви является отсутствие этого понятия в словнике БСЭ, этой самой одиозной энциклопедии в мире. Вначале его чисто по-фрейдовски «вытеснили в бессознательное» — забыли, затем «вспомнили» и в конечном счете — «зарезали»...
Не говоря уж о том, что слово «секс» было многие десятилетия под запретом, опасной стала и тема любви, практически изъятая из обращения в годы сталинского террора. Даже в годы «оттепели» немногие смельчаки обращались к ней. Достаточно сказать, что в шестидесятые-семидесятые годы в СССР изданы лишь три довольно поверхностные и «беззубые» книги на эту тему *.
Даже медицинско-сексологическая тематика находилась под запретом вплоть до восьмидесятых годов. Г. С. Васильченко — единственный в стране доктор наук, защитивший тогда диссертацию по сексологии (1980 г.) и позже издавший  О б щ у ю  с е к с о п а т о л о г и ю. Здесь можно упомянуть еще работы С. И. Голода и И. С. Кона, публикация которых стала возможна лишь благодаря многочисленным реверансам и уходам от «острых» вопросов пола...
Это же надо: даже Ю. Давыдов пишет свою  Э т и к у  л ю б в и  и поносит, поносит, поносит... мешает с грязью всю интеллектуальную элиту Запада — от Шопенгауэра и Ницше до Сартра и Камю...
Что тут говорить, если даже уважаемые наши профессора, пытавшиеся «внедрить» сексуальную культуру на широких просторах страны, «где так вольно дышит человек», не могли себе позволить вольность не испачкать грязью «альма матер» — буржуазную культуру, взрастившую сексологию как науку.
И. Кон:
Попытки задержать развитие научной сексологии — буквально каждое новое слово в этой области принималось буржуазным обществом в штыки (да, да, не нашим — буржуазным!) — создавали во¬круг нее атмосферу сенсации и скандала и способствовали ее популяризации чаще всего в уродливых формах полузнания, запретной информации из-под полы (это-то — из подворотни, где и секса-то нет!).
Общество, где человек является прежде всего средством производства, неизбежно порождает репрессивную половую мораль (у нас, подразумевается, — освобождающую). «Потребительское общество» подрывает эту репрессию, но одновременно низводит сексуальность до уровня развлечения.
Буржуазная половая мораль находится в глубочайшем кризисе (подразумевается, наша — в состоянии расцвета!).
...Официальная буржуазная мораль постепенно сводится к правилу: делайте, что хотите, но не говорите об этом вслух.
...Невозможно сексом компенсировать пустоту и бездуховность жизни. Здесь и обнаруживается «неполноценность» общества, основанного на конкуренции, эгоизме, равнодушии (подразумеваются полнота и духовность «полноценного» общества, изничтожившего носителей конкуренции — интеллигенцию, «кулаков», собственных политических противников).
И — уже прямым текстом:

Новая, коммунистическая мораль, которая одинаково решительно отвергает и иррациональные табу, и безответственный сексуальный анархизм, сейчас утверждается в странах социализма.
К. Василев (Болгария):
При капитализме интимные чувства людей во многих случаях скованны. Брак становится торговой или денежной сделкой. У женщины возможности выбора ограниченны. Она часто бывает вынуждена подавлять в себе волнение любви. Освобождение чувств людей — дело революции.
В прогрессирующем отрицании любви современный буржуазный Запад породил теоретические обоснования ее невозможности и практические формы ее уничтожения (это о Западе, где исследованиям природы любви и созданию основ крепкой семьи посвящена львиная доля всех мировых исследований).
Экзистенциализм утверждает невозможность любви, ссылаясь на прирожденную свободу человека (это о философии, всецело посвященной человеку, его достоинству и счастью).
В условиях социалистического общества мужчина и женщина естественно и закономерно становятся истинны¬ми друзьями, товарищами. Они живут и творят, вдохновленные одной и той же революционной программой. Ликвидация векового антагонизма в обществе открывает больший простор для конкретного проявления свободной воли всех трудящихся на широкой социальной основе. Это является утверждением и их действительного политического равноправия.
А. Гулыга:
Деградация половой жизни — болезнь всей буржуазной цивилизации XX столетия, и тоталитарных, и демократических ее форм.
Прогресс в условиях капитализма всегда оплачивается дорогой ценой... Формы брака и общения полов в буржуазном смысле уже не дают удовлетворения.
В условиях капиталистического строя этот процесс [речь идет о равенстве ролей мужчины и женщины] принимает подчас уродливую форму. Сексуальная революция оборачивается сексуальным отчуждением.
Форма половых отношений в антагонистическом обществе всегда была в достаточной мере уродлива.
Написано это не при Сталине и даже не при Хрущеве, а в 1980 (!) году, когда, казалось бы, в «Азбуке для двоих» уже можно было обойтись без дежурных поклепов и ритуальных цитат «классиков», написано с претензией «смотреть в корень» — человеком, действительно много сделавшим для разрушения философских табу, автором статьи «Таинства любви», которую отфутболивали многие редакции, человеком, лично испытавшим, как «прогресс в условиях социализма» встречал его работы и лекции:
...Мы с женой написали эту статью по заданию одного столичного еженедельника, имеющего обыкновение публиковать дискуссионные материалы из зарубежной прессы, сопровождая их изложением научной точки зрения советских ученых. Написали, не столько руководствуясь собственным многолетним супружеским опытом, сколько знанием специальной литературы, имея в виду в первую очередь интересы подрастающего поколения: у нас подрастала дочь.
Чего можно было ждать от остальных, если тот же А. В. Гулыга, человек, которого трудно винить в слепоте, в 1973 г. (тоже никто не тянул за язык!) следующим образом сравнивал их и нас:
В развитом социалистическом обществе общение полов осуществляется в рамках устойчивого, заключаемого по любви брака при полной интимности отношений. Вступающие в сексуальную жизнь приобретают необходимые знания из области физиологии, гигиены и психологии — здесь не может быть места ни предрассудкам, ни ханжеству.
Трагедия нынешней ломки буржуазной половой нравственности состоит в том, что она происходит в условиях экономического и политического господства буржуазии и движется в отчужденных формах. Отсюда все те гримасы и уродства, о которых было сказано выше. Как массовое явление, они отпадут с исчезновением социальной дисгармонии.
Подавленный в условиях буржуазного общества растущей дороговизной, неспособностью содержать семью, оглушенный нервными перегрузками (не только на работе, но и в так называемое «свободное время»: автомобиль, спиртные напитки, телевизор, — за все это расплачиваются не только деньгами, но и нервами), растерянный под натиском сексуальных раздражителей мужчина пасует перед новыми устремлениями женщины и выбирает облегченный, пассивный вариант сексуального поведения.
Хотелось бы спросить нашего философа, где могли приобретать «необходимые знания» «вступающие в сексуальную жизнь» «в развитом социалистическом обществе», в котором футболилась его же статья «Таинства любви»? Вообще хороша философия, пекущаяся об деэротизации традиционных отношений в области пола там и констатирующая полную гармонию, отсутствие «предрассудков и ханжества» здесь. Хороша философия, где из страны сексуального невежества покровительственно похлопывают по плечу супругов В. Мастерса и В. Джонсон и дают такой комментарий их практике, кстати, весьма распространенной в США:
Пример клиники Мастерса и Джонсон говорит о том, что даже в условиях господства отчуждения возможно личное ему противостояние.
Даже у В. А. Сухомлинского (К н и г а  о  л ю б в и) нравственная и эмоциональная основа любви — высокая жизненная цель. Какая? — «Борьба за построение коммунизма»...
Если отношение к женщине — этическая характеристика общества, то что мы сотворили с ней в этой «борьбе»? Если счастье женщины — мера качества социума, то ткните пальцем в карту — покажите место на земле, где женщина перетерпела столько горя, унижений, страхов, побоев, расчеловечивающего непосильного труда, вынесла столько абортов, болезней, депрессий, столько предательств и измен, нищеты...
Все наши «достижения» по части разрушения семьи, насилия в семье, детской безнадзорности, половой распущенности и т. д. беспрецедентны для современного общества. Несколько штрихов: в современной России за один год мужья и сожители убивают 12 000 (!) женщин; 80 % всех насилий над женщиной происходит в семье, причем практически во всех слоях общества; количество беспризорных детей сравнимо с ситуацией после революции и Второй мировой войны; условия содержания женщин в тюрьмах и колониях убивают «женственность», раздавливают личность и достоинство «слабого пола»; женщины-заключенные лишены элементарных средств личной гигиены и т. д., и т. п.
Жизнь непобедима. Ни умерщвление плоти, ни изгнание Эроса, ни подавление либидо, ни всеобъемлющая тоталитаризация не способны истребить движение жизни, погасить пламя... «Я знаю пламя, тоскующее в разделенности тел...».
Христианский целибат, монастыри, утопическая регламентация, коммунистическое вмешательство в личную жизнь, подчинение чувств доктрине, «огосударствление любви» единственным своим результатом имели лицемерие, ложь, извращения, деформацию половых отношений, абортивность самоей любви... Все мы, увы, жертвы такого аборта...


Рецензии